Истина в глазах винного цвета

Под конец вторых суток у Дилюка начало рябить в глазах от отражения яркого света от белоснежного девственно чистого снега Драконьего Хребта. А ещё у Дилюка жутко болели ноги, постоянно увязаемые в высоких сугробах. Пару раз он подскользнулся на льду, пару раз Кайе едва не пришлось вылавливать его из речки, потому что он плавил под собою лёд. И это всё казалось мелочью по сравнению с тем, что вываливалось в уши Дилюка из незакрывающегося рта Кайи. Оказывается, в Каэнрии очень уважали историю. Оказывается, в Каэнрии с пелёнок учили разбираться в политике, экономике, фехтовании, охоте и всём всём всём, что нужно было знать юному принцу. И Кайя, почувствовав впервые в жизни возможность выговориться без утайки о своём детстве, обрушил на голову Дилюка шквал подробностей разной степени тяжести: от смешных и милых до ужасающе кровавых. В семье правящего «племени» — королевской семьёй это назвать не получалось никак — всё оказалось не настолько ужасным, как можно было предположить на первый взгляд. Юный Альберих жил в достатке, насколько это было возможно под землёй с постоянно совершающимися набегам монстров (ах, нет, бывших соратников). Он получал образование и воспитание, был очень любознательным и активным. Правда убивал лет с четырёх — сначала с помощью сил льда, а потом и собственными руками. А ещё у него никогда и не было глаза Бога, и Дилюку откровенно захотелось по-детски обидеться на него за то, что Кайя всю жизнь скрывал этот факт. Дилюк также понял, что зверенышем Кайя был лишь по той причине, что не доверял незнакомым добрым людям — для него доброта казалась чем-то странным и противоестественным. Но спустя пол года на винокурне и в городском поместье он превратился в обычного ребёнка, как Дилюк помнил. Конечно, «дома» такой роскоши Кайя позволить себе не мог. Привыкшие постоянно убивать люди были сломанными изначально, с детских лет окропившие руки в крови бывших соратников, они менялись быстро, к подростковому возрасту всё больше и больше казались не живыми и агрессивными. А ещё Кайя рассказывал, что у них постепенно начинали расти когти и шерсть, отрастать длинные уши. Они менялись. К тридцати годам почти все из них уходили в бесплодные степи, чтобы насовсем потерять свою человечность. А для маленького ребёнка восьми лет, изначально необычного и отличавшегося от остальных этот процесс был обратимым в обществе искренних и любящих людей. Кайя рассказывал про свою мать. Её все считали особенной, потому что она мало подвергалась влиянию бездны и не утратила человеческого облика до самого последнего момента, как исчезла. Она была прекрасной, самой красивой из всех и была выдана замуж за короля. Без сопротивления — Кайе так рассказывали — но она знала свою судьбу и была готова к этому. О любви в Каэнрии не знал никто. Её не чувствовали, её не видели, о ней только можно было прочитать в сохранившихся древних книгах и текстах, и она зачитывалась ими сутками напролёт, а потом подходила к сыну и пыталась погладить, но он не понимал, что делает его мама. Кайя рассказывал об этом и смеялся, и Дилюк вспоминал, как долго Крепус приручал Кайю просто к рукопожатию. Это было сложно. Он понимал только силу и крепкую руку, занесенную к затылку, но не понимал любовь. Рагнвиндры просто научили его этому, а госпожа Альберих не смогла. — Если вдруг когда-нибудь сможем туда попасть, я покажу тебе её портрет. У нас не было художников, но отец нашёл все-таки одного таланта и потребовал запечатлеть её красоту. Не думаю, что он её любил, но внешне она ему очень нравилась. Кайя смеется. Он вообще слишком часто смеётся, несмотря на ту ситуацию, в которой они сейчас находятся, и Дилюку приходится постоянно напоминать об этом. — Розария. — Да, да, Дилюк. Хочешь, я и ей закажу портрет, когда заберём её отсюда и вернёмся в Монд? Повесишь над кроватью в спальне, — он откровенно ржёт. — Кайя, заткнись уже! — А что? Она красивая. Я тоже хочу её портрет. — Тебе не нужен её портрет, ты и так можешь… — Нет, нет, нет, стоп. Так не пойдёт, я без любви не могу, — машет руками Кайя. — Ты… Тц. Не можешь?! — Дилюк багровеет и пытается подобрать слова. — В твоей кровати побывало пол города, а ты… А Кайя смеётся и хватается за живот. — Я придушу тебя, — честно говорит Дилюк и загребает ладонью горсть снега и швыряет в Кайю. — Мы ещё не знаем, жива ли она вообще или нет! Тот ловко уворачивается, будто в его теле вообще нет костей и становится немного, совсем немного серьёзнее. — Дилюк, не к чему убиваться сейчас, сохрани силы на потом. Они тебе ещё понадобятся. Мало ли что нас ждёт. Уверен, ты ещё успеешь понервничать. На зубах Дилюка кажется заскрипел сахар. — Да мне плевать, может, она уже… а ты тут… смеешься?! — Ты не прав, — отрезает Кайя. — Я вовсе не смеюсь. Для тебя стараюсь между прочим, а то некрасиво будет поседеть к двадцати пяти, Люк. Тебе не пойдёт. — Зато тебе идёт, да, принц? — Дилюк дёргает его за серебрянную прядь, и тот шипит. — Это вовсе не седина. Это блонд! Ты не понимаешь! — Блонд у смуглого человека? — Это гордость моего рода — блонд и смуглая кожа. И голубые глаза. Хотя нет, глаза от мамы. У отца были… янтарные. — Да плевать мне, ты ещё про бабку свою расскажи. — Про бабку? О, у неё были большие такие и очень длинные уши. А ещё мех на плечах, и вся она такая маленькая стала, когда я видел её в последний раз. Наверное магом бездны обратилась. Дилюк трет ладонями лицо и веки. — О Боже… — он уже жалеет, что попытался наладить с Кайей контакт, — это невыносимо. — Да я же любя, Дилюк. Тебе разве не интересно узнать о моём детстве? — Я уже наизусть знаю твоё детство. — О, поверь мне, я ещё и десятую часть не рассказал. Дилюк понимает, что спорить с Кайей бесполезно, и решает пропускать всё мимо ушей молча. — Хорошо, рассказывай, только со следа не сойди. — Да, да, Люк, я помню, мы как раз идём чётко по следу. Итак, моя бабка была молодой, я уже говорил, что люди превращались к тридцати — тридцати пяти годам, и стариков у нас вообще не было, и женились достаточно рано. И если бы мы с тобой жили не в Монде, а в Каэнрии, то уже давно наши юные сыновья гоняли бы по бескрайним выжженным пустыням и убивали мелких хиличурлов. Это мы уже с тобой по тем меркам старики. Знаешь, в таком случае седина для тебя была бы признаком мудрости, ха-ха. Кайя внезапно останавливается и поворачивается к Дилюку. — Что такое? Мысль потерял? Кайя лучезарно улыбается ему и отвечает: — Шучу. Не было у меня бабки. — Мне. Пле-вать! Что-то ещё? — Да нет. Просто мы пришли. — Куда? — Дилюк хлопает глазами. — Куда? В логово Дайнслейфа, куда же ещё? Дилюк теряется. Он медленно поворачивает голову обратно и видит под большими сводами колонн проход в глубину Виндагнира. — Это… — в горле пересыхает, — там? Кайя кивает и наконец-то убирает с лица ухмылку. — Если бы ты знал, что мы почти пришли, то весь бы извелся уже. Прости, но так было нужно. Дилюк кажется понимает, но благодарить не спешит. — Он жива? Кай, она жива? — Не могу сказать. Это, увы, мне не под силам. Но, будь уверен, что Дайнслейф точно жив. Мы в любом случае должны его убить. Достал он меня. Дилюк тяжело вздыхает, вскидывает руку и призывает меч, но Кайя резко хватает за неё и цокает языком. — Успокойся, Рагнвиндр. Я позволю тебе нанести решающий удар. Ты мне доверяешь? Дилюк не верящим взглядом смотрит на него. — Ты предлагаешь мне просто стоять и смотреть?! — Нет, — Кайя крутит головой, — там опасно. Я предлагаю тебе остаться здесь. — А не пошел бы ты! — Дилюк резко вырывает руку и отходит. — Дилюк. Ты помнишь, что было в таверне? — Кайя смотрит почти умоляюще и пытается приблизится. — Мне пле-вать, — сквозь зубы по слогам. — А мне нет. Ты мой брат. Моя се… — Добрый вечер, господин Рагнвиндр, принц. Из пещеры слышится голос, и они резко поворачивают головы, встречаясь не с синим ярким кобальтом, но звериным и багровым. Дайнслейф услужливо кивает в знак почтения, и приторно улыбается. Дилюк резко разворачивается к нему и призывает меч снова, отмахивается от Кайи, делая ещё шаг в сторону. — Что ты с ней сделал?! — кричит он громко. — Где она?! Вот она — черта Рагнвиндров. Черта фениксов. Выжигающее чувство справедливости и потребности защитить близких людей, которая никогда до добра не доводит. Кайя знает не по наслышке. Дайнслеф усмехается, пальцами по подбородку проводит, и Кайя понимает, что сейчас будет. В момент, когда Дайн снова открывает рот, его руки обхватывают Дилюка, не позволяя сделать и шага. И Дайн произносит: — Убил. На удивление Альбериха, Дилюк молчит. Лишь вздрагивает и напрягается. А Дайнслейф смеётся тихо, прикрывая рот рукой, а когда отводит, сверкает острыми белоснежными клыками. Глаза его горят кровавым, посылая однозначный смысл — он готов и их убить тоже. Кайя подскакивает к Дилюку, встряхивает, всматривается в глаза и… — Люк… он же соврал. Он снова видит этот взгляд, выкручивающий наизнанку, вспарывающий тупым ножом. Дилюк смотрит не на него — сквозь — сжимает пальцы его на плече одной рукой до боли, шепчет: — И её? Тот самый день стоит перед глазами как наяву. Тот же взгляд, окровавленные перчатки, дым и гарь от порченного глаза, осколки демонических цепей. Дилюк не видел ничего вокруг, не слышал, не чувствовал боли, печали. Кайя затаскивал его домой как тряпичную куклу, глотал ком в горле, слезы срывались со щек. Дилюк же не плакал — не мог. Он мертвой хваткой цеплялся в демонический артефакт, не позволяя никому разжать пальцы. Вокруг него накалился воздух так, что к нему боялись даже подойти, но только Кайе было все равно, только он мог с ним справиться и не сгореть, он не мог его оставить на улице под дождём, даже под угрозой раскрытия. И сейчас тот же взгляд. Только теперь рука цепляется за меч, а в глазах помимо опустошения горит огонь. Вокруг начинает плавиться снежная корка, Кайя чувствует запах паленой ткани, кожи, волос. Чьих? Своих. Дилюк меняется в лице, скалится, разжимает его плечо и со всей силы толкает. Кайя отшатывается от горящего клеймора, что лижет пламенем его бок, едва не задевая и кричит: — Дилюк, успокойся! Дилюк не слышит. Он срывается с места скоростью дикого зверя, монстра бездны, и Кайя не успевает его снова схватить. Треск веток дерева слышится тут же, и Альберих моргает, не успевая ничего разглядеть. Сосна сбрасывает снежные кучи с пышных веток, засыпая под собой мужчину. Брата. Без сознания. Дилюк лежит там, полузаваленный снегом и не шевелится. Кайя знает истинную силу Дайнслейфа, разрушающую в пыль стены, в труху кости… Рука сжимает куртку в районе сердца. Внутри — резкая боль острой бритвой наискось. А после по кругу. И снова. И снова… — Ди… люк… Голос — хрип. Глаза — пелена ужаса. Зрачки — звезды закрыли всю радужку, став полностью чёрными. Тук. Тук. Тук тук тук. ТУК ТУК ТУК ТУК — ДАЙНСЛЕЙФ! В голове что-то щёлкает невыносимым треском, в груди пылает огнём, сердце колотится. Он не дышит — задыхается. Кайя сдирает с глаза повязку, падает на колени в приступе, не понимая, что с ним происходит. Жарко, душно и холодно одновременно. В голове треск и шум, а правый глаз будто сгорает. Сила не подчиняется. Он пытается призвать змей, но не происходит ничего, лишь острая боль везде и всюду и желание разрыдаться от неё, но больше того — убивать. Плевать. Ему не нужна сила бездны, чтобы отомстить, он разорвет его голыми руками, кусок за кусочком, медленно, мучительно, вглядываясь в эти багровые глаза, которые сейчас почти того же цвета, он уничтожит всю память о нем, любое упоминание, сожжет, растопчет пепел, разломает обгоревшие кости… Пространство расплывается обрывками, кусками, звуки эхом резонируют в черепной коробке, Альберих кричит, не слыша собственного голоса, преследуя монстра в глубину пещеры, рушит по пути стены, разбивает кулаки в кровь, пытаясь ухватиться за черный плащ, ускользающий от него всё дальше во тьму. Подворачивает ногу, падая лицом в холодный, покрытый инеем камень, и снова поднимается в жажде мести, смерти этого чудовища, что забрал у него последнее что осталось. Тоннели за тоннелем в кромешной темноте, но ему не нужно зрение, он слышит шаги, он идет по следу, пока не врывается в озаренную факелами последнюю комнату на этом пути и морщится от неожиданно яркого света. Кайя замирает. Перед ним Дайнслейф. Он неожиданно спокоен, взгляд холоден, но решителен. Дайнслейф протягивает ему на вытянутых руках двуручный меч. Кайя срывается к нему, не понимая, не осознавая, хватается за рукоять и вонзает лезвие в плоть с размаху со всей силы, выкручивая, разрывая ткани и кроша кости. Агония в кобальтовых глазах — не багровых — проскальзывает всего на секунду, а после Дайнслейф улыбается. — Да здравствует король, — сипит он на последнем вдохе и обмирает, соскальзывая с меча на холодную каменную плитку. Его кровь шипит от звездного серебра, испаряется искрами, он умирает — в этот раз Кайя уверен, что навсегда. Его окровавленное разорванное тело с вскрытой грудной клеткой не двигается. Органы запеклись и до сих пор дымятся. Выглядит ужасно. Отвратительно. Сердце Кайи горит внутри тупой болью, а к горлу подкатывает еле сдерживаемая тошнота. Он роняет из рук меч. Звук стали эхом отскакивает от стен, исписанных древними рунами. Он смотрит на свои трясущиеся ладони, сглатывает тяжело. Голова наливается свинцом, и он с трудом поднимает её, чтобы в ужасе распахнуть глаза. — Гробница… Последнего короля Сал Виндагнира — гласят надписи. Серебряный меч отблескивает в свете факелов, обагренный кровью демона из Бездны. Его меч. По праву. По роду. Это что, какая-то шутка? Он правда хотел умереть? Он, что, это всё сделал чтобы... — Кайя! Дрожащий голос заставляет его резко обернуться, и Кайя шокировано замирает. — Ты… Розария смотрит на него широко распахнутыми глазами, полными искреннего удивления. Она переводит взгляд на тело Дайнслейфа и снова на Кайю, сглатывает. У неё трясутся руки. — Дилюк жив, — её голос скрипучий и хриплый. Он бросается к ней. — Что?! Она стойко выдерживает удар лопатками о каменную стену, пальцы, больно сжавшие её плечи, продолжает вглядываться в его глаза слишком внимательно и зачарованно. Наконец-то говорит, зажмурившись от удара ладонями в стену по обе стороны от головы. — Он признал тебя своим королём, видел в моих воспоминаниях тебя и понял, что… Кайя снова бьет руками, сковывая в клетку. — Говори! Она не глядя касается пальцами его щеки. — Что у тебя получится, если подумаешь, что потерял феникса. — Это сказка, Розария! — Нет! Ты разве не чувствуешь?! У Кайи подкашиваются ноги, и он медленно оседает на пол, роняя голову вниз. Розария обхватывает его руками, гладит по голове, целует в макушку, сжимает куртку и шепчет. — Все хорошо, Кайя, Дилюк жив. Мы все живы. Ты освободился, видел бы ты свои глаза. В тебе нет её больше, Кайя, в тебе нет Бездны. Он не верит. Не может поверить. — Дилюк? — шепчет он. Розария отстраняется и протягивает ему руку. — Пойдем. Ему может быть нужна помощь, но он точно жив. Дайн бы не убил его. Пойдем. Он поднимает на неё взгляд, чувствуя себя в сюрреалистическим театре. Ему немного даже смешно. Он оборачивается на Дайнслейфа и… тот мёртв. Не восстал, не воскрес. У него дыра в груди, испарившаяся от серебрянного меча, способного рассеивать любые чары. Об этом мече слагали легенды, считая, что происхождение его было из других миров. Кайя подбирает меч — тот очень тяжелый — или Кайя очень слабый? — и проходит вслед за Розарией во тьму. Тоннели обратно как в тумане. Рука Розарии холодная и крепкая, и это немного успокаивает. Она ведет его сквозь коридоры на ощупь. Кайя не понимает, почему больше не может видеть в темноте? Или… понимает? Нет, этого просто не может быть. Яркий свет после кромешной темноты слепит глаза, и Кайя моргает часто-часто, тут же оборачиваясь к дереву, где должен лежать Дилюк. Он до сих пор там, засыпан снегом, и Розария подбегает к нему первой, смахивает с лица снег и достает из кармана зелье, вливает в приоткрытые бессознательные губы. Когда Кайя походит ближе, то замирает. Дилюк делает тяжелый вздох, закашливается, а когда открывает глаза, произносит: — Роза? — Я здесь. Всё хорошо. Кайя тоже здесь, — она поразительно спокойна, будто знала, будто действительно сказала правду. Дилюк приподнимается, морщась, и обнимает её, прижимает к себе, зарывается пальцами в волосы, вдыхает запах сигарет и мороза, немного ржавчины и духов с ароматом роз. Кайя облегченно вздыхает и решает не мешать им. Всё хорошо: Дайн мёртв, Розария жива, Дилюк невредим, а он, он… Он смотрит на свои руки, создаёт зеркальный кусок льда и видит своё отражение. Одинаковые голубые глаза. Чистые и светлые, точно как у матери. Он прикрывает их и… не слышит больше голосов и шёпота. Только свист ветра и треск еловых веток вокруг. Небольшую суету сзади — Дилюк поднялся на ноги с помощью Розарии. Кайя вдыхает полной грудью свежий морозный воздух. Его сердце разбито, но разбито правильно-приятно, потому что он почувствовал горечь утраты любимого человека — брата — он сломался внутри, чтобы затем воскреснуть снова, способным чувствовать. — Дайн, когда мы встретимся снова на том свете, я тебя… — шепчет он одними губами. Поблагодарю? Зарежу еще раз? Он обязательно решит это позже. — Кайя? — зовёт Дилюк. И тот поворачивается. — Брат, а я рассказывал тебе, что у моей матери были прекрасные голубые-голубые глаза-звезды?