Истина в глазах винного цвета

Да, если бы можно было заменить также и плоть её, и мозг, и память! Если бы можно было самую душу её отдать в чистку, чтобы её там разобрали на части, вывернули карманы, отпарили, разгладили, а утром принесли обратно… Если бы можно!.. 451°F Р.Брэдбери

Несколько лет назад.

Розария прогуливается по склону горы около гробницы Дуньюй и вертит в руке небольшой красивый кинжал, что отражает лучи полуденного яркого солнца Ли Юэ. Она, кажется, счастлива — вчера был замечательный день. Они с бандой вскрыли драгоценный сундук, в котором оказалось много моры, разноцветных камней и свитков с магческими письменами, которые можно задорого продать. Её доля — доля преемницы главаря — десять процентов, и это вышло на весьма внушительную сумму. Ну что ж, теперь она может позволить себе заказать драгоценную оправу для глаза бога, который получила полгода назад, однако, какую выбрать: ромбовидную Ли Юэ или безымянную вне закона? Розария полна желаний и надежд. Она жива. Солнечно. В Ли Юэ вообще всегда красиво, какая бы погода ни была. Хотя, сравнивать Розарии не с чем — она не была в других городах, лишь видела заснеженный пик Драконьего Хребта, который относится к территории современного Мондштадта. Однако, едва ли он хоть каплю напоминает страну ветров и свободы. Если убегать, то куда? Где еще расправить крылья как не в городе свободы? Её признали боги, даровали благословение, спасли от ужасной смерти в тёмном сыром подземелье в компании нескольких ублюдков. Наверное, Розария чего-то да стоит. Быть может, она должна начать жить по-другому. Она оборачивается. Ледяной шпиль сверкает в небе, объятый туманом. Свирепые ветра, несовместимые с жизнью, буйствуют на той горе, и беда тому, кто сунется туда один. Но… это единственный безопасный путь без таможни — кривое клеймо на правом плече убирается лишь казнью. Почему раньше она не думала об этом варианте? Глаз бога в ладони сияет, будто подсказывая ей — ты на правильном пути, тебе не страшен мороз, ты сама воплощение стихии. И она решается. Розария делает шаг вперед. Ей двадцать пять. Она жива. Подножье горы обнимают неглубокие ледяные реки и лагеря исследователей. Становится жутко — вой холодных ветров слышен даже отсюда. Случаются облака, начинается мелкий дождь. Глаз бога внезапно тускнеет. — Ты чего? — спрашивает у него Розария. Он закономерно не отвечает, но без проблем создает ледяную сосульку в руке. — Странно… Дождь усиливается, но там, наверху, видно — начинается метель. Розария качает головой. — Меньше проблем, — она уверена, что так даже лучше — по пути в Мондштадт никого не встретит. Подъем занимает почти два дня. Небольшой привал на ночлег в заиндевелой пещере, и снова в путь. Колючие снежинки впиваются в загорелую кожу, но не приносят холода и боли, и это Розарию даже смешит. Уйти, ни с кем не попрощавшись, оставив все свои немногочисленные пожитки, молча. В один миг сорваться в неизведанное. Перечеркнуть прошлую жизнь оказалось гораздо проще, чем она себе представляла последние года. Мягкий снег скрипит под ногами, а вершина уже недалеко, но туда идти не к чему. Старый полуразвалившийся указатель направляет в обход горы мимо еле различимой укрытой в снегах тропы. Розария утопает в сугробах, но не останавливается. Сердце бешено колотится в предвкушении свободы и безграничных зеленых просторов Мондштадта, крутых скальных обрывов в бескрайнее море. Говорят, с одного из них — мыса Веры — можно увидеть портал в саму Бездну. Метель прекращается и становится тихо-тихо. Она выходит с тропы и видит пещеру, в глубине которой гигантская круглая дверь, запечатанный механизм, одно то ли надгробие, то ли памятник — остатки давно ушедшей цивилизации. Красиво. Розария останавливается под гигантскими колоннами, которые совмещаются полукруглыми сводами, наверху видны нажимные плиты. Интересно, что будет, если их активировать? Она посылает в них по льдинке. — Что? — оглядывается. Ветряной поток вздымает короткие волосы цвета шиповника, трепет полы распахнутой жилетки. У Розарии открытые загорелые руки, шея, но ей не холодно. Она само воплощение стихии, хоть и совсем не похожа на снег, скорее на огонь. Она раскрывает магические крылья планера, в вихре возносится на самый вверх. Отсюда открывается прекрасный вид. В глубине горы скрытая ярким голубым льдом пещера, и что-то внутри подсказывает Розарии, что даже пиро глаз бога не способен растопить этот лед. Она оборачивается вокруг и видит гигантскую статую Анемо Архонта, такую же, как в Ли Юэ, только здесь мальчик. — О! — восхищенно раскрывает рот и нечаянно спотыкается о камень, — Тц! Розария падает на коленку и немного сдирает кожу под штанами. Но её это мало волнует, и она подходит ближе, протягивает ладонь к статуе, прикрывает глаза. Камень на ощупь теплый, приятный. Энергия струится сквозь него, и, если попросить, Архонт услышит тебя. — Барбатос, — шепчет она, — подари мне свободу. — Ты поранилась, — внезапно доносится до неё. Розария отшатывается от статуи и достаёт на изготовку кинжал. Этот голос… он не может принадлежать мальчику, пусть и богу. Она осторожно заглядывает за статую и видит мужчину. — Ты… — осекается и сглатывает. прекрасен Он сидит на самом краю, упершись локтем в согнутую ногу и смотрит вдаль. Ветер нежно трепет его светлые волосы, обрамляющие лицо с правильными чертами. У него белая кожа, не тронутая румянцем мороза, тонкие губы — Розария почему-то уверена, что они невероятно мягкие. И бесконечные кобальтовые глаза. Он поднимает на неё взгляд и тут же опускает на ладонь, в которой Розария сжимает глаз бога. — Как тебя зовут? — спрашивает он медленно-безразлично. Тихо. Страшно… — Розария, — губы шевелятся сами по себе, произнося имя. В горле сухо, хочется пить. Она никогда в своей жизни не видела настолько красивых мужчин, и, кажется, даже сам Моракс по описаниям легенд и образу собственной статуи, уступает ему. — Ты… Архонт? — неуверенно спрашивает Розария. Мужчина поднимает на неё взгляд и хмурится. — Нет. Разве я похож на Архонта? Розарии хочется ответить — «да» — Меня зовут Дайнслейф. — Он встает на ноги и подходит ближе, смотрит свысока, — Ты поранилась, — зачем-то повторяет и склоняет голову в бок, будто видит сквозь ткань брюк. Розария хоть и очарована незнакомцем, но все же умеет держать лицо и эмоции под контролем. Она отвечает ему нейтрально — ей так кажется — стоит ровно и уверенно, подняв подбородок вверх. Мужчина выше на целую голову. Половину его лица закрывает необычная маска. Розария отступает и делает шаг назад, избегая неожиданной близости. — Так… ты тоже идешь в Мондштадт? — произносит она. Она хочет пойти дальше с ним. Такое иррациональное желание поселяется внутри, но с ним отчего-то невозможно бороться, — Ты не похож на исследователя. — Нет, я не иду в Мондштадт. И я не исследователь, — он молчит некоторое время и снова смотрит ей на ногу, неуверенно продолжает, — Но я знаю об этих местах. Хочешь, расскажу? Розария понимает, черт возьми, понимает, что волосы шевелятся на затылке, а инстинкты кричат «Беги!», но все равно с языка срывается: — Хочу. — Кажется, она сделает все, что он попросит, потому что уже утонула в омуте ярких кобальтовых глаз. Он реагирует очень странно: тяжело вздыхает и отворачивается как от пощечины. Будто не хотел, будто надеялся на другой ответ. — Хорошо. Иди за мной. Розария неуверенно делает шаг вперед. Она ещё жива. Они идут по тропинке вниз медленно. Розария только сейчас замечает, что одет он тоже довольно легко. Тонкий плащ, рубашка с высоким горлом едва ли спасает от мороза. Высокие сапоги явно не утеплены. Она ежится и инстинктивно сжимает в руке глаз бога. — Ты довольно легко одет. — Я не боюсь холода. Но причина другая, — говорит он ровно, смотрит отрешенно вперёд, — Здесь раньше было прекрасное королевство Сал Виндагнир. Первый оплот каэнрийцев. Здесь всё начиналось. Но… потом люди усомнились в богах, и за это их покарали, наслав с неба ледяной шпиль, что заморозил всё. Потому место назвали Погребенной под снегом Столицей. Это было ещё до того, как здесь погиб созданный Кхемией дракон и место переименовали в Драконий Хребет. Ты знала? Розария завороженно молчит. Кажется, больше никто не сможет ей поведать об этом. Они спускаются ниже под своды колонн, проходят мимо ветряного потока, останавливаются напротив большой круглой двери. Дайнслейф скользит взглядом по древним рунам, будто понимает всё, что там написано. Или взаправду понимает? — Здесь за дверью прячется история падения королевства, но я так и не смог её открыть. К каждой руне ведёт элементальная энергия сквозь землю, и где-то должны быть такие же как этот монумент таблички, — он указывает рукой на то, что Розария приняла за памятник, — Но у меня нет глаза бога, и я не смог их найти. Он задумчиво расхаживает по пещере, вчитывается в рунную вязь. Розария следит за его взглядом, тоже вскидывает голову к потолку. — Возможно, я смогу их найти. — Нет, — тут же отрезает Дайнслейф, — Для этого ты должна знать язык. Только каэнриец сможет открыть дверь. — Но ты же понимаешь, что тут написано, значит ты… — Да. Ох… невероятно. Поэтому он такой… такой… — Может, я смогу тебе помочь? — Нет, — Дайнслейф качает головой, — По правде говоря, меня не интересует история, что скрыта за дверью. Там хранится меч, ранее принадлежавший королю, из звездного серебра, и лишь король сможет им управлять. Дайнслейф внезапно морщится, прочитав последнюю высеченную на камне руну. — Нельзя спорить с волей богов, Розария. В лучшем случае ты умрешь. В худшем — превратишься в чудовище. — Чудовище? — нервно спрашивает Розария и вскидывает брови вопросительно. — Да, чудовище, — он переводит на неё взгляд и останавливается напротив очень, очень близко, так, что замирает дыхание, — Что бы ты выбрала: умереть или превратиться в чудовище? Бездушное чудовище, что способно ощущать лишь ненависть? — он протягивает руку к её щеке. Розария дергается от неожиданности, но снова тонет в прекрасных глазах и… Это конец. Она не может сопротивляться его воле. По щеке скатывается слеза. Дайнслейф тяжело вздыхает и стирает её мягко пальцем. Смотрит в самую душу с сочувствием. — Я бы выбрал умереть. — Ты убьешь меня? — спрашивает она дрожащим голосом. — Мне жаль. Ты оказалась здесь в неподходящее время, — говорит Дайнслейф, — Но я расскажу тебе ещё один секрет: последний король Каэнрии прогневал богов, и государство сожгли, а ненависть и агония людей породила монстров. Есть и те, кто сопротивляется проклятью, но не долго. Лишь потомки того короля смоют грязь с рода, если вновь отыщут человечность в себе самих, но… я не верю, что это возможно. Дайнслейф подходит вплотную и касается кончиком своего носа её. В его глазах вековая печаль и скорбь, и Розария тихо плачет, прикрыв глаза. Она почему-то знает — он бесконечно сожалеет о том, что сейчас произойдет, но не может иначе. — Ты очень красивая, Роза. Мне жаль. Ледяные слезы скатываются по щекам, и он сминает её мокрые губы мягко, нежно. Она отвечает. Дайнслейф бесконечно величественный и прекрасный, к нему тянет, ему хочется отдаться полностью без остатка. Он манит и пленит статью и красотой, иррационально заставляет довериться, не взирая на страх смерти. Инстинкты будто притупляются, отдавая главенство единственному, тому, от которого размыкаются губы, впуская юркий язык внутрь, и подгибаются ноги, а тело жаждет близости. Самый лучший в жизни поцелуй долгий, сладкий и волнующий оканчивается внезапно, возвращая способность мыслить. Дайнслейф отстраняется и часто-часто дышит. Розария открывает глаза и отшатывается в ужасе назад, но сделать ей это не позволяют. Данслейф держит крепко, а в глазах его цвета багровой крови плещется звериная жажда убийства. — Прости, будет больно. Но это скоро пройдет, — шепчет он. А после… … была агония. Клыки вонзились в плоть резко, разрывая кожу, и он пил долго, положив обмякшее тело себе на колени. Розария еле дышит, постепенно теряет связь с реальностью, готовится расплатиться за свои грехи жизнью. В глазах стоят пятна никчемного прошлого — грабежи и убийства, шантаж, бесчисленные нарушения контрактов и сроки ареста один за другим. Но Дайнслейф не смог выпить всё до последней капли. Еле живая Розария на грани смерти покрылась сияющим ледяным панцирем. — Так вот каково ваше решение, — шепчет Дайнслейф удивленно, облизывая губы от сладкой вкусной крови. Он аккуратно поднимает девушку и несёт внутрь пещеры, чтобы уложить около огня. Он знает, что скоро Розария очнется. Что-то падает из её кармана и звенит о камни, Дайнслейф склоняет голову. Печать похитителей сокровищ отражает сияние пламени, блестит и подтверждает — девушка должна была умереть. Дайн смотрит на её лицо во льду и не понимает. Её глаза под веками тускнеют, кожа бледнеет и теряет свой бронзовый загар солнца Ли Юэ, принимает мертвецки холодный оттенок. Ярчайшее вино волос разбавляется ледяной магией, будто водой, чтобы сохранить жизнь. Хотя, какая это теперь жизнь? Сердце почти останавливается, а желудок способен принимать лишь чужую кровь. Розарии двадцать пять. Она умирает.

***

Во рту отвратительная сухость. Голова раскалывается так, что, кажется, вовсе несовместимо с жизнью. Тело ломает от адской боли. А ещё, Розарии впервые за время владения глазом бога холодно. Она открывает рот, и надрывный хрип распространяется по пещере, отскакивает от стен захороненной под снегом цивилизации. — Ты ведь разбойница, так? — доносится до неё смутно знакомый голос. Розария с трудом размыкает веки и хочет в панике закричать, но снова хрипит. На неё глядят ужасающие неестественно яркие кобальтовые глаза. — Ответь мне, Розария. Ты разбойница? — повторяет вопрос Дайнслейф. — Да, — еле слышно скрипит она, но мужчина слышит. — Почему же они спасли тебя? Ты убийца. Дайнслейф наклоняется ниже, и Розария судорожно хватает легкими воздух, поднимает руку, чтобы отстранить Дайнслейфа, плачет от боли. Любое действие прошивает иглами сухие обескровленные мышцы. Дайн следит за ней, не скрывая ненависти во взгляде. Девушка извивается, хрипит и стонет от боли. Она другая совсем — нет того огня волос, бронзовой привлекательной кожи. Есть холод, будто всю красоту её разбавили, бордовое терпкое вино превратилось в розовое игристое, прозрачное и безжизненное. Он с удивлением замечает, что теперь она выглядит так, будто должна была быть такой всегда. Он пальцами разжимает её рот, встречая ничтожное сопротивление и вставляет запястье, надавливает кожей на новообретённые клыки хищника. — Я не смею идти против воли богов, и раз твой бог спас тебя, я научу тебя выживать. Розария жадно глотает обжигающую кровь вечного, и боль тут же уходит. Она умирает. Но не совсем…

***

Спустя месяц. Они идут мимо сокрытой в снегах тропы и видят несколько похитителей сокровищ. — Действуй, — приказывает он. Розария мгновенно срывается с места, возникает перед одним — грудную клетку пронзает копье. Другой отшатывается назад, но самостоятельно напарывается на острие — Розария уже сзади. — Хорошая работа, — хвалит Дайнслейф. Они ждут минут пять, пока мужчины умрут, молча наблюдая за угасанием жизни. Новый надрез копья выполнен искусно по венам. Розария прячет клыки и жадно припадает губами к сгибу локтя. — У него необычный вкус, — говорит она, отстраняясь от тела на секунду и снова жадно пьёт. — Каждый кабан имеет свой вкус. Зависит от корма и условий жизни, возраста. Так же и с людьми. Эта скотина не заслуживает жизни. Розария распахивает глаза. Её желудок выворачивает. — Ты знаешь, что всё это в прошлом, Дайн. — Не имеет значения. Ты должна была умереть, как и они. Ты разбойница. Она хочет возразить, но… мысль ускользает вслед за пришедшим ароматом свежей крови, и она подползает к другому мужчине, жадно пробуя на вкус и его.

***

Вот уже три месяца Розария хочет задать этот вопрос, но решается только сейчас. — Почему ты поцеловал меня тогда? Дайнслейф переводит на неё равнодушный взгляд. — Я же сказал. Ты красивая. Больше на неё не действует кобальт так, как в тот день. Теперь она может сопротивляться, если захочет. Захочет ли? Дайнслейф садится рядом с ней и заглядывает в глаза. — Ты хочешь повторить? — и наклоняется ближе к губам. Ему не нужен ответ — он видит его в расширенных зрачках и сбитом дыхании, видел всё это время. Розария боится его подобно грешникам, убийцам, которые трепещут перед ещё большей жестокостью — самим дьяволом. Розария ложится на холодные камни. Холодные губы покрывают поцелуями холодную кожу. Холодные пальцы касаются её бедер. Она не смеет его обнять, да ему и не нужно. В нём не осталось ничего от человека. Это не любовь — Розария его ненавидит.       Она не понимает, почему же тогда…

***

— Дайн, я хочу уйти. Он переводит на неё безразличный взгляд. — Хорошо. Розария поднимается с камня. На ней одежда исследователя, которого она убила неделю назад. Тот продавал на черном рынке опасные алхимические приспособления Кхемии. Она стряхивает с себя снег и делает шаг вперед. — Я пойду в церковь. Я буду защищать город от таких как я. — Хорошо, — повторяет Дайнслейф, — Если выпустишь клыки, я найду тебя. — Я никогда этого не забывала, Дайн. Прощай. Надеюсь, больше не встретимся. Дайнслейф молча смотрит на удаляющуюся в сторону Мондштадта фигуру девушки. Он знал, что она рано или поздно уйдет, они были вместе слишком долго. Он научил её выживать, скрываться и сдерживаться. Долгие месяцы агонии и неукротимой жажды закончились. Розарию обнимают ласковые ветра Мондштадта. Ей двадцать шесть. Полтора года жажды прошло — она может себя контролировать.

***

Дверь таверны с противным скрипом открывается, приглашая Розарию войти внутрь. Целый день работы сестрой Собора вымотал её до изнеможения. Город будто с ума сошел, озадаченно пережевывая тему возвращения некоего Дилюка, а сравнивать есть с чем — она прежде видела такое столпотворение только на празднике Ветряных Цветов. В таверне невероятно тихо, несмотря на то, что заняты все столы. Посетители тихо шепчутся, переговариваются, и бармен бесшумно вздыхает. Он поднимает взгляд на Розарию, та на него. А вот и собственной персоной некоронованный король Мондштадта — Дилюк Рагнвиндр. Он, честно говоря, выглядит действительно по-королевски. Огонь волос струится по плечам и спине, непослушно оглаживает бледные щеки. Он высок, статен и строен, однако Розария видит в его стройности непревзойденного воина, что просто выматывает себя тренировками. Он смотрит ей в глаза мгновение и отворачивается, и взгляд его настолько отрешен, полон бесконечной грусти и тоски, что Розарии кажется, будто Дилюк повидал в жизни очень и очень многое. Она присаживается за барный стул, и говорит: — Красное с собой. Дилюк кивает и протягивает ей бутылку из-за стойки, смотрит в блокнот. — Полторы тысячи, — он ещё не выучил новые цены на ассортимент. Розария молча кладет на стол монеты, но, как только собирается встать и уйти, замирает. Сзади неё распахивается дверь. — Братишка! Я так рад, что ты вернулся! Весь город только о тебе и судачит. Как только прибыл с задания, так сразу к тебе и рванул. Если бы во рту Розарии было вино, она бы подавилась. Братишка? Кайя становится рядом с ней, но даже не замечает. И вопреки голосу его, на лице сосредоточенность и готовность вступить в бой. Он весь — натянутая струна. Розария никогда не видела его таким и даже не близко. Она переводит взгляд на Дилюка и видит то же самое, как в отражении. — Я тебе не брат, — резко отрезает Дилюк. — Хорошо, — спокойно отвечает Кайя, кивая. Они молчат с пол минуты, забыв про Розарию и вообще всех вокруг. Глаза в глаза. Это дико. Она чувствует, что наблюдает за чем-то интимным, семейным, не предназначавшемся чужим ушам, но не может даже сдвинуться с места. — Красное вино, пожалуйста, — все-таки говорит Кайя. Дилюк молча ставит бутылку на столешницу и вскидывает бровь. — Запиши на мой счет. Я постоянный посетитель, — улыбается Кайя. Совершенно не искренне. — Как скажешь, капитан кавалерии Ордо Фавониус, — выплевывает Дилюк. Кайя равнодушно пожимает плечами. — Должен же был кто-то занять твое место. Ирония судьбы — больше всех подходил я, — приторно-ласково и забирает бутылку. Дверь за ним хлопает гораздо сильнее, чем должна бы. Дилюк будто теряет связь с реальность, стоит и не шевелится с минуту, просто смотрит на закрытую дверь. — Что-то еще? — он внезапно спрашивает Розарию. Та дёргается от неожиданности. — Нет, — она подбирается, — Я и так увидела больше, чем позволено. Если захотите исповедаться, господин Дилюк, я сестра Собора Фавония — Розария. Не беспокойтесь — я умею хранить секреты. — Благодарю, но вряд ли мне понадобятся ваши услуги, — холодно-вежливо. — В таком случае спасибо за вино. И… рада наконец-то познакомиться с Вами. Не знала, что у Кайи был брат, — девушка разворачивается и идет к двери. Дилюк открывает рот, чтобы возразить, но… «был». Розария поняла всё правильно. Она выходит на улицу, залитую лунным светом и фонарями. Город готовится ко сну, улицы пусты. В такое время как обычно жизнь кипит только в двух местах: Кошкином хвосте и Доле ангелов. Изредка по пути попадаются шатающиеся пьяницы. Да что говорить — она сама такая. Она медленно шагает мимо центрального фонтана, который приятно журчит и расслабляет мысли, садится на край. Кайя… Розария никогда не видела его таким настоящим. Ощущение, будто приоткрылась завеса чего-то важного, судьбоносного. Того, от чего зависит будущее. Она сжимает кулаки. Лучше бы она не видела эту его часть личности, потому что сердце разрывается на куски — вся ненависть к фальши и надменности улетучивается — он может быть другим. Розария прикоснулась к тому, чему не следовало — к настоящему Кайе. Бутылка медленно пустеет и падает в фонтан. Наплевать. Розария идет обратно в Собор, поднимается по порожкам выше и останавливается. Если бы сердце могло — остановилось бы вслед за ней. — Кайя… Он сидит на ступеньках. Вокруг него несколько пустых бутылок от вина, в ладони недопитая. Он поднимает на неё замутненный взгляд. — О, Рози! Как тебе мой братец? — усмехается и делает глоток. Он никогда еще настолько сильно не напивался. — Не знала, что у тебя был брат. — Да? — удивляется Кайя. — Знаешь, в Монде не принято об этом говорить. Мастер Крепус пригрел на груди змею. — Кто такой Крепус? — спрашивает Розария. — Ну… отец… наверное. Отец Дилюка, не мой. — В Монде все о тебе хорошего мнения. Почему ты говоришь, что ты змея? — Потому что я, в отличие от них, знаю чуточку бо-о-ольше, Рози, — он икает, — Вот черт! — Тебе нужно домой. — Хочешь со мной? Розария, мне так одиноко. — Ты пьян, Кайя, — она берет его за руку, тянет на себя и обнимает за талию, — Пошли. — Ты прямо как Дилюк, — надувается Кайя, — Он сказал бы то же самое. Он всегда ненавидел выпивать и меня пьяного, а теперь — меня любого. Розария молча ведет его до дома, слушает сумбурное неразборчивое нытье о несчастной жизни и одиночестве, облокачивает о входную дверь. — Замок то сможешь открыть или тебе помочь? Кайя поднимает глаза и смотрит на неё долгую минуту молча странным взглядом. Она нервно ждёт, когда он уже откроет эту чёртову дверь и свалит отсыпаться. Ей не хочется здесь быть — точно не с ним. Точно не у порога его дома. А затем он внезапно резко поддается вперед и прижимает её за талию к себе крепко, разворачивает — и вот уже она прижата к двери сильным мужским телом. — Что ты… — её рот затыкают настойчиво и страстно. Розария мычит сквозь поцелуй, но сдается быстро и отвечает. — Пошли со мной, — шепчет Кайя, — Будет хорошо. Он гладит ладонями её тело, склоняется к шее, целует, ведет языком. — Холодная. Розария проглатывает смешок. Хочется сказать — я мертвая, Кайя. У меня даже сердце не бьется. И в этот момент она понимает, что не правда, что бьется. И что пахнет он сладко и вкусно, так, что контролировать себя становится невозможно. — Нет! — отталкивает Кайю, — Нет. — Почему? — он удивленно смотрит на нее, — Разве я не нравлюсь тебе? Я вижу это, Розария. Ты хочешь, — еле слышно на ушко, нежно, и попадает в цель, вскрывает правду. Розария хочет его так давно, а от его шепота разгорается некотролируемое желание вперемешку с жаждой. — Нет, — повторяет она, — Ты красивый, Кайя, но это не значит, что я готова под тебя лечь. Тебе нужна женщина на одну ночь, так найди одну из них, а меня не трогай. Она с силой отталкивает его от себя, оставляя на пороге и уходит подальше от этого сладкого сна, в котором безумно хочется остаться. Дома, переулки, фонтан. Розария садится на бортик и топит лицо в ладонях. Тихие-тихие всхлипы не тревожат спящих горожан, но один человек все-таки видит чужие слезы. На крыше напротив, спрятавшись в тенях, за всем наблюдает Полуночный Герой. Но так, конечно, его окрестят месяцем позже.

***

Время течёт горной рекой, петляет изгибами выбора и порогами нерешительности. Оно неумолимо приближает нас к неизбежному, когда ломаются судьбы и складываются смерти. Что от нас зависит? Любой человек — и не человек — хоть раз хотел бы вернуться в прошлое, повернуть реку своего времени другим изгибом. А очень часто — просто не знать, не ведать о чем-то. Розария намного голоднее обычного. Металлические когти нервно постукивают друг об друга, ожидая ночи, чтобы вонзиться в какого-нибудь ублюдка, не заслуживающего жизни. Но… это не её метод. Спустя годы все так же незаметно. Распоротые оружием в разных местах вены и один литр с человека не вызывают подозрений никогда. Так учил Дайнслейф. И все же иногда хочется. От кровавых мыслей её отвлекают крики. — Разойдитесь! Лекаря! Капитан ранен! — Ой, да что ты так орешь, будто я умираю, — смеется Кайя, заносимый рыцарями под руки в лазарет. У него разорванная нога наспех закутана в его же плащ, пропитанный кровью. Розария задыхается. Легенды шепчутся в голове и поют древние тексты. Запах проклятой крови туманит рассудок и заставляет сжаться в ужасе. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, его проносят мимо в операционную. Он тоже проклят. От него несет каэнрийской кровью, испорченной Бездной, которую она ни с чем не спутает. Она помнит этот необычный обжигающий вкус стали на языке, помнит дурман поступающей внутрь порчи, сладкое манящее безумие, против которого нет сил сопротивляться. Она помнит кровь Дайнслейфа, и кровь Кайи пахнет так же. Её хочется испить до последней капли. — А что же стало с каэнрийцами, Дайн? Все погибли? — Прокляты. Есть горстка людей, что сопротивляются проклятью. Но и тех рано или поздно настанет кара. — И когда? — Не видел ни одного Каэнрийца старше тридцати пяти. — А королевская семья? Они живы? — Конечно, они умерли. Есть кровные родственники, наследники в поколениях. Но той чистоты серебра уже давно нет. Они несут власть над Бездной. — Серебра? — У них были серебряные волосы и бронзовая кожа. Благословение луны и мирового древа. У Кайи серебряная прядь в волосах и бронзовая кожа. Ночь приходит быстро, обволакивает спящих сестер и больных. В лазарете всегда ложатся раньше. Город дремлет, и лишь Полуночный Герой где-то вершит свое правосудие. Он не трогает Розарию, зная — она занимается тем же. Родители шепчут детям сказки и легенды, которые приобретают пугающий смысл, если знать. И Розария знает — сама одна из тех страшилок, которыми пугают непослушных детей, да и взрослых тоже. Еще одна — вечный. Она никогда не забудет этот пробирающий взгляд кобальтовых глаз, во мгновение ока ставших кровавыми. Минуты складываются в часы. Легенды не врут. Из неплотно задернутых штор просачивается луна и отблескивает в темных жестких волосах. Розария осторожно перебирает их пальцами в неверии — лунный свет касается светлой пряди и будто проникает в неё, обнимает любяще и вьется признавая — благословение королей. Почему же ты покинул проклятые места? Ты бросил Бездну, или просто ждешь своего часа? — Или ты здесь, чтобы спасти… — шепчет она. Кайя внезапно открывает глаз, не прикрытый повязкой. Что там, под ней — невыносимая загадка, никто не знает. Розария резко одергивает руку и поднимается. — Зашла проведать капитана кавалерии. Барбара совсем выдохлась. Розария всегда о безразличии и холоде, тотальном равнодушии ко всем и всему. Ей, как никому другому, больше всех стихий подходит лёд. Кайя смаргивает ошеломление и приподнимается, неудачно опираясь ногой о край кровати и шипит. Розария знает в чем дело. Рана снова открылась и кровоточит, заполняет сладким ароматом все помещение лазарета и взывает к её сущности. — Сестра… черт, — весь бинт пропитывается кровью, — Рози, ты ничего не говорила, пока я спал? Кайя осматривает ногу нарочито долго, выжидает, старается не смотреть в её глаза, надеется что показалось, привиделось. Его часто зовут во снах на родину. — А должна? — Розария с раздражением нахмуривается и отворачивается, а затем идет к тумбочке, достает чистые бинты и мази, присаживается рядом с Кайей. — Нужно перевязать, — утверждает и крепко хватает его за ногу, тянет себе на колено — церемониться она не будет. Кайя тяжело вздыхает и покорно падает на подушки. Он не смотрит за манипуляциями, и едва нога перевязана снова — проваливается в сон. Розария собирает пропитанные кровью бинты — некоторые только ей, часть с мазями — и удаляется из лазарета. Она бесшумно выходит на улицу, забирается на самую верхушку собора, туда, где её никто не увидит и не найдет, куда не сует свой нос всеведущий Полуночный Герой, и съезжает по стене на пол, зарываясь носом в пропитанные проклятой кровью бинты. Даёт волю инстинктам хищника и марево мгновенно застилает глаза, а сердце колотится бешено, жадно, голодно. Она сжимает в губах ткань и ощущает невероятный вкус на языке, от чего сердце ноет от наслаждения и боли одновременно. Монстра притягивает к монстру. Бездну к Бездне. Проклятие к проклятию. Все становится по своим местам. Так было с Дайнслейфом. С этого дня Розария ощущает затянутый на шее поводок в руках Кайи. Он был там давно, но теперь становится просто невыносимым. Она должна рассказать о себе, он единственный, кто сможет ее понять. Только он примет ее такой, какая она есть, если… если в нём осталась хоть капля человечности…