Истина в глазах винного цвета

Холодные пальцы ласково оглаживали горячие языки пламени, и Кайя морщился, но руку не убирал. Напротив него Розария, сгорбившись, уткнувшись подбородком в согнутые дрожащие коленки, следила за его размеренными движениями, глаза её уставшие и сухие не двигались как у мертвеца. Она была мертвой. Рядом с ней, касаясь макушкой бедра лежал Дилюк, уставший и вымотанный, кажется, он провалился в сон достаточно давно и дышал размеренно и глубоко. Он получил сильный ушиб рёбер, возможно трещину, но это было не критично. Зелье, влитое в его губы Розарией помогало, но Дилюку трудно было передвигаться от снотворного эффекта, и он спустя десять минут еле стоял. Они усадили его поближе к костру и уложили отдыхать. Стемнело незаметно и быстро. Гуталиновое небо сияло яркими звездами — необычно для вечно затянутого тучами Драконьего Хребта — Сал Виндагнира как ни назови — и освещало площадку перед скалой. Звездами сияли и глаза Кайи, чистые, прекрасные, как у матери, и он любовался пламенем непривычно полным зрением, без повязки. — Почему я… — прошептала Розария тихо, прежде убедившись, что Дилюк точно спит. Её голос дрожал, а губы сухие и потрескавшиеся от мороза, которого она не ощущала, покрылись корочками и трещинами. Всё та же бледно-синяя кожа неестественного цвета, блеклые глаза и волосы — пыльный шиповник, прозимовавший пол года под снегом. Кайя не знал, что ответить ей. Вернее знал, но озвучивать всё равно не хотелось. Да и Розария всё понимала, просто не верила. Он вздохнул тяжело и вытянул вперед ладонь. — Угостишь сигаретой? Она дернулась, будто только вспомнила, что вообще курит, пару раз хлопнула слипшимися ресницами и порылась в кармане. — Парочка осталась. — Не страшно, у Дилюка еще были, — он принял из её пальцев сигарету и моргнул. — У Дилюка… такие же. — Такие же, — повторила Розария эхом. Она развернулась к мужчине, спящему подле неё и обвела ладонью его плечо, прикоснулась невесомо волос и накрутила на палец прядку. Дилюк поморщился. — Я не люблю тебя, — прошептала она хрипло. Кайя усмехнулся. — Знаю. Ведь мне теперь нечем тебя соблазнить. Дилюк обрадуется, — он приложил сигарету к губам и затянулся, выпустил из легких клуб дыма и вознес голову к небу. Розария нахмурилась. Было тихо. Тихо… Впервые он слышал тишину, за всю свою жизнь — впервые. — Её больше нет, — сказал он, и Розария перевела на Кайю взгляд, полный непонимания и несогласия. — Тогда… — Помолчи, пожалуйста, — перебил ее Кайя и поморщился. Ему было необычно всё чувствовать, и это разъедало и откровенно выворачивало едким раздражением. Впервые ему было жаль. За всю свою жизнь — впервые. Какое отвратительное чувство, и он посмотрел на Розарию гневно и отвернулся, не в силах видеть в ней безнадежность. — Ты мертва, — просто сказал он и поднялся со своего места. У него нет сил, слов, опыта утешить её, он не Дилюк, он не может крепко прижать её к своей груди, поцеловать в висок, лоб, нос, сказать, что всё хорошо сейчас и хорошо будет, что он будет с ней не смотря ни на что, что не оставит, что всегда будет рядом, что любит её… Её невозможно не полюбить таким как они. За настырность, за силу воли, за дерзость и свободолюбие, за принципы и взгляды, за внешность, за стойкость внутреннюю, чёрт возьми, которой у него самого никогда не было. Полюбить её — как глоток свежего воздуха, как пьянящая свобода самовыражения, с ней можно быть собой, не скрывая скелетов в шкафу, и не бояться, что отвернется от тьмы, таящейся в них. Дилюк вдохнул её и не смог выплюнуть обратно, приросшую, сплетенную с альвеолами и кровеносными сосудами лёгких, впаянную к самой изнанке его избитой души. Жаль только что мёртвую и навсегда. Кажется, Кайя тоже немного ею надышался, но это больше не имеет значения. Он не смог ей помочь — на ней не его проклятие, а Дайнслейфа, другое и посвященное ему одному, оказавшееся бракованным, снимаемое окончательным посмертием. Он огибает уверенной походкой высокую полуразрушенную колонну, скрываясь из виду, и тут же подкашивается как сломанный солдатик на одну ногу, опираясь ладонью о мерзлый камень и прикрывает глаза. А вокруг тихо. Ему кажется, будто он умер, хотя на самом деле родился заново. Он съезжает спиной по колонне вниз, принимая позу в точности как у Розарии, опирается подбородком о коленки, пальцы сгребают снег, и лишь звездное небо видит, как взрослый мужчина роняет слезу от того, что не знает, что ему делать дальше, как жить и… править? Где-то там за морем его люди, его подданные без вождя, без короля, в грязи, в разрушенных пятисотлетних развалинах влачат жалкое существование, и ему всё это время было плевать на них. Они звали, они молили в ментальной агонии о спасении, но ему было всё равно. А теперь он их не слышит. Но помнит. Каждую просьбу, каждый стон и крик, рычание совсем уже зверей и демонов, сохранивших последние капли человеческой сущности. Каэнрия никогда не оправлялась от пожара, она продолжала гореть, горело нутро земли, смешавшееся с корнями и артериями, оскверненное злобой и жестокостью. Их великое древо — наследие и единственное божество этого мира — молило о помощи, взывая к каждому человеку со звездными глазами, и их же отравляло ненавистью, сплетенной с первородным хаосом. Если есть свет, есть и тьма — закон всех миров; неразрешимый парадокс — без тьмы нет потребности в свете. Равновесие — сущность вселенной, и чаша не должна перевешивать никакую из сторон. И, если древо не цветет, если его ветви засохли, превратившись в безжизненные и потрескались, оно восстановит баланс, воспользовавшись силами хаоса. Кайя сидит в снегу, привалившись к холодному камню так долго, что кажется, будто легкие изнутри покрылись инеевым узором, синие пальцы не сгибаются, а колени отказывают при попытке сменить положение. Он прокручивает в голове легенды и сказания своего народа, складывает всё в последовательность, механизм, рабочую структуру, полагая, что нет в мире ничего совершенного, и никогда не будет. Мир не дуален — он просто не различает добро и зло. Быть может, и люди должны стремиться к равновесию. Быть может, не будь праведников, не было бы и отступников. Поэтому в Каэнрии никогда не было богов, а если и были, то торжественно вручили людям свободу прямо в распахнутые ладони, но… другие боги не оценили. До него доносится слабый неразборчивый шепот, и он оглядывается, видя то, что его глазам не предназначается, тяжело вздыхает. Он рад на самом деле. Искренне. Спасибо Мондштадту за теплый прием и счастливое детство, но у Кайи есть и всегда был настоящий дом. Он обязан туда вернуться. /// — Я тебя разбудила, прости, — шепчет Розария тихо и одергивает руку от копны ярких волос. Дилюк сонно моргает и перехватывает её за запястье, прикладывает к губам, целует нежно и смотрит в глаза. — Продолжай. Мне нравится. Его пальцы холодные и сухие от мороза. Он гладит ими её ладонь, и у Розарии от этого щемит сердце. — Прости, — шепчет она. — Прости меня. — За что? — спрашивает Дилюк удивлённо. — Ты ничего плохого мне не сделала. Розария выдергивает руку и надавливает Дилюку на лоб в просьбе снова лечь, но он не слушается и садится совсем. — Что с тобой? — спрашивает. — Он что-то сделал тебе? У Дилюка беспокойство в глазах, всматривается в её, наполненные виной и горечью, оглядывает в поисках травм. — Нет. Ничего. — Ты уверена? — он позволяет себе положить ладонь ей на щеку, погладить пальцем нежно. А Розария льнет к нему неожиданно, прикрывает веки и вздыхает. — Я не замечала тебя. Дилюк не понимает. — В каком смысле? Розария смотрит на него трепетно, и внутри него всё переворачивается. — Розария? Она зеркалит его жест, перебирает волосы, заводит за ухо. Яркая щетина колется, и она задевает на пробу волоски. Глаза-губы-глаза — тропинка взгляда, и Розария всё ближе, облизывает кротко губы. — Дилюк… — шепчет она по коже и прикасается. /// — Рад приветствовать, мой принц, — внезапно доносится до слуха Кайи, и он вскидывает голову на знакомый спокойный голос в удивлении. — Ты? — всё, что он может выдавить. — Как Вы знаете, я работаю в этих местах. Хотя, полагаю, необходимо уточнить некоторые детали. — Почему ты называешь меня принцем? Откуда ты знаешь? Альбедо заглядывает за колонну, видит как Розария и Дилюк самозабвенно целуют друг друга, постепенно склоняясь в горизонтальное положение. — Может, пройдёмся? Звезды сегодня яркие, небо чистое, располагает к романтике. Не будем им мешать, — он кивком зовёт Кайю за собой, и тот поднимается и отряхивается, идёт за ним в глубину леса по узкой тропинке. Этот… этот алхимик всегда казался Кайе странным, будто механическим и просто невероятно умным. Пересекаться по долгу службы приходилось не часто, да и не очень то и хотелось во избежание проблем, но сейчас, взглянув на него по-новому, Кайя начинает догадываться. — Ты каэнриец? — И да и нет, — отвечает Альбедо, — Меня создали в Каэнрии чуть менее пятисот лет назад. Моя… мать — Рейндоттир Голд. Я наблюдал за Вами с того самого момента как прибыл в Мондштадт. Кайя теряет дар речи и замирает посреди тропинки. Альбедо поворачивается к нему всё с той же сдержанной улыбкой на лице. — Нам нужно многое обсудить, будущий король. Почту за честь стать близким советником. Возрождение нации — дело не из лёгких. Я помогу. Всегда хотел увидеть родину во времена её величия, — он мечтательно вглядывается вдаль. Где-то там за морем блестели открытые врата Рифа Маска. — Настало время вернуться домой, мой принц. Нам всем. За его спиной показалась на удивление похожая фигура, и Кайя потер глаза в неверии, усмехнулся. Почувствовал себя лишь маленькой марионеткой давным-давно зародившегося плана. — А это еще… кто? — Мой брат. Старший. Создание номер один. У нас были некоторые разногласия, но в итоге мы поладили. Он немного странный, не обращайте внимания.

***

Никогда еще в Ордо Фавониус не было настолько сильного ажиотажа. Величественная процессия из главного алхимика, винного короля и самого экстравагантного капитана рыцарей, ловя на себе разной степени удивленные взгляды, прошествовала на второй этаж прямо в кабинет действующего магистра. Кайя шел первым. Он распахнул легонько двери и парящей медузой проплыл в центр зала. Действующий магистр удивленно приподняла бровь, одарив каждого из них недоверчивым взглядом. Когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, Кайя её опередил, судя по всему намеренно. — Джинн, дорогая, я увольняюсь, — он драматично приложил ладонь к сердцу и сделал грустное лицо. — Перегибаешь с юмором, Альберих, — скептически ответила она. — Очень горько сходить с пути блистательной карьеры, но, увы и ах. Вот заявление об увольнении. Насовсем, — он положил на стол бумагу, исписанную его витиеватым заковыристым почерком. Джинн вдохнула. Выдохнула. Вдохнула-выдохнула, кинула взгляд на Дилюка, на Альбедо, стоящего поодаль у стены и прочитала заявление. Действительно об увольнении. У неё задергался глаз. — Но… ты же… Кто займёт твоё место тогда? И… где вы пропадали несколько дней? Дилюк? И сестра Розария? Кайя обратил внимание только на первый вопрос и на него же ответил. — Место? Ах, я нашёл приемника. Моё место займёт уважаемый господин Хоффман, — он раскинул руки перед собой вверх ладонями, — И ещё, на правах действующего короля Каэнрии, я хочу заключить с Мондштадтом долгосрочный союз. Джинн подавилась воздухом, Дилюк тяжело вздохнул, но улыбнулся. Альбедо… это Альбедо, поэтому не сделал ничего. — Ты… кто? — Король. Аль не похож? — Дилюк, что он такое несёт?! Джинн вспоминала, есть ли в Мондштадте дома для умалишённых, или придётся везти его в Сумеру и сдавать на опыты. Лечить было поздно. — Как бы мне не было… странно об этом говорить, но Кайя действительно король Каэнрии, — ответил Дилюк немного разочарованно. — Дилюк? — нет, только не Дилюк, они что, всеми наелись галюциногенных грибов? — Успокойся, дорогая Джинн, — вмешался Кайя и по-хозяйски плюхнулся в кресло, — Я расскажу тебе одну историю. Однажды, давным давно, уж более пятиста лет назад… … … … и вот я избавил свой народ от скверны бездны и готов взойти на престол, заключив с Мондштадтом долгосрочный союз. — Господин Альберих говорит правду, — внезапно встрял в разговор, притворяющийся прежде мебелью Альбедо. — Всё чистейшая правда. — Если он король, то ты тогда кто? — Джинн почти истерически мотнула головой к нему, почти до хруста в позвоночнике, все еще не верящая во весь этот бред. — Королевский советник? Дилюк хохотнул. Кайя зажал рот ладонью. И лишь Альбедо невозмутимо ответил: — С недавних пор да. Поэтому вот и мое заявление тоже.