Туман: Слепые блуждания

      Когда остальные члены отряда прилетают к окончившим этот небольшой спектакль подросткам, Цзиньи коленом вдавливает в землю голову дёргающегося Су Ше, зафиксировав руками его скованные запястья, а сидящий на ногах арестованного Сычжуй вводит снотворное. Бросив подозрительный взгляд на ещё балансирующую на грани сна и бодрствования шестёрку старейшин, Сичэнь с помощью ци создаёт на своей ладони надпись: «Отлично сработано, ребята» — те улыбаются.       — На сколько хватит дозы? — интересуется Ваньинь.       — Часов на восемь: препарат сильный.       — Хорошо. — кивает Сичэнь — Сычжуй, Мэн Яо, доставьте преступника в полицию.       Девушка в лёгком удивлении вскидывает бровь и уже собирается задать вопрос, но, покосившись на Су Ше, решает промолчать. Сычжуй и Мэн Яо поднимают окончательно обмякшего адепта, подхватывая один за плечи, другой за ноги и улетают на мечах в сторону городских высоток, а оставшиеся члены отряда продолжают обход озера. Ваньинь задумчиво смотрит на подростков, но всё же решает, что, даже если их обогнать, эти, надо признать, совсем не глупые адепты и сами догадаются, о чём пойдёт разговор и заподозрят неладное в желании девушки посекретничать, поэтому озвучивает свои мысли при них:       — Местная полиция ведь проворачивает что-то по-тёмному. — в конце концов, это стоит знать всем участникам заговора.       — А поподробнее? — не упускает возможности Цзиньи.       Ваньинь рассказывает, что успела узнать о Сюэ Чэнмэе после чего возвращается к своему вопросу:       — Так вот, Сичэнь, ты уверен, что когда мы вернёмся за этой старейшинской шавкой, не выяснится, что её уже сдали хозяевам?       — Полиция замешана в каких-то аферах, вот только с Сюэ Чэнмэем, а через него мы выходим на Великого Консерватора…       — Чего-о?! — вырывается у Жуланя.       И в этот момент Инь жалеет, что не попыталась поговорить с Сичэнем наедине. Но пока он объясняет ситуацию, к счастью, умолчав о странном номере с демоническим смайликом, она понимает: жалеть поздно да и не факт, что вообще нужно, — можно только ещё раз подчеркнуть, насколько всё серьёзно, и надеяться на благоразумие адептов. В конце концов, она сама не далее как пять минут назад признала, что мозг у этих мальчишек удачно в голову вставлен. К тому же, Ваньинь тоже страдает привычкой рубить с плеча, но смогла же адаптироваться. Да, во многом благодаря Черно-Бурому Лису, но ведь и им есть кому помочь. Дождавшись, когда Цзеу-Цзюнь договорит, она замечает:       — Эта догадка ещё не проверена. И все наши планы накроются медным тазом, если сболтнуть о ней, когда услышать может кто бы то ни было ещё, кроме нас, Мэн Яо и Сычжуя.       — Итак, мы выходим на Великого Консерватора, но не на тех, кто сегодня подослал к тебе, Ваньинь, адепта Су Ше, а они с бывшим регентом заодно только когда дело касается правил или нападок на неугодных. Среди старейшин ведь нет настоящего единства: каждый пытается урвать себе побольше власти, так что интриги мелких группировок и отдельных индивидов друг против друга в порядке вещей.       Инь оголяет острые зубки в предвкушающем оскале:       — Для нас это уйма возможностей.       — После того как мы вернёмся с состязания лучников, я подброшу им кое-какие награды. — заговорщически подмигивает ей глава — Специально в маленьком количестве, чтобы хватило только на избранных. Можете быть уверены, в попытках доказать чужую недостойность нам и напрямую, и через наши шпионские устройства на блюдечке поднесут превеликое множество крайне любопытных сведений.       — И клеветы, в которой можно будет уличить? — сощуривается заклинательница.       — Конечно.       Цзиньи и Жулань злорадно хихикают в кулачки. А Инь решает перейти к более злободневной теме:       — Ладно, как насчёт озера: кто-то успел что-нибудь заметить?       — Я видел тени тварей на глубине, когда пролетал над водой. — отзывается Цзиньи.       — Как они выглядели? Похожи на человеческие?       — Я не разглядел детали: все мысли были о том, как поймать Су Ше. — морщится подросток — Но на людей вроде не особо похожи.       — Тогда мы рассмотрим их поподробнее сейчас. — Нефрит встаёт на меч — Молодец, что нашёл наводку, Цзиньи.       Пролетев немного над спокойной поверхностью озера, заклинательница замечает те самые тени, тёмные, гибкие и уж точно совершенно не похожие на людей.       — Я нашла, их здесь много. — сигнализирует она остальным.       В ответ с разных концов озера раздаются голоса:       — Аналогично.       — У меня тоже овердохуя.       — И тут та же фигня. И, кстати, мне кажется или они то вытягиваются, то укорачиваются, то растут, то уменьшаются?       — Не кажется. — напряжённо произносит Цзеу-Цзюнь, а затем командует — Летим к середине озера. И, пожалуйста, постарайтесь не приближаться к воде больше чем на метр-полтора.       Слетаясь, заклинатели видят, как темнота под водой начинает постепенно уплотняться, сливаясь из уймы разрозненных теней в одну сплошную. Ваньинь всё больше хмурится. Сичэнь, видимо, заподозривший то же, что и она, просит:       — Ваньинь, попробуй-ка погрузить что-нибудь в воду.       — Сейчас.       Слетав за большим камнем, заклинательница опускает его всё глубже, левитируя с помощью духовной энергии. Вдруг сокрушительная сила выхватывает его, обмораживая меридианы чернотой, и стремительно утаскивает. Инь пробует снова подцепить камень, но он словно растворился. Так она и думала.       — Камень утянуло. Не вырвали руками, а именно утянуло что-то тёмное, как в водоворот, поле чего он бесследно исчез.       На её слова Сичэнь хмурится, а адепты переглядываются. Заклинатели решают пока дождаться Мэн Яо и Сычжуя. В тот момент, когда они уже подлетают к берегу, сзади раздаётся звонкий крик:       — Хэй, мы вернулись — сейчас присоединимся к вам!       Обернувшись, Инь видит приближающиеся фигуры и кричит им:       — Держитесь подальше от воды! В озере бездонный омут!       — Бездонный омут?! — округляет глаза Мэн Яо — Но как такое возможно?       Он машинально долетает до берега и спрыгивает с меча, продолжая экспрессивно говорить:       — В Цайи же все с пелёнок имеют дело с водой немногим меньше чем в Пристани Лотоса — утопленники или, тем более, кораблекрушения здесь редкость. Ты уверена, что не ошибаешься?       — Его пригнали сюда искусственно. — поясняет заклинательница с кривой ухмылкой — Наверняка ещё один подарочек от Сюэ Чэнмэя.       — Логичное предположение, и всё же, пока мы не проведём расследование, не стоит спешить с выводами, иначе можно упустить другую не менее серьёзную угрозу. — замечает Цзеу-Цзюнь.       — Но что нам делать сейчас? — с тревогой спрашивает Сычжуй — Как мы из этого огромного озера вычерпаем воду до последней капли? И куда денем её на те несколько лет, в течение которых дно должно будет находиться под прямым воздействием солнечных лучей?       — Едва ли это вообще возможно. — качает головой Мэн Яо.       — Может, попробуем использовать талисманы усмирения тёмной сущности? — предлагает Сычжуй.       — Мысль неплохая, — задумчиво отзывается Сичэнь — но, во-первых, таких талисманов потребуются сотни, если не тысячи, во-вторых, их одних всё равно будет мало — это подойдёт только в дополнение к основному способу запечатывания.       — Но не оставлять же нам его так! — повышает голос Жулань — И не подбрасывать же другим!       И тут у заклинательницы появляется идея:       — А кто сказал, что, перетащив эту дрянь в другое место, мы должные её бросить и пойти пить чай?       — Я согласен. — оживляется Сичэнь — В первую очередь нам стоит переправить бездонный омут подальше от людей. Помните лесное озеро неподалёку от послужившей пристанищем Сюэ Чэнмэю заброшенной деревеньки? Оно достаточно большое, чтобы эта воронка туда поместилась.       Перемещать бездонный омут тяжело. Сперва Ваньинь то и дело досадливо кусает внутреннюю сторону щеки, в очередной раз запутавшись, куда и как направлять ци, и исключительно благодаря предупреждающе сжимающему её руку Сичэню не расходует весь резерв за пять секунд, чувствуя, что её сил катастрофически мало. На лбу быстро выступает испарина, тело немеет, меридианы дёргаются, Инь не видит ничего вокруг: ни на миг не может перестать полностью концентрировать внимание на своей задаче. Неожиданно над ухом раздаётся шёпот Сичэня:       — Ваньинь, помнишь присланные Главой Цзян записи о тёмных заклинателях и техниках, которые они применяли? Я думаю, нам следует попробовать описанный там метод.       — Вот так просто взять и применить далеко не самую простую технику, которую мы никогда не изучали? Не думаю, что есть шансы на успех. — хотя если бы получилось, на неё эта дрянь отозвалась бы гораздо охотнее.       — Я хочу только совместить тёмную энергию со светлой, чтобы омут меньше сопротивлялся, иначе, боюсь, мы не сумеем благополучно перегнать его. К тому же, принцип у этой тёмной техники сходен со светлой — мы должны справиться.       — Если никто, даже из нашего отряда, не узнает, я согласна.       — Что ж, если ты так хочешь.       Тёмная энергия, кажется, появляется из ниоткуда и в то же время зарождается сразу везде, наполняя Инь чем-то пульсирующе-невесомым. Когда эта ци сплетается со светлой, та словно делается сильнее. Духовная энергия плещет по всем без остатка меридианам, наполняет подрагивающей от возбуждения мощью, и наконец вырывается с болезненно и в тоже время приятно глубокой вспышкой Золотого Ядра безудержным потоком точно в цель, оставляя после себя сладковатое послевкусие во всём теле. Теперь её плавно обволакивает и направляет нечто неведомое, безумно мощное и манящее. Сейчас, когда заклинательница ощущает это, последователи тёмного пути, сходившие с ума, но не с этой дороги больше не кажутся ей безвольными тупицами. И теперь заклинательница, наконец перестав трястись от напряжения и стресса, осознаёт, как же увлекательно перемещать бездонный омут. Даже он не может устоять перед зовущей аурой тьмы и больше не отталкивает их с Сичэнем силу, пропуская вместе с ней и светлую ци. Ваньинь теряется во времени, а потом вдруг обнаруживает себя посреди леса, далеко от города Цайи. Плечом к плечу с ней стоит белый как снег Цзеу-Цзюнь, придерживающий за руку осевшего на колено Мэн Яо, трио адептов сидит на земле, тяжело опираясь кто на ладони, кто на предплечья и жадно глотая воздух. Воронка бездонного омута чернеет в глубине спокойных на первый взгляд вод.       Восстановив дыхание, Нефрит предлагает подготовить талисманы. Все присоединяются по мере восстановления. На автомате выводя нужный символ, Инь всё прокручивает в голове настоящее знакомство с тёмной энергией и отчётливо понимает: этот раз будет далеко не последним. И в глубине души радуется своему открытию. Сичэнь тоже выглядит задумчивым, а через некоторое время его губ касается загадочная улыбка. Мэн Яо то и дело поглядывает на своего парня, но благоразумно решает повременить с вопросами. Тем временем Цзеу-Цзюнь, похоже, начинает думать о другом: его лицо делается более сосредоточенным, а затем он поднимает взгляд на заклинательницу и негромко произносит:       — Знаешь, бездонному омуту может повредить электричество. Но потребуется много молний и придётся направлять точно в центр воронки, причём достаточно глубоко.       Ваньинь охватывает предвкушающее волнение. Серьёзность того, что нужно сделать, немного пугает, но заклинательница соглашается без колебаний:       — Я знаю, как создать молнию и уже достаточно оправилась.       Саньду под ногами рассекает воздух так стремительно, что кажется, будто Ваньинь прорывается сквозь толщу воды. Бездонный омут приходит в движение, стоит незваной гостье спикировать к поверхности воды — в озере тотчас поднимается шторм, который даст фору всем тем, что Инь когда-либо видела на море. А дальше происходит нечто и вовсе неслыханное: множество длинных гибких щупалец вздымается над волнами в попытке ухватить нарушительницу спокойствия. Ваньинь чувствует, как её меч при этом кренит в сторону ближайшего… Да это гулева чёрная дыра на минималках! Заклинательница резким рывком набирает скорость пуще прежнего, чтобы скомпенсировать нездоровое притяжение, и лихо делает мёртвую петлю, уворачиваясь от попытки её оглушить, и сразу же выходит в штопор, прильнув к лезвию, не давая сбить себя с Саньду. Удержаться гораздо труднее, потому что приходится по возможности избегать опоры на острую часть клинка, но этот вызов делает всё даже интереснее. С бешеной скоростью захлопывавшаяся над головой ловушка из нескольких плотно прижавшихся друг к другу отростков тьмы остаётся позади.       Сделав бочку, чтобы снять часть щупалец с защиты основной воронки, Инь выигрывает несколько мгновений, чтобы метнуться на освободившееся место, попутно уклонившись от пары атак, и нанести первый удар. Даже вспоминать что-то нет нужды: азарт уже щёлкает вспыхивающими фиолетовыми искрами на кончиках пальцев, и А-Чэн просто отдаётся ему всей душой — с ладони срывается первая молния. И в ту же секунду одно из щупалец едва не сдавливает её рёбра — послав в него разряд, заклинательница делает быстрый бросок в сторону и мгновенно переходит в колокол Квочура, чтобы по инерции не влететь прямо в сужающееся кольцо другого. Вдруг несколько щупалец отстают от Ваньинь, и она периферическим зрением улавливает ловко выделывающего вокруг них сложные пируэты Сичэня. Вскоре к ним присоединяется Мэн Яо, отвлекая на себя ещё часть. Через пару минут после второй молнии сквозь шум уже практически валов и свист ветра в ушах совсем рядом слышатся звонкие голоса Жуланя и Цзиньи, выкрикивающие насмешки в адрес щупалец. Наверняка ещё и языки им показывают. Заклинательница делает иммельман, а когда выходит из него, проведя новую успешную атаку, краем глаза замечает белую форму Сычжуя. К этому моменту в глотку омута уже без устали сыплется дождь талисманов. С губ срывается тихий смех: Инь как никогда прежде чувствует себя частью команды.       Теперь не попадаться щупальцам становится не в пример легче, и А-Чэн, воспользовавшись возможностью, максимально приближается к центру бездонного омута, посылая ветвистые разряды электричества всё глубже. Постепенно это приносит свои плоды. Когда чернильная клякса под водой уже заметно расплывается и бледнеет, заклинательница, в плоском штопоре увернувшись от оставшихся на её долю щупалец, ещё немного сокращает расстояние до сердца твари и, бешено крутясь в движении в сантиметрах от этих юрких отростков, метко выпускает самую сильную свою молнию сразу из обеих ладоней на максимально возможную глубину. Но едва сияющее концентрированное электричество срывается с пальцев, Ваньинь утягивает назад, прямо навстречу выбивающему дух удару. В глазах моментально темнеет, и девушка лишь на миг успевает ощутить свободное падение, прежде чем потерять сознание.

***

      Когда Хуань видит, как его подруга падает прямо в воронку, начавшую — он готов поклясться — рассасываться раз в десять медленнее, его сердце стискивает ледяная рука. В следующий миг он уже летит следом, обгоняя ветер, не обращая внимания на прошивающие током искрящие от разрядов электричества брызги, холодея всякий раз, когда приходится терять время, чтобы выкрутиться из сжимающейся хватки очередного щупальца. Мир в эту минуту сужается до одной-единственной фигурки, кажущейся сейчас такой хрупкой, до мучительно медленно сокращающегося расстояния между ними.       Сичэнь может вдохнуть лишь когда, поднырнув под уже почти провалившуюся в пасть исчезающего омута Ваньинь, подхватывает её на руки. Тут же устроив девушку на своём плече, чтобы можно было удержать её одной рукой, он подхватывает Саньду и, чаркой Фролова уйдя от прицелившихся чёрных отростков, мчится со своей драгоценной ношей к берегу. Чуть только ступив на землю, он укладывает Инь себе на колени и осматривает её: наплескавшаяся на неё проводящая ток вода оставила много электрических ожогов, но все они несерьёзны, после трюков на Саньду на ладонях осталось несколько порезов, к счастью, совсем не глубоких, от удара проклятого щупальца по всей спине и затылку наливается гематома. За неимением лучшего Хуань запускает под основание растрепавшейся наэлектризованной косы всё ещё холодные руки и чуть-чуть прижимает их к месту удара.       — О, Небо, вы как?! — к ним со всех ног подбегает А-Яо — Родной, тебе чем-нибудь помочь?

***

      Приходит в себя Ваньинь лежащей на коленях у Лань Сичэня. Рядом сидит обнимающий своего парня за плечо Мэн Яо. Заклинательница мгновенно подрывается, но сразу же падает в раскрывшиеся навстречу объятия Нефрита. Тот осторожно удерживает её в сидячем положении, позволяя во всех подробностях рассмотреть прозрачное от поверхности до дна озеро, практически успокоившиеся волны которого перекидывают друг другу мёртвых рыб. Надо их убрать и похоронить, пока вонять не начали. А потом поселить сюда новых, чтоб экосистему не рушить.       — Как ты себя чувствуешь? — раздаётся над девушкой полный тревоги мелодичный голос.       — Жива, а остальное сейчас проверим.       Она тяжело поднимается на ноги и, справившись с накатившим головокружением, проходится туда-сюда вдоль берега, прислушиваясь к ощущениям. В целом, всё нормально. Онемевшие ожоги всего лишь отдаются усиливающимися при движении жжением и покалыванием, как после удара цзыдянем, только гораздо слабее… Не то чтобы Инь хоть раз получала цзыдянем, она просто… знает. Сичэнь касается её руки, посылая вопросительный взгляд, и девушка позволяет ему проверить свои меридианы.       — Борьба с бездонным омутом отняла у тебя много сил. — тихо произносит он, серьёзно глядя в глаза, — Я хотел бы поделиться с тобой энергией: мы не знаем, сколько в лесу нечисти, и если ты потеряешь сознание от истощения посреди охоты, наш отряд сильно ослабеет.       — Я понимаю. — Ваньинь немного жаль, что она оказалась недостаточно сильной, чтобы Нефриту сейчас не приходилось тратиться на неё, но попытайся она сейчас обойтись так, может и правда подставить всех.       Расслабившись от невесомого касания сильной руки и прилива напитывающей золотое ядро, вызывая приятный трепет где-то внутри меридиан прохладно-тёплой энергии, Ваньинь замечает вернувшихся подростков, только когда Сычжуй начинает говорить:       — Мы облетели лес сверху, видели следы пребывания здесь тварей, но не нашли какого-то конкретного места их концентрации. Похоже, нам придётся обойти это место полностью, используя талисманы горящего мрака.       — Если найдём подходящее для ловушки место, я могу попробовать начертить талисман, привлекающий духов. — подаёт голос заклинательница, подняв веки и осторожно забрав свою ладонь: духовной энергии у неё уже достаточно.       — Это тот, который пытался создать Вэй Усянь? — поднимает брови Мэн Яо — Он ведь получился нерабочим: энергия просто выплеснулась, устроив небольшой взрыв, неужели ты не знала?       Ваньинь дёргает уголком губ и спокойно объясняет:       — Знаю, разумеется, но случилось это из-за того, что светлая ци оказалась несовместима с талисманом — я хочу использовать тёмную. — от того, что она произносит это, в животе вспархивают бабочки.       — Я думаю, это вполне может сработать. — прикинув в уме особенности тёмной энергии и принцип действия талисмана, отзывается Сичэнь — Когда мы летали в деревню, я заметил одно подходящее место — если нет возражений, отправимся туда, как только разберёмся с рыбой.       Немного меньше чем через час заклинатели оказываются на небольшой поляне. Окинув её внимательным взглядом, Цзеу-Цзюнь подзывает остальных поближе к себе. Договорившись, кто где займёт позицию и какую роль на себя возьмёт, команда расходится по местам, а оставшаяся в центре поляны Инь, закусив губу от напряжения, принимается выводить кровью засмотренный до дыр за время экспериментов Вэй Усяня знак, наполняя его будоражащей душу энергией. После финального штриха она мгновенно отбегает к краю поляны и, затаив дыхание, оборачивается на своё творение, проверяя его энергетику, — спустя несколько ударов сердца взрывная волна так и не нокаутирует, а всплески ци более-менее успокаиваются, поэтому Ваньинь решается занять свою позицию.       Ожидание кажется жутко долгим, но в конце концов чутьё заклинательницы улавливает приближение тёмных сущностей, а острый взгляд замечает качающуюся вразнобой с ветром листву. Мышцы мгновенно напрягаются как натянутая тетива, готовые спружинить в любой момент, пальцы крепче обнимают рукоять Саньду. Ещё несколько минут постепенно закипающего в крови адреналина — и на поляну ступает первый лютый мертвец, так и не успевший начать разлагаться, а за ним с небольшими промежутками несколько десятков других, среди которых почти все сгнили наполовину, а то и больше, а некоторые и вовсе не обладают плотью.       Этот поток ещё не заканчивается, когда из-за густой листвы со свистом вылетает стрела Жуланя, вонзаясь в одного из наиболее сохранившихся мертвецов. Какого гуля?! Её жертва тут же делается неповоротливой из-за замедляющего талисмана, зато вся остальная нечисть, вмиг встрепенувшись заштормившим немёртвым морем, бросается в разные стороны — остальные заклинатели тотчас активируют окружающую поляну цепь духоотражательных талисманов. По воздуху разливается нежная мелодия флейты, заставляющая тварей немного поубавить агрессию. Вскоре её подхватывает гуцинь. А между тем из-за редута, устроенного наверху обрыва, которым с одной стороны заканчивается поляна, вылетает меч Цзиньи, сходу вспарывая глотку одному из недошедших до талисмана мертвецов. А потом пикирует на другого, но тот уходит с траектории атаки. Тогда клинок, перевернувшись в воздухе устремляется к ещё одному лютому, которого получается малость покорёжить. Призвав своё оружие назад, мальчишка подпускает поближе ринувшуюся к нему горстку тварей, а после кузнечиком выпрыгивает прямо из-под их лап, обзаводясь несколькими глубокими царапинами, и взмывает к верхушкам деревьев. Разожжённый от талисмана перед самым прыжком на меч хворост и сам превосходно справляется с тёплым приёмом.       Инь в это время уже вовсю сражается врукопашную с основной массой материальной нежити, крутясь безумным волчком в эпицентре чужих атак. Весь мир вокруг превращается для неё в дикую карусель, где существуют только резкие уколы и подсечки меча да так и норовящие сделать каждый новый её удар последним серовато-белёсые тела — только успевай следить, куда уклоняться. По клинку заклинательницы бесперебойно проскакивают электрические разряды, в первые минуты едва ощутимые, чтобы приноровиться, не переборщив, а затем ставшие более сильными, быстрыми и концентрированными. Вот одна тварь в секунде от того, чтобы разодрать лицо Ваньинь, но получает сноп шипящих искр в поблёкшие глаза, а в следующую секунду и острое лезвие в висок. Закончивший мелодию Сичэнь теперь тоже орудует мечом, прорываясь к середине поляны. Его быстрота и ловкость чуть ли не заставляют противников налетать друг на друга, по-кошачьи пластичное тело с лёгкостью уворачивается от множественных атак со всех сторон, а Шоуюэ то и дело вырывается из руки, чтобы пронзить очередного лютого мертвеца и спружинить обратно.       А Жулань продолжает поливать врагов приправленными замедляющими талисманами стрелами, ловко перескакивая по ветвям, скрытый от чужих глаз сросшимися кронами нескольких раскидистых деревьев. А когда несколько тварей, которых лучник не успевает прикончить на подходе, взбираются по стволам к его укрытию, он, вскочив на меч, вылетает оттуда и принимается нарезать круги над полем битвы и отстреливать нечисть сверху. Бесплотные духи несколько раз пытаются броситься на адепта, но талисманы отшвыривают их назад. Прямо к добравшемуся до пятачка, где их заперло, Цзеу-Цзюню, который, не жалея ци, изгоняет их одного за другим, пока Мэн Яо и Сычжуй прикрывают его с тыла. Опустошив колчан, Жулань спрыгивает на землю. Из его горла вырывается тонущий в грохоте боя вскрик: одному из мертвецов удаётся задеть подростка, но мгновение спустя гаду сносит голову Цзиньи. Юные адепты тотчас встают спина к спине и превращаются в бешеного осьминога.       Ваньинь замечает, как вздрагивает энергетическое поле цепи талисманов и стремглав кидается к месту намечающейся бреши, по дороге вспарывая и поджаривая током набрасывающихся на неё противников. Прокатившись по траве, чтобы избежать очередной атаки, заклинательница наконец протыкает успевшего порвать несколько талисманов почти целого мертвеца и бросается восстанавливать цепь, но планы нарушает ускользнувший от Сичэня бестелесный дух: только чудом у неё хватает реакции отразить внезапное нападение со спины. Приходится с головой уйти в поединок, но прежде Инь успевает позвать находившихся неподалёку адептов. Устремившегося в лес духа она преследует, уже не переживая за талисманы: Цзиньи как раз перерисовывает последний, пока его прикрывает Жулань.       Оценив количество оставшихся тварей, Нефрит бросает Сычжую: «Истребление!» — в тот же момент они кидаются в разные стороны, рубя попадающихся на пути врагов. Вырвавшись с из гущи схватки, оба пробегают по дуге к укрытиям. Неожиданно ногу Сичэня глубоко расцарапывает енот. Заклинатель в последний момент отпрыгивает, когда он снова бросается на него, и присаживается на корточки, чтобы успокоить напуганного дезориентированного зверька, как вдруг видит его туманные глаза и едва заметные под густым мехом чёрные дорожки на мордочке. Животное, поднятое как лютый мертвец?! Цзеу-Цзюнь машинально выставляет перед собой меч, насаживая на него прыгнувшего зверя. Горло сдавливает спазм, но медлить нельзя — заклинатель мчится дальше. Скоро сяо и гуцинь одновременно сотрясают воздух мелодией истребления. Мэн Яо, Жулань и Цзиньи распределяются по периметру поляны, не позволяя нежити сбежать. Их клинки мелькают так быстро, что сами заклинатели их уже не видят — лишь орудуют руками, представляя удары в мыслях.       Инь тем временем, изгнав несостоявшегося беглеца, оббегает место схватки по широкому кругу, устраняя остатки подбирающихся под сенью леса лютых мертвецов. Она тоже замечает зверей, обращённых в таких же тварей. Сейчас, когда уничтожающая музыка приводит их бешенство, определить лютых легче. Каждого она пронзает представляя вместо него их создателя. Глаза начинает жечь. Бедные зверушки… Их-то за что?! А показывающиеся то тут, то там мертвецы, по большей части, к удаче её нервов, созданные из людей, уводят всё дальше и дальше. И она, не раздумывая, вновь и вновь бросается в погоню, пока голова последнего не прокатывается по земле, пару раз подпрыгнув на корнях.       Стерев относительно чистой частью рукава пот, чтобы в глаза не заполз, заклинательница осматривается, пытаясь понять, где очутилась — место кажется смутно знакомым, но решение вопроса, как выбраться отсюда и найти остальных, с мёртвой точки не сдвигается. Восстановив в памяти свои передвижения во время ночной охоты, она примерно понимает, в какой стороне Облачные Глубины и, после того как талисман горящего мрака выдаёт лишь прозрачное мерцание от остаточной энергии, решает отправиться туда: если что, сориентируется уже на месте. В полёте Ваньинь следит за окрестностями: проверяет, нет ли ещё сюрпризов от тёмного адепта или старейшин, и запоминает дорогу.       Непривычно видеть за стеной вместо стерильных геометрических улиц без единой травинки полную жизни долину, поросшую кустарниками и некошеным разнотравьем, расписанную изгибистыми узорами выходящих из множества брызжущих радугой на солнце ключей быстрых широких ручьёв, студёная вода в которых, отираясь о доходящие до колен сапоги сошедшей с Саньду заклинательницы, покрывает их на треть. Непривычно вместо тишины, сравнимой с той, что часто господствует в изолированной одиночной камере, слышать, как с их смешливым журчанием переплетаются птичьи трели и пение цикад.       Ваньинь, словно завороженная, бредёт по едва заметному следу примятых трав, поглаживая подушечками пальцев чуть щекотные колоски и красочные головки полевых цветов. Через некоторое время перед девушкой показывается холм, на вершине которого омут голубизны, а посреди него совершенно неуместным грязно-белёсым пятном нахлобучено маленькое строение. Заинтригованная, она прокрадывается вверх по склону. Ещё на полпути в лёгкие проникает горький аромат лазоревого омута, вблизи оказавшегося буйно разросшимися горечавками. Сперва он ощущается призрачно, но вскоре, окрепнув, затопляет без остатка альвеолы, доводя до фантомного удушья, а после потихоньку раскрывает новую, болезненно-сладковатую грань. И Ваньинь просто дышит полной грудью, вбирая его в себя, пока бесшумно пробирается вдоль стен от угла к углу, чтобы через зеркальце заглянуть за каждый. Окон нет ни с одной стороны, только торчащие в некоторых местах ошмётки покрытых пятнами ржавчины решёток — гиблое место. И кого только здесь держали? Тюрьма вроде у Ланей вполне обычная, и появилась уже давно.       С такими мыслями заклинательница, обнимая ладонью рукоять обнажённого Саньду, приближается к тяжёлой двери, которую из последних сил выдерживают проржавевшие до основания петли. В зеркале отражаются только пустота и разрушение. На всякий случай заблокировав дверь камешком, Ваньинь ступает внутрь: такая же грязно-белёсая как и фасад припорошенная пылью комната, судя по размеру, единственное помещение здесь, кроме крошечной ванной, дверь в которую болтается в углу на одной петле. Обстановка, состоящая только из прикрученной к полу кровати и узкого как карцер платяного шкафа, ещё раз подтверждает догадку о тюрьме на одного человека. Наверное, ланьская верхушка пыталась скрыть его существование или заставить всех забыть о нём, раз держала в этих местах, где из проявлений чужого присутствия один след маршрута патрулей — зная манию контроля старейшин, это наверняка он. Ваньинь хочет верить, что этот человек сбежал, но прекрасно понимает тупость такого предположения. Дождались, пока его имя с языков сойдёт или выпытали, что хотели, а может и поняли, что не выпытают, — хоть на это-то надеяться можно — да и грохнули по-тихому — вот самое вероятное объяснение. Из-за того, кто не был реальной угрозой, однозначно не стали бы так заморачиваться. Эх, жаль, ищейки уже как пить дать тысячу раз обчистили здесь всё вдоль и поперёк — никаких подсказок теперь не отыскать.       Девушка и сама не понимает, как голова пошла кругом, а в глазах замерцало. Грудь наливается гремучей смесью впитавшихся в стены чувств: тоска, боль, гнев, отчаяние, сарказм, горькая любовь, робкая надежда… Ваньинь тонет в ней, в аромате горечавок, и уже не осознаёт, как оседает прямо на пол, поникая на него. Мерцание в глазах на миг оформляется в невесомый силуэт, а после Ваньинь забирает темнота.       И предутренние видения уносят её туда, где гроза раскачивает небо, а ливень потоками стремится к земле, чтобы собраться в быстрые певучие ручьи и помчаться с горы по неровному склону, превращаясь в водопад там, где он обрывается. И А-Чэн мчится вместе с ними, влетев в холодящее босые ноги течение, и тоже срывается с обрыва в свободное падение, только не разбивается, чуть вспениваясь, о камни, а высвобождает из ножен меч за пару метров до этого и взмывает в небеса, обтекаемая пробирающейся за шиворот влагой. Сердце сокращается, как перед последним в жизни ударом, и подпрыгивает, переполняемое азартным счастьем, когда она проскакивает сквозь густую, почти чёрную тучу, обжигаясь крапивой электрических разрядов, за несколько мгновений до того как там формируется молния, и колотится словно слетевшее с тормозов, когда заклинательница, раскинув руки, точно птица крылья, парит в объятьях шального ветра и заливисто смеётся, откинув назад голову. На ресницах оседают росой принесённые им с острых пик вершин снежинки. В глазах играют лучи выглядывающего здесь из-за туч солнца. За спиной слышится приближающийся кристальный смех, от которого душа наливается детской радостью.

***

      С финальной нотой Цзеу-Цзюнь опускает сяо и, убедившись с помощью быстрого осмотра и проверки энергетического фона, что в непосредственной близости «прощальных подарков» от последователя тёмного пути больше нет, вылетает из засады к соратникам, чтобы, позволив себе метнуть тревожный взгляд вслед подруге, броситься к лежащему ничком на земле в пропитавшемся багровым камуфляже Цзиньи. Сычжуй тем временем подбегает к осевшему на колени, с искажённым от боли лицом зажимая нетвёрдыми руками выпадающие из живота внутренности, Жуланю, а Яо активирует талисман горящего мрака для более тщательной проверки. Осторожно переложив подростка к себе на колени, больше практически ничего вокруг не замечающий Сичэнь быстро активирует талисманы, чтобы остановить кровь и снять боль, после чего осторожно промывает рану под лопаткой, плавными движениями вынимая пару застрявших там щепок с помощью медицинских щипцов, дезинфицирует её и накладывает повязку, после чего обрабатывает и зашивает несколько глубоких царапин. Когда он поднимает голову, Сычжуй как раз заканчивает бинтовать своего раненого.       — Мэн Яо, Сычжуй, доставьте получивших ранения в Облачные Глубины и позаботьтесь, чтобы им немедленно оказали медицинскую помощь. — велит он, аккуратно перекладывая Цзиньи в руки своему любимому и поднимаясь на ноги — А я найду Ваньинь, и мы полетим следом. Отчитаемся сами, как вернёмся.       Вытерев с Шоуюэ вязкую кровь и ошмётки полусгнившей плоти, Сичэнь запрыгивает на него и, на всякий случай не выпуская из рук Лебин, устремляется по следу из обломанных ветвей и трупов нечисти. Дорога, петляя и временами резко меняя направление, уводит всё дальше и дальше, пока внезапно не обрывается рядом с двумя трупами. Присмотревшись, Хуань замечает характерное углубление в земле и тёмные смазанные следы на траве вокруг: похоже здесь заклинательница расправились с последними противниками, вытерла меч и дальше отправилась уже по воздуху, в Облачные Глубины, скорее всего. Сориентировавшись на местности, Нефрит берёт курс на них.       От пейзажа за стеной сердце вздрагивает, требуя пройти по выжженному в памяти клеймом пути, и Хуань не смеет противиться: с подругой, как видно, всё, насколько это возможно, в порядке, значит его задержка не выйдет ей боком. Глаза жжёт словно в первый раз — слишком многое связано с этим нетронутым уголком Облачных Глубин. Когда грудь заливает сладковато-горький аромат, Нефрит уже шагает почти вслепую, венчики голубых горечавок сливаются в одно дрожащее озеро, ноги ощупью отыскивают ступени, точно впитавшиеся в стены чувства мамы знакомо ударяют по нервам, и рука хватается за дверной косяк от приливной волной накатившей слабости, а взгляд вдруг падает на плывущий перед глазами силуэт на полу: Ваньинь тоже здесь. Осев рядом с подругой, Сичэнь перекладывает её голову себе на колени, проверяет меридианы и, кое-как сморгнув слёзы, пытается всмотреться в лицо — бледная, потрёпанная после боя, но дышит ровно и улыбается сквозь забытьё. Видимо тоже почувствовала. Парень ласково проводит по взъерошенным волосам, отводя с лица девушки выбившиеся из косы пряди, и роняет потяжелевшие веки, отдаваясь во власть своей памяти.

***

четырнадцать лет назад

      Ночь. Прилетевший с горных вершин ветер отчасти разгоняет духоту в покоях, приносит едва уловимый аромат мороза и незнакомых цветов, проскальзывая в замаскированную под щель между стеной и толстой деревянной рамой прорезь, сделанную несколько месяцев назад перочинным ножом, украденным у Великого Консерватора, как очень метко прозвали его приглашённые адепты с фиолетовыми, как у Чуда, лентами в волосах. Хуань сидит на постели, зябко обхватив себя за плечи; сна ни в одном глазу. Склизкое предчувствие сворачивается внутри в тугой узел, сдавливая грудную клетку.       Прислушавшись, мальчик осторожно слезает с постели, чтобы, держась в тени и приникая к полу, прокрасться к диди. Тот тоже не спит — бьётся взглядом в беспросветно закрытые жалюзи. Вид этих белых ровных полос заставляет поморщиться. Когда у Нефрита появятся по-настоящему свои покои, там будут настоящие шторы, как на фотографиях учеников из других орденов, которые он будет днём закрывать, а ночью открывать. И никаких решёток. А-Чжань никак не реагирует на появление дагэ, но Хуань точно знает: его заметили. Он вырывает одну пластиковую полоску из фиксирующих крепких нитей и садится рядом с братом, не касаясь его. За окном темнота поглотила слепящую белизну Облачных Глубин, но не принесла даже тех крох спокойствия, что дарит обычно: то и дело мелькают стерильные тени, слишком внезапно, чтобы успевший примерно запомнить маршруты и расписания обходящих улицы отрядов маленький Нефрит мог принять их за патрульных, слишком быстро, чтобы их не поволокли наказывать без особого случая. Перед глазами проносятся встречи с мамой: её выразительный ласковый голос, её нежные руки с прикрытыми рукавами следами обморожения, её тёплые и такие надёжные объятья, её волшебные сказки, её весёлые игры, её увлекательные и до умопомрачения необычные уроки, её заливистый заразительный смех, её бездонные глаза, таящие за радостью каждой встрече тоску раньше, но озарившиеся изнутри с появлением Фиолетового Чуда, их с Чудом безмолвный разговор, когда оно принесло ей те сладкие башенки… Сейчас без их Чуда рядом Хуань чувствует себя до смешного беспомощным. Хочется сорваться с места, выбежать в ночь как есть, броситься наперерез этим накаляющим нервы силуэтам, понять, что происходит, не дать тому страшному случиться, но всё, что он может — сидеть здесь, чувствовать исходящие от диди волны болезненной тревоги и до боли в глазах всматриваться в щель между жалюзи.       Хуань и А-Чжань застывают вот так, окончательно потерявшись в этом бесконечном времени, чувствуя только, как всё нарастает жуткое предчувствие, пока оно не достигает своего апогея — в одно мгновение превращается в ясное понимание: всё кончено. Маленький Нефрит едва успевает опереться на дрожащие руки, чтобы не упасть носом в простыню, голова безвольно повисает, упав на грудь, только взгляд успевает уловить отблеск разорвавшего туман снаружи лунного луча на скатывающейся по щеке братика прозрачной капле, а губы прошептать:       — Я всё выясню, диди.       Хуань и правда всё выяснит, да только как? Поток мыслей носится в голове, пока из него не удаётся выхватить одну: они оба знают — это ужасное что-то случилось с мамой, значит надо как можно скорее бежать к ней. Вскинувшись, мальчик тихо спрыгивает на пол и, на цыпочках подбежав к двери, припадает к замочной скважине — вроде никого. Когда он бросает прощальный взгляд на А-Чжаня, тот встречается с ним глазами, без слов желая удачи.       Выскользнув за дверь, маленький Нефрит пробирается по кажущимися бесконечными коридорам к выходу и, открыв тяжёлый замок — он всякий вечер утаскивает у Великого Консерватора связку ключей, после того как тот проверит её, — просачивается на улицу и бежит вперёд, не замечая, как холодит остывшая земля босые ноги, как пробирается под пижаму обжигающий будто сухой лёд ветер, несколько раз запинаясь о что-то невидимое в ползущем по земле густом тумане, расшибая в кровь колени и локти, обдирая ладони, один раз даже прикладывается лицом о ступени, ставя огромную ссадину на лоб, — после этого ещё несколько минут приходится хватать воздух только ртом, то и дело отплёвываясь от стекающей из носа крови. Он лишь изредка приостанавливается, озираясь по сторонам затравленным зверьком, и мчится дальше. Глаза щиплет, сердце едва не проламывает грудную клетку, отчаянно желая, чтобы пришло Фиолетовое Чудо. Тогда всё точно будет хорошо.       Но Чуда всё нет, а Хуань уже не понимает, куда ему дальше, — просто несётся наобум, задыхаясь от сумасшедшего бега. А после очередного падения его с силой вдавливают в землю, вывернув руки за спину и накрепко зафиксировав их в таком болезненном положении. На глаза наворачиваются слёзы. Мальчик почти не реагирует, когда излучающие раздражение дежурные волокут его в кабинет Великого Консерватора, только отмечает как-то отстранённо их взъерошенный вид и следы крови на форме, особенно на рукавах, ничего не говорит, когда требуют объяснить, каким образом он попал наружу, лишь до белых костяшек стискивает ключ в кулаке — адептам приходится силой разжимать его пальцы, чтобы отнять это сокровище, — просто сидит прямо на полу, уставившись невидящим взглядом в пространство, когда его запирают, оставив одного. Как же так? Почему Чудо не пришло? Но ведь оно помогает всем людям, Хуань, диди и мама не единственные, кто нуждается в нём. Что если кому-то сейчас ещё хуже? Тогда маленький Нефрит будет терпеливо ждать, когда их Фиолетовое Чудо сможет прийти к ним.       Мальчик не слушает, когда ворвавшийся в кабинет Великий Консерватор орёт на него, не отвечает, когда его принимаются остервенело трясти, спрашивая что-то как заевшая пластинка.       — Что с мамой? — спрашивает он невпопад потухшим голосом.       И если бы у него ещё оставались силы, он бы сразу же горько рассмеялся над собой: понятно ведь, что эта тварь не ответит. А потом дисциплинарная линейка, лазарет, комната, полные отчаяния тёмно-кари глаза после скупо брошенного их домашним тираном: «Вам больше нет нужду ходить в тот дом», — всё точно в густом тумане. Пока Хуань не замечает точёный аметистовый силуэт. Мальчик хочет броситься к нему, но Фиолетовое Чудо само увлекает его за колонну, опередив.       — Надо срочно найти маму: что-то случилось.       В глазах напротив проступает неподдельная тревога, Чудо тотчас берёт мальчика за руку, и они вместе выбираются из зала, а потом быстро ныряют на ближайшую тайную тропу. Там Чудо извлекает из-под пиджака длинный белоснежный плащ из очень лёгкой ткани и скрывает под ним свои ярко-фиолетовые одежды, делаясь похожим на привидение из муль-ти-ков, о которых рассказывала мама.       — Нам с мамой очень не хватало тебя той ночью. — шепчет Хуань, заглядывая в бездонные сиреневые глаза — Ты помогал кому-то другому?       — На деревню у границ Пристани Лотоса напала высокоуровневая нечисть. А я — глава своего ордена. В первую очередь я должен быть рядом со своим народом, понимаешь?       Хуань понимает, и ему нет нужды что-то говорить, чтобы Чудо это увидело. Он сжимает мягкую сильную руку и бесшумно ступает следом за статным силуэтом по узким проходам между зданиями. Они, уже оставив позади почти весь путь до места, откуда можно будет взлететь незамеченными, выходят на одну из общих улиц, но не успевают пересечь её, как вдруг…       — Стоять! — стерильно-белые фигуры с мечами наголо как будто выскакивают прямо из стен, сжимая вокруг нарушителей плотное кольцо в несколько рядов.       Внутри маленького Нефрита что-то обрывается. Плавным движением опуская капюшон, Фиолетовое Чудо шагает вперёд, прикрывая Хуаня собой от чуть ли пеной бешенства не истекающих старейшин во главе с Великим Консерватором, но так, чтобы сохранить мальчику обзор. Но тот не решается поднять глаза на толпу — исходящая от них всех сплошным удушающим потоком ненависть и без того практически осязаема — лишь смотрит, не отрываясь, на своего единственного защитника, и от вида его расслабленно-ровной осанки делается немного выносимее. Чудо прямо смотрит на Лань Цижэня и с вежливой полуулыбкой произносит:       — Признаю, я недооценил вас, Регент Лань.       Этот тиран на его слова только открывает и тут же захлопывает рот. Зато стоящий рядом с ним старейшина еле как дожидается возможности побрызгать слюной:       — Глава Цзян, — значит, так называют Чудо не знающие, кто это на самом деле — вы обвиняетесь в совращении Первого Нефрита!       Взгляд цвета предрассветных сумерек встречает силящиеся прожечь в нём дырку глаза старейшин спокойно и уверенно.       — Если почтенные старейшины считают, что я злоупотребил гостеприимством Гусу, я готов принять наказание. — отвечает Чудо с неизменным спокойно-доброжелательным выражением — Не думаю, что кому бы то ни было из нас нужна война.       А потом им заламывают руки и пытаются тащить за собой, но Фиолетовое Чудо легко подстраивается под чужой темп и просто шагает впереди повисших на нём соглядатаев. Его закованные руки, кажется мальчику, вывихнуты в плечах — слишком высоко подняты, — зато позвоночник остаётся идеально прямым, плечи расправленными, а голова поднятой. Мужчина на мгновение ловит взгляд Хуаня и ободряюще улыбается ему одними глазами — тот чувствует, как уголки губ чуть дрогнули вверх. Затем они ещё долго сидят в приёмной под буравящими взглядами караульных и держатся за руки под столом. Когда старейшины приходят к ним, чтобы огласить решение, за окном уже сгущаются сумерки. Маленький Нефрит благополучно пропускает мимо ушей десятиминутные разглагольствования «Во имя незыблемых правил, блаааа, блаааа, блаааа… За страшные-ужасные-противозаконные-аморальные-варварские деяния, блаааа, блаааа, блаааа…», отмирая только на фразе:       — Глава Ордена Цзян приговаривается Советом Старейшин к сорока пяти ударам дисциплинарным кнутом!       — Удары будут нанесены в присутствии только посвящённых лиц без столба, а их последствия скрыты. — добавляет Лань Цижэнь — Официальной версией послужит заразная болезнь.       Чудо миролюбиво улыбается:       — Благодарю Совет Старейшин за проявленное благоразумие. Если господа не возражают, я бы хотел приступить безотлагательно.       — Но прежде Первый Нефрит приговаривается Советом Старейшин к четырём ударам дисциплинарным кнутом!       И снова регент вносит коррективы:       — В силу его возраста ему надлежит пребывать в лежачем положении во время порки. — и выпаливает на пределе допустимого быстро — Глава Цзян обязан выпороть Первого Нефрита сам! Отказ будет расценён Советом Старейшин как упорствование в попытке уничтожения Клана Лань.       Чудо крепче сжимает ладонь Хуаня под столешницей и спокойно произносит:       — Я согласен с озвученным условием.       Их снова куда-то ведут, мальчика оставляют полуголым и велят лечь на жёсткую скамью, после чего привязывают к ней за руки и ноги. Чудо берёт принесённый одним из соглядатаев хлыст. То, что произойдёт дальше, маленький Нефрит запомнит навечно.       Свист рассекаемого воздуха, звук скользящего шлепка, миг, за который сердце успевает прыгнуть куда-то в горло, и… Боль, что в сотни раз сильнее любой испытываемой раньше, обрушивается ударом молнии, без остатка захлёстывая собой судорожно дёрнувшееся в глупой попытке вырваться тело. Рот распахивается сам собой, своего крика Хуань почти не слышит, но в горле начинает отчаянно першить. А в следующее мгновение помимо боли удаётся различить и другое ощущение: прохладный ручей духовной энергии, протискивающийся сквозь жжение и ломоту, притекая к ране, даря жизненную силу. Хуаню не нужно видеть его, чтобы знать: он фиолетовый. На втором ударе маленький Нефрит падает в вязкую черноту, горло точно трескается, рассыпаясь в щепки, тело немеет. Лишь ласковая ци помогает не сорваться туда окончательно, помогает вынести ненавистный кнут в третий, а затем в четвёртый раз. И прежде чем лишиться чувств маленький Нефрит замечает скатывающиеся по спрятанным за спиной рукам Чуда багровые потоки, безостановочно вытекающие из длинных глубоких ран, одна сторона каждой из которых как бы смазана — слабая улыбка трогает его губы.       Лёжа без сознания Хуань видит всё: как старейшины вламываются в мамин дом, как переворачивают там всё в бессильных попытках что-то вынюхать, как чуть ли не обнюхивают все поверхности внутри и как, даже закончив всё это, наглухо запирают дверь, когда выходят оттуда с раздосадованными рожами — это происходит на самом деле, мальчик точно знает. Окончательно очнувшись, как выяснится позже, спустя девять дней, и сумев худо-бедно управиться с неслушающейся рукой, он находит внутри подушки маленькую записку. Подписи нет, но по способу передачи, лёгкому красивому почерку и маленькой кляксе сморщившейся бумаги в уголке и так ясно, от кого она. «Твоя мама умерла. Теперь она на Небесах: ждёт, когда сможет найти тебя в следующей жизни.»       А после все кругом малодушно забывают о служившей маме пристанищем девственной долине, будто Фиолетовое Чудо прежде чем уйти накрыло её куполом невидимости: прощальный дар Хуаню, диди и маме. Так хотя бы никто не мешает ухаживать за цветами, которые теперь всегда будут отзываться горечью и счастьем в душе.

***

      А-Чжаню после той роковой ночи часто снятся кошмары. Его брат с того момента, как возвращается в сознание после знакомства с дисциплинарным кнутом, чувствует это. В первые разы он ничего не может сделать, хуже всяких цепей прикованный к постели разрывающей тело при каждом движении болью, но как только получается встать на ноги, в первую же такую ночь пробирается к диди — Великий Консерватор так и не научился ловить с поличным вора ключей.       Мальчик беспокойно мечется по постели, сквозь сон с искусанных губ срываются тихие стоны, всхлипы и неясное бормотание. Его глаза бешено вертятся под веками во все стороны, а пальцы судорожно сжимаются, оставляя на неестественно бледной коже всё новые кровавые полумесяцы, в бессильных попытках что-то схватить, удержать. Хуань садится на пол у изголовья, осторожно промокает рукавом испарину со лба брата и шёпотом начинает петь:

— Птица ночи на крыльях лёгких Над землёю парит беспечно, Унося твоих мыслей строки В край забвенья, где ветры вечно

      Услышав родной мотив, А-Чжань дёргается всем телом, солёная влага водопадом скатывается по его лицу — Хуань подставляет руки, чтобы диди утром не наказали за мокрую подушку, и продолжает петь, несмотря на растущий ком в горле:

— На хребтах на своих косматых По просторам катают души, Что однажды им в мягки лапы Прыгнули, мост к земле разрушив.

      Сбитое дыхание А-Чжаня делается глубже, насквозь мокрые ресницы дрожат, а высохшие губы болезненно медленно шевелятся, беззвучно произнося: «Мама». Хуань скорее чувствует это, чем видит: мир вокруг плывёт и дробится в навернувшейся на глаза горячей влаге. Голос уже сейчас готов оборваться, но мальчик находит в себе силы спеть ещё несколько строк:

— Нет для них от любых ран боли, Нет приказов для них и плена, Клевета не тревожит боле: Всё давно обернулось тленом.

      Едва допев куплет, Хуань, задыхаясь, оседает на пол, сведённые как в судороге пальцы сминают рубашку напротив сердца: внутри как будто засел вертящийся на центрифуге осколок кости. Губы не слушаются, и всё же удаётся прошептать:       — Мама улетела с ними, мама сейчас там, А-Чжань.       И диди перестаёт метаться. Он всё ещё плачет, но иначе: солёные капли словно вытекают откуда-то из глубины, не преумножая его боль, а вымывая её. А Хуань болезненно улыбается сквозь слёзы. Он так и сидит рядом, забыв как дышать, пока усталость не наливает веки свинцом, заставляя голову упасть к плечу. Утром его, конечно, отправляют в карцер.

***

три года спустя

       Когда Второй Нефрит пропадает в первый раз, лишь его дагэ тотчас же понимает, где его искать. Ничего никому не сказав, Сичэнь тайными тропами убегает на холм, к окружённой голубыми горечавками тюрьме. А-Чжань стоит на коленях перед дверью. Хуань подходит к нему и опускается рядом. И оба неотрывно смотрят в глухой металл, прекрасно зная: никто уже давно не откроет. Глубокой ночью, когда их всё же находят, обоих отправляют под дисциплинарную линейку, но это не важно.       Сичэня начинают учить мелодиям заклинателей. Едва ему в руки попадает пособие, взгляд впивается в одно-единственное слово на странице с содержанием: «Призыв». Нефрит еле дожидается, когда остаётся вне посторонних пристальных взглядов, чтобы наконец-то увидеть ноты и пояснения, каким образом нужно вкладывать в мелодию ци. Заметивший это диди требует научить его тоже, и Хуань даже не думает возражать. В течение нескольких месяцев они убегают в безлюдные уголки часа за два до подъёма и там самозабвенно отрабатывают нотные комбинации и учатся правильно вкладывать духовную энергию. А когда всё получается, при первой же возможности отправляются к домику, служившему маме большой одиночной камерой, и снова и снова играют на его пороге заветную мелодию.       Голова кружится так, что весь мир вокруг качается и плывёт перед глазами, в груди горит от недостатка кислорода. Хуань вновь подносит к губам Лебин, пальцы ощупью бегут по сяо, закрывая нужные отверстия, кости грудной клетки неумолимо сжимаются, съезжаются с позвоночником, лопая альвеолы точно пупырчатую плёнку, нарастающий звон в ушах окончательно заглушает мелодию призыва — неясно даже, ни правильно ли Хуань играет, ни успевает ли за ним А-Чжань. Струны сворованного из класса гуциня плохо слушаются ещё по-детски неуклюжих пальцев, но диди старается как может. Текучие алые дорожки уже окрасили и его руки, и надетую на нём форму, и корпус гуциня, погребая под собой белизну, подушечки пальцев тут и там глубоко рассекли прямые тонкие линии, маленькие кусочки кожи остались на струнах — Хуаню не нужно видеть, чтобы быть уверенным в этом.       Неожиданно пол прилетает по голове, и туманные картины окончательно меркнут, оставляя только боль в воспалённом мозгу и удушье. Сичэнь не знает, сколько длится это состояние, но в какой-то момент оно сменяется другим, где нет ни боли, ни усталости, только неясные образы, полные безысходности, в которых он днюет и ночует в этой забытой тюрьме день за днём, год за годом, отрезанный от всего мира не только окружающей Облачные Глубины стеной, но и тяжеленной дверью с крепким замком, что не взломать без профессиональной отмычки, которой у него, естественно, нет. В себя мальчишка приходит уже в карцере.

***

настоящее время

      Медленно выплыв из воспоминаний, он обнаруживает себя сидящим на полу. Из глаз одна за другой катятся горячие слезинки, грудь с каждым вдохом наполняется болью, но привычный удушающий ком в горле куда-то рассосался. Его ладонь сжимает холодная рука Инь, сидящей напротив, прямо в пыли и паутине. Глаза, точь-в-точь как у Фиолетового Чуда внимательно всматриваются в его лицо, а потом точёные пальцы несмело касаются щеки, стирая влажные дорожки. Хуань тычется в узкую ладонь, размазывая по лицу остающиеся от её касания грязные разводы, а когда она таким же трепетным поглаживанием стирает влагу с другой щеки, он, почти бессознательным движением вытерев пальцы от пыли о ещё оставшийся белым участок формы, запутывается ими в густой гриве у основания плетёной анаконды и склоняется лбом к лицу подруги.       — Моё имя при рождении — Хуань. — выдыхает он, поглаживая большим пальцем остро очерченную скулу.       Инь на мгновение забывает как дышать, а после шепчет на грани слышимости:       — Чэн.       Парень светло улыбается, готовясь сократить оставшиеся пару сантиметров. Неожиданно от двери доносится встревоженный голос А-Яо:       — Наконец-то я вас нашёл! Надеюсь, ничего не случилось, а то вы пропали так надолго.       — Ваньинь во всей красе прочувствовала атмосферу этой одиночной тюрьмы. — с невесёлой усмешкой объясняет Сичэнь и, копнув носом выбившуюся из косы прядь у виска, поднимается на ноги, подавая руку девушке, — Летим отчитываться.

***

      В этот день воздух в напрочь лишённом окон зале кажется чуть менее удушающим, а отражающийся ото всех поверхностей белый точно в больнице свет чуть менее слепящим. Даже голова раскалывается немного меньше обычного, пока старейшины час бубнят на полной громкости, что такое суд, какие четыре с половиной тысячи правил образуют его основу и как он прогибается под них обеспечивает их соблюдение во имя всеобщего блага. Когда дежурные с восковыми взглядами вводят несостоявшегося убийцу, дёргающегося с судорожно бегающим взглядом, Сичэнь подбирается. Зачитывая обвинения в приличествующей тошнотворно пространной манере, он исподволь наблюдает за старейшинами: большая их часть усиленно пытается не выглядеть так, будто им в рот с потолка свалилось по громадному слизняку, а неудачливые организаторы покушения при этом ещё прячут один скрежещущие зубы, а другая лицо оленя в свете фар, бывший регент под столешницей стискивает кулаки до сравнявшихся цветом с его формой костяшек, остальные сидят как куклы-болванчики.       Ваньинь, Сычжую, А-Яо, Жуланю, Цзиньи и самому Нефриту, к счастью, удаётся дать свидетельские показания, будучи перебитыми всего десятком полных подслащённого снисхождением яда каверзных вопросов на каждого, и кому с милой улыбкой, кому с покерфейсом ответить на все. Глава Ордена ещё немного нервничает, начиная оглашать своё решение, но Су Ше, задохнувшись на пару секунд, багровеет и кричит, тыча трясущимся пальцем в своих подстрекателей:       — Да это всё они! Это они приказали убрать девчонку с дороги!       Не позволив облегчённой улыбке прорваться на лицо, Цзеу-Цзюнь окидывает его ледяным взглядом и монотонно произносит:       — Столь нелепое обвинение я даже проверять не считаю нужным. — поднявшись с места, он объявляет своё решение — Отдаю на рассмотрение почтенного Совета Старейшин предложение о приговорении адепта Су Ше за покушение на убийство моей жены и преднамеренно лживый донос на двух членов Совета Старейшин к пожизненному заточению с уделением особого внимания обеспечению отсутствия у него возможности смутить благонравных адептов своими тлетворными речами.