Миллионы миль

      Маринетт часто думала об Адриане, своей трепетной любви к бывшему однокласснику и понимала, что это лучшее, что она когда-либо чувствовала. Вернее, она так думала до того, как Лука устроил это безумное приключение. Обещание разобраться с поступлением кануло в небытие, но Дюпен-Чэн продолжала упрямо идти наперекор чувствам, не замечая ни брошенные впопыхах взгляды, ни робкие прикосновения и полыхавшие щёки Луки.       Снова влюбиться в друга? Маринетт Дюпен-Чэн, жизнь тебя ничему не учит! И поэтому девушка упорно закрывала глаза. Но когда стала очевидна боль, застывшая тоска в голубых глазах и печальная улыбка, она просто не смогла проигнорировать. Знала ли она, что Лука Куффен, её лучший друг, влюбился в неё? Догадывалась, взвешивала, анализировала. Но то, что она сама начала влюбляться, было более чем очевидно.       И это было больно, ведь опыт был… не очень. А ещё эта встреча с Адрианом Агрестом после почти двух лет разлуки. Вот зачем он снова влез в её жизнь? Вопросы, вопросы — и никаких ответов.       Именно поэтому она застыла, словно ледяная статуя, когда Лука тихо, почти шёпотом, но с бесконечной уверенностью сказал:       — Маринетт… Я люблю тебя.       Мир вспыхнул подобно фейерверку. Поднялась пыль с окружных дорог, зажглись почти все огоньки в окнах ближайших домов. Сердце бахнуло о кости, а лёгкие сжались, будто напуганные. Девушка округлила глаза, медленно повернув голову в сторону друга. Она не ослышалась? Эти слова, что резанули по сердцу, не померещились ей? Это действительно он? Худой, в своей выцветшей куртке, яркий, со своими лазурно-синими кончиками волос, живой, с разноцветными шнурками-браслетами на запястье. Лука Куффен стоял перед ней, едва осмеливаясь сделать робкий вдох.       Маринетт почувствовала, как в спину ударил сильный порыв ветра, но с места даже не сдвинулась, всё смотрела на музыканта, сквозь мрак различая его до дрожи знакомые и родные очертания. Время замерло для них двоих. Тянулось, словно ореховая нуга. Подвывал ветер, крикнула неосторожная ночная птица, и маленький Бурж снова затих, наблюдая за этим странным безмолвным спектаклем.       А Лука ждал. Не сводил с неё глаз, зажимал кулаки, чувствовал, как внутри всё скручивается от страха и ожидания. Молчание продолжает его убивать.       Взаимное признание не будет ложью. Дюпен-Чэн это знала, ведь у самой трясутся руки, а взгляд мечется по фигуре музыканта, такой надежной, такой теплой. Но разве она любила его так же, как Адриана в своё время? Разве сердце делало кульбит, когда их взгляды встречались? Разве Лука заставлял её рдеть и смущаться? Нет. Любовь ли это? Определенно… она не знала.       — Лука, я… Не могу так думать о ком-то сейчас… Понимаешь? Пожалуйста! — Маринетт схватила его за руку, поднеся к своему лицу и прижавшись к холодным длинным пальцам губами. Парень не отвечал, только громко вздохнул, и взгляд его потух. — Ты мне безумно дорог, я не могу и представить, что бы делала без тебя! — девушка тепло улыбнулась, едва сдерживая злые слёзы. О да, она была очень зла на саму себя. — Но лгать я тебе не буду. Никогда.       Парень замер, а слёзы всё-таки брызнули из глаз. Маринетт громко шмыгнула носом и сморщилась, понимая, что девать себя больше некуда. Она рыдала как маленькая девочка. И из-за чего — знать бы самой. То ли впечатления от сегодняшнего дня вылезли наружу, то ли обида за Луку и собственная нерешительность — неясно.       А вот друг молча прижал её к себе, крепко сомкнув на вздрагивающей спине руки. Дюпен-Чэн доверительно уткнулась носом в его плечо, цепко схватившись за плечи. Всхлипы оглушили пустынную улочку.       — Прости, Ма-маринетт, — тихо прошептал музыкант, трепетно целуя её в макушку. Тёплые губы согревали кожу, дарили полузабытое ощущение защищённости. Девушка так отчаянно хваталась за это, комкала его куртку, пытаясь утихомирить собственное сердце. Оно кричало: «Скажи ему! Скажи о чувствах! Ведь ты врёшь, врёшь…»       Но Маринетт только плакала, доверительно и тесно прижимаясь к своему другу. Чувствовала всю несправедливость, которой так и сочился этот момент. Ощущала горячее сбивчивое дыхание Луки, его дрожащие пальцы и громко бьющееся сердце. Такое влюбленное. Такое несчастное.       — Я буду ждать тебя столько, сколько придётся, Ма-маринетт, — тихо сообщил он, слегка отстранившись, чтобы заглянуть в её глаза.       Девушка стёрла последние слёзы и тоже посмотрела на него, замечая тоску и боль в знакомом синем, словно морская волна, взгляде. И причиной этой боли была она. Её трусость и ложь. А ещё глупые принципы, которые она сама же себе и выдумала и которых сама же и боялась.       Бурж замер, разочарованный таким нелепым спектаклем.

***

      Ей почти семнадцать. Маринетт смотрит на себя в зеркало, всё никак не решаясь, какое же платье подойдёт, чтобы признаться Адриану в любви. Она решила это сделать на вечеринке в честь его Дня Рождения и была более чем уверена в своих силах.       — Ты прекрасна в любом наряде, Ма-маринетт, — с добродушной усмешкой заверил Лука, сидевший на её кушетке и лениво наигрывавший какую-то простую мелодию. Она не ответила, только критически оглядела синее платье, которое сшила специально для случая из ряда вон выходящего. Но это не её счастливое платье!       Она и не заметила, как произнесла последнюю фразу вслух и обречённо опустила вешалку с нарядом. Тогда Куффен поднялся со своей излюбленной кушетки и тоже подошёл к зеркалу, сложив руки ей на плечи и уверенно посмотрел в глаза её отражению:       — Для того, чтобы что-то стало счастливым, для начала это счастье нужно пережить.       Маринетт, к сожалению, увлечённая собственными мыслями, не услышала потаённой грусти и спрятанной фразы: «Только жаль, что это не наше счастье». Она думала об Адриане Агресте, поэтому с трудом вникла в следующие слова Луки:       — Но несмотря ни на что, ты навсегда останешься для меня девочкой с лазурными глазами.       Это заявление до глубины души поразило её, но ответить она тогда не успела — зазвонил телефон. Аля ждала её у входа в пекарню, чтобы вместе пойти на праздник.       Ну а Лука остался ждать ответа без малого два года.

***

      И сейчас, спустя столько времени, Маринетт вспомнила о той странной фразе. Вспомнила о том дне, когда Адриан её отверг, и Дюпен-Чэн прибежала на «Свободу», не зная, что зародила хрупкую надежду, которая живет вот уже который год.       Светало. Маринетт лежала, укутанная в одеяло, и смотрела в потолок, считая маленькие трещинки. С вечера они так и не поговорили, молча разошлись по комнатам, только вот не заснули — девушка готова была поклясться, что и Лука мучился до самого утра. Мысли пёстрым хороводом кружили в голове, в основном укоризненные, но кое-где проскальзывало сожаление.       Она сминала в руках одеяло, кривила губы, лёжа на спине. И вдруг резко поднялась, нацепила на босые ноги милые тапочки и прошлёпала в гостиную. Куффен, конечно, не спал — уже заварил себе терпкого кофе.       — Маринетт? Доброе утро…       — Я тоже… люблю тебя. И я навсегда останусь для тебя девочкой с лазурными глазами, — хрупкая улыбка осветила её лицо, и робкий лучик солнца проскользнул в комнату.