До и после

Екатеринбург, 1919 Игорь раздраженно почесал густую бороду. «Если будешь держать очи долу, мять шапку и молчать, авось за дурака сойдешь». Да, главное — молчать. И дураком он быть тоже согласен. Он удивился, когда его вызвал командир и в завуалированной форме, неофициально, приказал взять несколько доверенных людей и отправляться в Екатеринбург «тайно, не привлекая внимания красноармейцев, да и наших тоже». После того случая в Халдеевке Игорь даже не надеялся на реабилитацию. Хотя офицерского состава осталось не так много, чтобы разбрасываться даже такими как Игорь. Вокруг Омска они долго наводили порядок, некоторые увлекались, он не стал исключением. У него даже злости больше не осталось, лишь усталость, раздражение и желание, чтобы все уже закончилось. Не он один так думал, разброд в умах поселился давно, толкая то на переворот в своих же рядах, то на откровенное дезертирство в ряды врага. Великой единой империи больше не существовало. Была лишь разодранная, обнищавшая, залитая кровью кучка враждующих сторон. Мир, который он знал и любил, умер. Прошлое убили, будущего не было. Игорь не был уверен, что хочет увидеть, к чему все придет. Хотя догадывался. Красноармейцы отгрызали кусок за куском, тесня их ряды. В их руках главные столицы — Петроград, Москва, Киев. Игорь больше не верил в победу, не верил в саму борьбу, казавшуюся с каждым днем все бессмысленней. Слишком долго он воевал, чтобы в сердце еще билась хоть искра веры. Именно поэтому новое задание его воодушевило и почти вернуло прежнюю здоровую злость. Такая оказия — совсем рядом с ними Красный Палач, о котором шла дурная молва по всей России. От его рук погибли многие его друзья, с которыми он еще сражался против немцев, австрийцев, осман. Легкомысленный Николай и смешливый Саша. И предложение добраться до Палача было слишком соблазнительным. Нет, это не переломит ход войны, однако Игорю определенно согреет сердце, и не только ему одному. Екатеринбург наводнили красноармейцы, зачищали очаги «белой заразы». По какой причине сам Палач сюда пожаловал? Игорь и его люди не выделялись среди множества им подобных: грязных, заросших, голодных и уставших крестьян и рабочих. Вероятно, скажи кто Игорю несколько лет назад, что он будет изображать тех, о ком столь пренебрежительно отзывался, как минимум услышал бы смех, как максимум — вызов на дуэль. Но вот он с опущенной головой в драной шапке, побитом жизнью тулупе. Они держались вместе, стараясь не выделяться, даже прихватили с собой пару серебряных тарелок, чтобы обменять на спички и хлеб. Главная площадь — хорошее место чтобы осмотреться, потолкаться, послушать разговоры. Здесь многое продавали, обменивали, но самое главное — болтали. Новость о прибытии Красного Палача была у всех на устах и спустя пару часов Игорь знал, где тот квартировал, куда и как часто ходит, людская молва за ним неслась шлейфом. Ему даже спрашивать не пришлось. Палача сложно было не заметить: он носил кумачовые одежды и фуражку, а лицо повязывал красной же косынкой, оставляя открытыми глаза. Лишь шинель была защитного цвета, распахнутая сейчас, будто и не было сурового мороза, словно этот красный зверь ничего не чувствовал. Глядя из-за угла на шагающего в окружении солдат Палача, Игорь больше не усмехался странной прихоти носить женский аксессуар на лице (9). Ничего в этом человеке не могло вызвать желание потешаться, а в Игоре — лишь желание крови. Самым неудачным было то, что Палач никогда не ходил в одиночку, лишь в сопровождении. Словно алое знамя видимый издалека. Но если Игорь сейчас был похож на оборванца и мало кто узнал бы в нем прежнего князя, то и этот человек вполне мог быть незаметным в толпе, стоило лишь сменить одежду. Если бы у них было больше времени, можно было бы проверить эту гипотезу. Игорь готов был дать руку на отсечение, что Палач любит незаметно выходить. Но времени у них было немного и лучший случай чем сегодня вряд ли представится. Когда Игорь несколькими часами ранее изучал этот маршрут, то приметил глухой Богословский переулок, в котором удобно напасть и зажать Палача и его людей. Засаду устроить там не удалось, поэтому Игорь со своими людьми затаился наискосок за полуразвалившейся телегой, заваленной сломанной мебелью. Все время, пока они ждали, он поглядывал то на улицу, то на изорванный портрет императора Николая, торчавший в деревянных обломках. Тот смотрел грустно, укоризненно и немного виновато. В происходящем была и его вина. Их было пятеро, а с Палачом ходили семь человек. Но Игорь не сомневался, что этот перевес не даст врагу преимущества. Его люди были проверенными бойцами и слишком злы на всех красноармейцев и на этого конкретного, в частности. Действовать решено было тихо, не привлекая внимания, предпочтение отдали холодному оружию. Благодаря внезапности они сравняли силы. Двоим из свиты Палача не дали даже достать оружие. Солдаты тут же организованно прикрыли своего командира, отступившего вглубь переулка. Игорь краем глаза отметил, что Палач достал револьвер, но не торопился его использовать, а спокойно наблюдал как гибнут его люди и противника. Игорь проткнул одного, его человек рассек горло другому. Они теснили людей Палача, не давая использовать револьверы, заставляя отбиваться саблями. Все шло неплохо. Игорь отметил, что Палача прикрывало уже лишь двое, а еще один бился позади, безмолвно, разговаривая лишь ударами стали. Сзади раздался крик, но Игорь не стал оборачиваться. Он должен достать Палача, даже если погибнет сам. Одного из прикрывающих он даже достал, полоснув по лицу — тот выбыл с криком упал и схватился за лицо. — Кто ты? — спокойно спросил Палач, взвел курок и направил дуло на Игоря. — А у тебя мало врагов, Палач? Тот странно повернул голову, словно рассматривая диковинное животное, и нажал на спусковой крючок. Выстрел оглушил, а Игорь с удивлением смотрел как осел с непониманием во взгляде солдат, прикрывавший Палача. Следующие пули достались корчившемуся от боли с залитым кровью лицом и двум последним людям Игоря. Он не стал закрывать глаза в ожидании следующей для себя. Глупцу — глупая смерть. — Пришел выполнить давно обещанное? Палач стащил косынку, продолжая целиться теперь в Игоря. Разумовский. Нет! Игорь отшатнулся, словно увидел призрака из прошлого. Да так оно и было. — Ты и есть Палач? — Глупый вопрос, — пожал плечами Разумовский и с брезгливостью оглядел тела. — Но зачем?.. — А ты хотел бы разговаривать при свидетелях? Бросай, — он махнул дулом на саблю. Игорь безвольно разжал пальцы. — Я так понимаю, моя скромная персона привлекла внимание вашего командования? Он изменился. Холеная плавность сменилась резкостью черт и движений. Вокруг рта залегли складки, под глазами мрачные тени, а во взгляде лишь холод и безразличие. — Стреляй, зачем тянуть? — Игорь был готов к смерти. Давно готов. — А тебе всегда было проще сбежать, чем встретиться лицом к лицу, правда, Игорь? Я тебя не сразу узнал. Что это за мерзость на твоем лице? Игорь, не думая, провел рукой по бороде. — Чтоб уподобиться вашим людям. Как ты, когда рядился в шелка. Разумовский усмехнулся. Игорь думал, что у него еще есть шанс выполнить задание. Палач не торопился пускать пулю, а тянул, выжидал. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Верно. Игорь резко рванулся вперед, чуть приседая, уклоняясь от направленного дула и толкнул Разумовского, скользнул рукой за голенище сапога и достал нож. Левое плечо обожгло болью — все же пуля успела зацепить. Но Игорь игнорировал ее, приставил лезвие к горлу Разумовского, вжал в кирпичную стену. Тот засмеялся, но как-то холодно и безразлично, словно показывал эмоции, которых у него давно не было. — Я даю тебе шанс выполнить обещанное, — с холодной улыбкой произнес Разумовский. Желание стереть эту холодность и вытащить наружу то, что спрятано где-то там в глубине вгрызлось оглушительно резко и нестерпимо. Казалось, даже в глубине глаз нечто молило сделать это немедленно. Нельзя сказать, что Игорь за прошедшие годы не вспоминал Разумовского и то помутнение рассудка, сладко-мучительное, темное, выматывающее душу желание обладать, ломать и быть сломанным самому. Но память обманчива, со временем многое стирается. А сейчас так ярко вспыхнули перед глазами картины прошлого. Игорь не собирался этого делать, и даже вопреки внутреннему убеждению немедленно выполнить приказ, дернулся вперед и впился грубым поцелуем. И сам ошалел от нахлынувших эмоций. Разумовский будто ожидал чего угодно, но не этого, некоторое время оставался безучастным и Игорю казалось что он припал устами к безжизненной статуе. И уже отстранился, но Разумовский словно очнулся, прижал ладонью за затылок, натянул пальцами волосы. И застонал. Гулко, так знакомо. Нож все еще впивался в его горло, но Разумовский тянулся вперед, заставляя Игоря все сильнее вжимать лезвие в кожу. По пальцам горячо потекли капли. Они ввалились в какое-то помещение, выбив собой едва держащиеся на петлях двери, цеплялись за обломки мебели, оббивали спины об острые углы и стены. Они не отрывались друг от друга ни на мгновение, боясь то ли очнуться, то ли задуматься. Но всего было мало. Игорь снова чувствовал себя живым, впервые за долгое время. И весь тот темный огонь, который сейчас так сладко выжигал изнутри, больше не пугал. Опрокинул на первую попавшуюся поверхность — кажется, это был стол — Разумовского, содрал шинель, штаны. Огладил ягодицы, сплюнул на пальцы и загнал сразу два. Сжало как тисками, Разумовский вскрикнул и нетерпеливо двинул бедрами. Игорь сделал несколько рваных движений, руки дрожали, в висках пульсировало, а член болезненно ныл. Ругаясь на пуговицы, он расстегнул ширинку, приставил член ко входу и двинулся, с трудом протискиваясь в сопротивляющиеся мышцы. Боль не отрезвила, наоборот подгоняла продолжить это соитие-агонию. Разумовский царапал грязную поверхность стола, вскрикивал, без слов требовал еще и сильнее. Игорь, даже если бы ему револьвер приставили к виску, не смог бы остановиться. Он вбивался с такой силой, словно его жизнь от этого зависела. Дернул Разумовского на себя, выпрямил, прижал к себе, сжал его член. В крови бурлил вовсе не изысканный коктейль похоти и жажды причинить боль, получить в ответ. Разумовский, весь напряженный как стальной клинок, жадными руками тянулся куда мог, царапал до крови. Они совокуплялись, словно два зверя. Игорь впился зубами в выгнутую шею и с наслаждением излился. Двинул пару раз рукой, выдавливая оргазм из своего любовника. Разумовский без сил упал на стол, тяжело дышал и молчал. Игорь привел свою одежду в порядок, отошел в сторону. Разумовский не двигался. Когда жар схлынул, морозный воздух в разрушенном доме дал о себе знать. Игорь подошел и заглянул в лицо Разумовского. По его лицу текли слезы, а в глаза безучастно смотрели вперед. — Палача так просто обезвредить? — Я надеялся тебя никогда больше не увидеть. Он с трудом поднялся, словно произошедшее лишило его сил, какого-то стержня, что держал его прежде. Привел себя в порядок, потянулся за шинелью. Поморщился, когда надевал. — Не попадайся мне больше, Игорь. Иначе я тебя сломаю, — он подошел вплотную, обжег дыханием. — Мне очень этого хочется. Снова скрыл лицо за красной косынкой и ушел, оставив Игоря в обломках и холоде. — Нельзя сломать того, кого ты уже сломал, — прошептал Игорь в пустоту. Омск — Екатеринбург, 1919 Что полагается испытывать человеку, когда от его прежней жизни ничего не осталось? Гнев? Смирение? Жажду отмщения? Игорь не испытывал ничего, кроме усталости. Казалось, даже сам господь отвернулся от них. Омск адмирал (10) не удержал, отступил вглубь Сибири. И Игорь даже какой-то еще не умершей частью радовался, что его война на этом закончилась. Он выполнил свой долг, дрался до последнего, даже когда веры не осталось, а силы уплывали с каждым днем безнадежной борьбы. Понятие будущего сократилось до «дожить до следующего дня». Отечество пало под натиском революции, его раздирали большевики, эсеры, меньшевики, монархисты и множество других «законных» наследников великой империи. От двух дивизий осталось едва с полсотни человек, которых не расстреляли на месте по непонятным для Игоря причинам. Их согнали в какой-то хлев и заперли. Он прислонился к дощатой стене и сквозь щель между потрескавшимися досками щурился на лучик солнца. Долгожданное едва уловимое тепло, скупое, сибирское. Когда он просто радовался таким мелочам? Он не заблуждался относительно своей участи и других. Теперь они все предатели и враги народа по мнению новой советской власти. Может, хотят устроить показательный и фальшивый суд, а потом насадить их головы на пики? Игорь осмотрел своих товарищей по несчастью. На кого они похожи? На оборванцев. Да и сам он выглядел не лучше. Порванная и грязная гимнастерка, знаки отличия с них срезали, словно последний плевок. Галифе с комками налипшей грязи и бурых пятнах. Он, насколько мог, привел себя в порядок. Поправил окладистую бороду, которую так и не сбрил. Она словно делала его другим человеком, старше, но ничуть не мудрее. Возможно, ему стоило последовать за Пчелкиными в эмиграцию. Он был рад, что его бывшая нареченная спаслась. Что она сможет жить. Воспоминания о таком далеком прошлом, словно минула сотня лет, странно сжимали сердце, кололи горьким облегчением. Ему не пришлось решать их общую судьбу, война сделала это за них. У Игоря больше не было будущего. Возможно, было у других, которые нашли в себе смелость покинуть родину. Покосившаяся дверь со скрипом открылась, впустив нескольких красноармейцев с взведенными к плечу ружьями. Один держал вместо оружия папку. Игорь без интереса посмотрел на них. — По одному называете фамилию и имя, — с ярким малороссийским акцентом приказал командир. Никто даже с места не двинулся. Игорь оторвался от стены и подошел, не имело смысла злить своих тюремщиков еще больше. Он знал, на что те способны и как могут длить предсмертную агонию. — Князь Гром, обер-офицер Его Императорского… — У нас больше нет князьев, гнида ты куркульская, — оборвал его малоросс. Но полистал бумаги. И обернулся к своим: — Этого к отправке. Следующий, — и после ответа и паузы. — Расстрел. Игорь не стал спрашивать куда его отправляют. Может офицеров хотят допросить. Хотя что они могут сказать? Позже его заставили наблюдать как расстреляли оставшихся солдат, Игорь им даже позавидовал. А после был долгий выматывающий переход вглубь страны. Красноармейцы ехали верхом или на повозках, а пленные шли следом. Игорь покосился с особой ненавистью на одного из командиров. Тот хотел ехать верхом на его Цезаре. Но норовистый конь признавал только одного хозяина. Игорь даже радовался, когда смотрел на бесполезные попытки совладать с разбушевавшимся зверем. А потом Цезаря просто пристрелили и бросили на обочине, в грязи как крысу. Игорь рвался убить того красноармейца, который словно бешеного пса убил прекрасное гордое животное. Игоря успокоили прикладом по голове. Прощай, верный друг. Ценой за верность тебе стала подлая смерть. Игорь и себя ощущал зверем, которого на потеху публике тащит скоморох. Двигались они неспешно мимо станов, волостей, приселков, погостов. Всю народную «любовь» пленники ощущали в полной мере. В них летели камни, гниль, иногда пугали вилами или потрясали палками. Красноармейцы посмеивались на все действия, но не давали причинять большого ущерба. Хотя многие рвались, лишь завидев «белых предателей». Лицо войны уродливо, искажено гримасой ненависти и ярости. В одном уезде они задержались на пару дней, пленники получили небольшую передышку. Они шли в связке, соединенные веревкой. О побеге никто и не думал. На всю округу не найдется людей сочувствующих. Не здесь, где на улицах еще лежали изуродованные тела бывших хозяев жизни, а дети пинали головы вражеских солдат. И все это выглядело до ужаса обыденным. Их привязали к коновязи на берегу маленькой речки. Игорь вместе с остальными просто упал без сил, где стоял. Им стоило радоваться, что уже конец весны и на улице тепло. Он проспал несколько часов, пока его не разбудили громкие крики детей неподалеку. Он подполз и окунул лицо в грязную воду реки, напился. Хотелось бы умыться, но руки были связаны за спиной, а освобождать для гигиенических процедур их никто не собирался. Игорь повернул голову в сторону криков. На берегу, чуть поодаль, неподвижно лежал священник с повернутым лицом к нему, вода покрывала нос, заливалась в приоткрытый рот. И Игорю казалось, что он видит страх в остекленевшем глазе. Пара мальчишек прыгали на него и со смехом спрыгивали в воду. Игорь почувствовал спазм, и его вырвало мутной жижей. Он рад был покинуть это ужасное место. Куда бы он ни посмотрел, натыкался на смерть, ненависть и злобу. Долгие четыре недели они шли до Екатеринбурга. Здесь его настигли воспоминания о встрече с Палачом. Краткий миг помутнения, жаркой жажды и выворачивающего нутро желания. Игорь не мог внятно объяснить самому себе, почему так обрадовался той встрече. Он помнил, как бежал из собственного дома, гонимый присутствием Разумовского, который пробрался в него ядовитой змеей. Как практически без сопротивления погрузился во тьму похоти, с каким неистовством брал что так бесстыдно предлагали. Как хотел причинить боль, вывернуть наизнанку, как это сделали с ним самим. Отомстить за собственную слабость и тьму. Может поэтому потом, когда их отозвала с фронта новоявленная власть, Игорь снова бросился в бой. Только теперь врагом была собственная Отчизна. А потом он увидел Разумовского снова, холодного, отстраненного, неживого. В этом была неправильность. И их краткое быстрое соитие вернуло в далекий шестнадцатый год. Когда все было иначе. Когда у Игоря было положение, была уверенность в себе. И где сейчас твоя уверенность, Игорь? Где гордость, вера, надежда? Остались далеко позади, выброшенные за ненадобностью, втоптанные в грязь, кровь и дерьмо.