Миллионы миль

      Когда мадам Люмьер, а именно так звали ту гостеприимную женщину, пригласила их на ужин, Лука и предположить не мог, что стол будет накрыт мало того, что на улице, так ещё и для всех жителей двора, куда им с Маринетт повезло забрести.       Подруга, кстати, давно нарисовала всех известных миру животных и принялась помогать хозяйке носить тарелки, салфетки и стаканы вместе с другими девочками. Луке же поручили помогать мужчинам выносить стулья. Атмосфера этого вечера была невероятной, музыканту словно повезло оказаться в теплом кругу большой семьи. Жители Монсо приняли горожан с распростёртыми объятиями. Словно родных.       И это было настоящим чудом.       Поставив очередной стул около стола, Куффен улыбнулся, смотря на то, как дети кружат вокруг какого-то рыжего мужчины, возившегося с велосипедом. Ребятня голосила на разные лады, давая советы по починке.       — Если бы не ты, нас бы здесь не было, — оказалось, что Маринетт осторожно подкралась сзади и тоже смотрела на развернувшуюся сцену. — С каждой секундой я всё меньше на тебя злюсь, — доверительно сообщила подруга, несильно толкнув его в плечо.       Лука только хмыкнул, переплетая их руки, нежно погладил пальцами её ладонь и напоследок сжал, отпуская.       — Я рад, что ты рада, Ма-маринетт.       Ответить девушка ничего не успела — мадам Люмьер вынесла ароматный кусок мяса на большой тарелке, а девочки за ней семенили с закусками и гарниром. Вскоре стол пестрел всевозможными нарезками, фруктами, свежим хлебом. Лука и не думал, что по будням в Монсо такие пиры.       Их посадили по разным концам стола, Маринетт к женщинам, а Куффена, как следствие, к мужчинам. Ему только и оставалось, что кидать на подругу тоскливые взгляды. Было очень невыносимо сидеть так далеко от неё. Уж ему неизвестно, что вызвало такое раздражение, но взгляды местного парня, сына мадам Люмьер, обращённые к Маринетт, ему абсолютно не нравились.       — Так откуда вы, говорите? — обратилась хозяйка к Луке, отвлекая его от мрачных мыслей.       — Из Парижа, — сухо ответил он под вопросительный взгляд Дюпен-Чэн.       — Мы едем в Сет, — мягко продолжила девушка, незаметно состроив другу злобную рожицу. — Хотим посмотреть Францию. И ваш дом станет первым пунктом в списке самых запоминающихся мест, — она улыбнулась, так ярко, что даже показалось, будто вокруг стало светлее.       Мадам Люмьер смущённо кашлянула и расплылась в скупой, но довольной улыбке. Видимо, не так часто здесь хвалят её гостеприимство. А Лука видел, что сердце у женщины очень большое и доброе, несмотря на внешнюю строгость. Заявление Маринетт и его заставило улыбнуться.       Вскоре напряжение из-за туристов за столом спало, и собравшиеся начали гомонить, наперебой рассказывая гостям истории и байки. Лука только и успевал, что смотреть на самого старшего мужчину, который наглядно на куске мяса показывал, как он завалил оленя в местных лесах.       Краем глаза заметил, что тот парень уже перекочевал на место рядом с Маринетт и что-то спрашивал у донельзя смущённой девушки. Музыкант напрягся, собираясь вмешаться по неизвестным самому себе причинам, но блондин уже соскочил со стула, уносясь куда-то в дом. Только вот выдохнуть Куффен не смог — этот тип вернулся… с гитарой?       — Эта песня посвящается прекрасной парижанке, — с хитрой улыбкой проговорил он, стрельнув глазами в сторону Маринетт.       Струны красиво звякнули под умелыми пальцами, и зазвучала нежная переливчатая мелодия, такая красивая и трепетная, что Луке стало не по себе. Он посмотрел в сторону подруги и невольно отметил с видимым удовольствием, что привычного блеска, когда играл он сам, в ее глазах не было.       И тут сын мадам Люмьер запел.       Песня о голубых, словно атлантическое море, глазах, без лишнего пояснения была о Маринетт. Парень словно рассказывал сказку о девушке с глазами цвета морской волны нежным любовным голосом. И на протяжении всей песни смотрел на Маринетт.       Лука вцепился руками в края своего стула так, что костяшки побелели, чувствуя, как внутри всё бурлило от негодования. Неужели ты ревнуешь, Лука Куффен? Как бы то ни было, а неприязнь к гитаристу из Монсо росла с каждым словом его песни.       — Девушка с глазами цвета моря забрала моё сердце, — тянул он, обольстительно улыбаясь. — А возвращать назад не хочет, как ни проси.       За столом притихли, слушая звуки струн и голос парня с придыханием. Все, кроме Луки, напряжённого и злого. Он ревновал свою неуклюжую Маринетт к этому выскочке из Монсо. Свою голубоглазую любовь.       — Но ты убегаешь, как морская волна, и сердце назад не вернёшь, — всё сетовал певец сладким бархатным голосом заядлого ловеласа. Рот бы ему заклеить.       Лука перевёл взгляд на подругу, чуть ли не скрипя зубами, но быстро успокоился, заметив, что та лишь вежливо улыбалась на пламенные взгляды гитариста. Без блеска. Без любимого блеска, когда играл сам Лука.       — Ты снова бежишь, как морская волна, от объятий моих на закат. Но я не забуду, ты только знай, что сердце в твоих лишь руках, — последний аккорд, и гитара, наконец, стихла.       — Прекрасная парижанка, — сын мадам Люмьер проворно взял Дюпен-Чэн за руку, приложившись губами к тыльной стороне ладони. — Увези эту песню с собой.       — Непременно, — смущённо отозвалась Маринетт, быстро высвобождаясь.       — Я тоже умею играть, — слова вырвались сами по себе, но заметив, что все собравшиеся обратили на него взгляды, Лука быстро поднялся, поджав губы. — Ты позволишь? — обратился он к блондину.       — Держи, друг, — тот широко ухмыльнулся, протягивая инструмент.       Лука встретился с вопросительно-недоумевающим взглядом Маринетт, но быстро отвёл глаза, беря в руки чужую гитару.       Что на него нашло, парень, конечно, не знал. Только вот отчего-то остро захотелось доказать, что он совсем не хуже этого музыканта из Монсо. Доказать прежде всего подруге, как бы глупо это ни звучало.       — Я спою балладу, — объявил Куффен и, чуть подумав, добавил: — О дружбе.       Струны были не его родные, натянуты были, казалось, слишком сильно. А может, это ему просто чудилось. Лука вздохнул, стараясь не смотреть на Маринетт, и взял первый аккорд.       Пел он редко. На публику не пел вообще. Но разве сейчас отступишь? Особенно когда подруга смотрит, не отводя взгляда.       Его пальцы скользили по грифу, мелодия была задорная, чувственная. Так звучала дружба. Баллада, которую пел Лука, была о двух закадычных друзьях. Уж он не знал, что его дёрнуло спеть именно её, но о любви парень исполнять не решался.       Боялся, что Маринетт с грустью посмотрит в голубые глаза и отвернётся.       Но подруга смотрела, жадно внимая его словам, и когда Лука тронул последнюю струну и затих, аплодировала громче всех.       Парень даже опешил от восторга, что ей понравилось. Гитаристу из Монсо она так не хлопала. Впрочем, её примеру последовали и остальные присутствующие, и даже блондин одобрительно свистел.       Лука сдержанно поклонился и вернул инструмент, возвращаясь на своё место. Снова принялись за еду, только вот Куффен всё смотрят на свою неуклюжую подругу и улыбался, не зная, куда деть собственное счастье.       И всё-таки он может её любить даже без любовных баллад и серенад при полной луне. Он будет любить голубоглазую девушку тихо, без лишних пафосных ужимок.

***

      Мадам Люмьер выдала гостям целую корзину со своей стряпней и не двусмысленно дала понять, что ждет музыканта и «его девушку», как непрестанно говорила женщина из Монсо, в гости на обратном пути в Париж.       Маринетт благодарно приняла презент и чмокнула на прощание хозяйку в обе щеки.       — Я обещаю, что мы заедем, — заверила она, трепля по голове одного из мальчишек, что вились возле туристов с самого окончания ужина и требовали остаться хоть ещё ненадолго.       Но нужно было возвращаться в мотель — темнело. Да и родителям Маринетт так и не набрала. Напомнив об этом, Лука и сам сообразил, что не писал Джул с того самого часа, как получил СМСки от Маринетт. Сестра наверняка жутко волнуется.       И вот гостеприимный дом Люмьеров остался позади. Незваные, но ставшие желанными, гости долго махали всем соседям и друзьям щедрой женщины. Даже её сын вдогонку кричал, чтобы не забыли заехать. Пламенные взгляды он больше не бросал, зато на прощание крепко пожал музыканту руку.       — Ну и зачем ты устроил этот спектакль? — когда они завернули на другую улицу, Маринетт тепло улыбнулась, подперев руки в бока.       — Я? — делано-недоумевающе переспросил Лука, стараясь не выдать свое смущение. Ну, не об истинной же причине говорить?       — Ты! Неужели, Жюль ранил твою музыкальную гордость? — подруга усмехнулась, а потом неожиданно подалась к нему и взяла за руку, проникновенно взглянув в глаза: — Знай, что для меня ты самый-самый лучший.       Лука даже опешил от такого заявления, но ответить ничего не успел — на его телефоне заиграл рингтон популярной песни Джаггета Стоуна.       Это звонила Джул по видеосвязи.