Этот старик будет жить

***

Полуголые ветви кленов шевелятся лениво на ветру — они кажутся особенно яркими на фоне бледного, словно обклеенного ватой неба. В голове складывается машинально композиция: как бы он выстроил эскиз, какой оттенок взял бы для редких пятен листвы. Сяо Чжань отметает образ прочь, обещая себе вернуться к нему чуть позже. Собирается с мыслями и вскидывает взгляд на ждущего терпеливо Ван Ибо. — Скажи, Лао-Ван, я чем-то тебя обидел? — Нет. Тот не отводит взгляда, но выглядит так, словно его не просто обидели, а нанесли смертельное оскорбление одним своим вопросом. До чего же холодное выражение, аж мурашки по коже, содрогается мысленно Сяо Чжань. Как только умудряется быть таким букой с такой симпатичной мордашкой? — Хм. Поправь, если ошибаюсь, но, кажется, моя компания тебя серьезно напрягает. Не расскажешь, в чем причина? Ван Ибо, кажется, теряется. Переминается с ноги на ногу, теребит лямку от рюкзака и кусает ноготь на большом пальце. Потом, опомнившись, видимо, отдергивает руку и запихивает спешно в карман штанов. Хочется пожурить шутливо, но Сяо Чжань не решается — ему нужно создать безопасную, доверительную атмосферу, а не чтобы Ван Ибо закрылся еще больше. А иначе его потом из панциря до конца года не выманишь. — Ты… можешь не говорить, если не хочешь. Я не настаиваю. Можешь отправляться спокойно обратно на обед, — Сяо Чжань отворачивается снова к окну, стараясь не давить, понижает намеренно голос. — Просто… Я действительно хотел бы подружиться с тобой, и если мое поведение мешает этому, было бы очень мило с твоей стороны указать старику на его ошибки. — Я не …чу с …ть, — бубнит Ван Ибо неразборчиво. — Прости, я не расслышал. — Что если я не хочу с Вами дружить? — Уверен? Я хороший парень, правда! — Уверен. Что дальше? Сяо Чжань вздыхает. — Не проблема! Тогда… иди по своим делам, я больше не стану докучать тебе. Ван Ибо — крепкий орешек, он единственный из всех многочисленных одиннадцатиклассников, к кому Сяо Чжань пока не нашел подход. Даже робкая Ли Джу, которая, по словам Лао-Цзы, открывает рот раз в полгода — и то в случае абсолютной необходимости — после вчерашнего занятия тихо вызвалась помочь ему с уборкой класса. Что уж говорить о таких гиперактивных персонажах как Юй Бинь — тот уже через пару уроков горланил это свое «Учитель! Учитель!» всякий раз, как они сталкивались в коридоре, и размахивал руками покруче профессиональных теннисистов. И только Ван Ибо смотрит до сих пор волком. Сяо Чжань поднимает голову, раздумывая, не стоит ли действительно оставить бедного ребенка в покое на какое-то время и дать привыкнуть, но видит, что Ван Ибо так и не сдвинулся с места. Он, кажется, даже не моргает, вглядываясь Сяо Чжаню в лицо безо всяких эмоций — словно трехмерная фотография на паспорт. Строгий и неподвижный. Вечно ты так, Лао-Ван, смотришь и ничего не говоришь. И не смотрел бы тогда, раз настолько не нравлюсь. Тишина затягивается, и впервые от взгляда этих темных, сощуренных глаз Сяо Чжаню становится не по себе. — Никогда еще меня так жестоко не отвергали. Он усмехается неловко, зарывшись пальцами в волосы. Чужие зрачки дергаются чуть вверх, но возвращаются почти сразу обратно, к его лицу. — А что, Вы много кому свою дружбу предлагаете? — подает голос Ван Ибо. — Ээ, нет. Обычно не нужно предлагать. — Сяо-лаоши такой идеальный, что и предлагать не нужно. Все сами бросаются в объятия. Сяо Чжань рад отчасти, что Ван Ибо наконец разговаривает с ним, только беседа принимает внезапно несколько странное направление. Он садится на краешек парты, обдумывая ответ. Всматривается в застывшие, будто вырезанные изо льда черты: идеальной формы брови сведены к переносице, губы чуть сомкнуты, и только глаза блестят живым огнем. — С твоим покерфейсом не поймешь, сарказм это или нет. Смеешься надо мной, Лао-Ван? — Нет. — А мне вот кажется, что смеешься. — Когда люди смеются, уголки рта поднимаются вверх, вот так… Ван Ибо демонстрирует старательно, растягивая губы пальцами в неком подобии оскала. — Ну точно смеешься! Мало того, что ты игнорировал этого старика, заставил гоняться за собой по всей школе, так теперь еще… — Как я могу смеяться, когда Сяо-лаоши такой идеальный? — вставляет Ван Ибо, не дав ему закончить, — Как я посмею игнорировать его? — Не этим ли Лао-Ван занимался весь месяц? Нехорошо издеваться над собственным учителем. Тебя разве не учили, что старших нужно уважать? — Просто… Сяо-лаоши так молодо выглядит, и я забыл, что он не мой ровесник. Сяо-лаоши выглядит как старшеклассник и ведет себя как старшеклассник. Сяо-лаоши сам виноват. — Ты… Он запинается. Чувствует, как теплеют еле заметно щеки. — Ван Ибо, есть ли у тебя совесть? — Сяо-лаоши такой красивый — я подумал, что ему тоже семнадцать. Ван Ибо уже не прикидывается статуей: щурится слегка и кусает губу, очевидно, пряча ухмылку, а Сяо Чжань пялится на него безмолвно и пытается ничем не выдать своего удивления. Этот паршивец уже наговорил мне больше, чем за прошлые две недели, вместе взятые, и все, что для этого потребовалось — позволить над собой поиздеваться?! — Айяяя… — выдает он наконец и опускает взгляд вниз, на циферблат часов. — Не хочешь дружить и не надо, только прекрати дразнить меня. Минутная стрелка застыла где-то в районе двенадцати, а в коридоре уже галдят собравшиеся на английский пятиклашки. — Что тут…? — начинает Ван Ибо, только Сяо Чжань перебивает, приложив в спешке указательный палец к губам. — Позже договорим, ладно? Вот-вот звонок прозвенит. Ван Ибо округляет на секунду глаза, будто забыл, где находится, и только сейчас вспомнил. Эта его пакостная недоухмылка исчезает моментально с лица, сменившись привычной непроницаемой маской, а рука, лежавшая до этого в кармане, сминает чуть заметно школьные брюки. — До свидания, Сяо-лаоши. Он разворачивается. Врезается в парту, отскакивает. Распахивает на ходу дверь, впуская внутрь гул детских голосов. — У нас ведь все в порядке, Ван Ибо? — кричит Сяо Чжань ему вслед. — Ты ведь не станешь снова бегать от меня? — Сяо-лаоши слишком назойливый, — слышится из-за двери. Кого это ты назвал назойливым? Что за несносный мальчишка?

***

Воздух пахнет дождем. Очертания города в осенних сумерках кажутся размытыми: зыбкие словно во сне дома жмутся друг к другу, поредевшие кроны сливаются плавно с чернильным небом, и все движения — неясные, замедленные. Сяо Чжань не спешит. Бредет по мокрому тротуару, огибая лужи, а горящие неоном вывески магазинчиков по бокам улицы сменяются постепенно кустами магнолии и увешанными бельем балконами. Вокруг растекается спальный район. Ему нравится возвращаться с работы пешком. В непогоду, конечно, спасает автобус, но в такие вечера как этот толчея в душном салоне привлекательной совсем не представляется — так что Сяо Чжань гуляет неспешно, петляет тесными переулками и глядит по сторонам. Впитывает. Фэй-Фэй обещалась подъехать к девяти. Хайкуань, скорее всего, задержится, судя по всему, погребенный под завалом из «зверских дедлайнов» и «трагического отсутствия идей». Значит, времени еще полно: Сяо Чжань успеет заскочить в забегаловку у дома за желтым вином и какими-нибудь закусками, прибрать скопившийся за неделю беспорядок и даже, может быть, проверить с десяток-другой тестов. Он сворачивает в темный сквер, напевая шепотом мотивчик, услышанный недавно по радио. Фонарей в сквере не поставили; до ближайшего — у проезжей части — метров пятьдесят, и хотя стемнело еще не до конца, Сяо Чжань все равно замедляет шаг. И, наверное, поэтому, ступая почти бесшумно, замечает присутствие посторонних намного раньше, чем они замечают его. Сначала он слышит голоса — приглушенные обрывки фраз откуда-то слева, из-под сени старых елей. Они становятся все громче и отчетливей, пока не приближаются достаточно близко, чтобы Сяо Чжань мог разобрать каждое слово. — Ты не слышал, что я сказал, шкет?! — Где бабло? Хлоп. Черный силуэт валится на землю с глухим стуком. Над ним тут же нависают две тени и, к ужасу Сяо Чжаня, они гораздо крупнее. Болезненный вскрик — высокий и тонкий, но явно не женский. Определенно не женский. — Не надо! Это ребенок? Там на земле ребенок?! Он не думает. Рюкзак летит вниз. Фигуры приближаются стремительно, а пальцы сжимаются сами собой в кулак. Сяо Чжань выбрасывает руку, отшвыривает одного за ворот, так что тот теряет равновесие. Второй уворачивается. — Блять, ты еще кто?! — Беги отсюда! — кричит Сяо Чжань. В ушах звенят чужие ругательства, тени кидаются в его сторону. Он не видит, что с ребенком ‐ удары сыпятся почти беспрерывно. В живот. В висок. Под колено. Сам он даже не успевает замахнуться, только блокирует неумело, пятясь не глядя назад. Их двое. Они оба здесь, совсем рядом. Значит, у ребенка есть шанс — это хорошо. Под ребра вдруг прилетает, так что весь воздух выходит из легких. Зрение плывет от боли. Колени подкашиваются, стукаясь с силой о гравий — это плохо. — Куда полез, чмошник? Спокойно не жилось? Чужой ботинок врезается в плечо, он заваливается вбок. Грудную клетку прошивает резью. Это ничего, Сяо Чжань переживет — главное, чтобы ребенок успел спрятаться. Посмотри… на этого жалкого старика, он даже себя… защитить не в состоянии… Если ты еще не убежал, сопляк, я сам тебя прикончу! — Кто там?! — прорезает тишину гневный вопль. — А ну прекратить безобразие, полиция уже едет! — Сука, тупой старикан! — Пошли отсюда, он ментов вызвал. — Падла! Где пацан? — Смылся. Пошли уже. — А с этим что?! — Да оставь. Гравий шуршит под подошвами, и тихие пререкания растворяются быстро в воздухе. Сяо Чжань отлепляет от щеки пожухлый лист. Поднимается на трясущихся ногах, хватаясь за ребра, сплевывает на дорожку липкую кровь. Во рту кисло. Ребенка нигде не видно. Вдалеке, на самом краю сквера, маячит фигура — наверное, тот дед, что вызвал полицию из-за их потасовки, не решается теперь подойти. Не обращая на него внимания, Сяо Чжань оглядывается еще с полминуты, но вокруг больше никого. Что ж, видимо, и правда убежал. С полицией связываться нет желания, да и чем тут поможешь? Лиц этих подонков он совсем не разглядел. Он отряхивает от влажной пыли рюкзак и шагает прочь из сквера, передвигая ноги с большой осторожностью. Сейчас лучше не спотыкаться, потому как, если в ребре трещина, при падении оно может надломиться, и тогда… О подобном исходе Сяо Чжань предпочитает не думать. Небо, затянутое до горизонта тучами, чернеет окончательно. Когда до дома остается метров двести, он останавливается у обочины передохнуть, прислонившись спиной к толстому корявому стволу, и горестно вздыхает. Вино на сегодня, кажется, отменяется. Втягивая аккуратно воздух сквозь сжатые зубы, Сяо Чжань ощупывает свои болячки. При каждом вдохе грудь словно сдавливают тиски, бедра дрожат чуть заметно, а кожу на правой скуле и подбородке стягивает запекшаяся кровь, но есть надежда, что все же обошлось без переломов. Ну и красавчик он сейчас, наверное. Фэй-Фэй перепугается до смерти. Где-то на периферии вырастает из темноты высокий силуэт. Проходи мимо, добрый человек, нечего тебе тут ловить. Я просто устал немного. Иди-иди, не вздумай тормозить, — уговаривает мысленно Сяо Чжань, но незнакомец и не думает удаляться, напротив, приближается твердой походкой к пятну света от висящего неподалеку фонаря. Что-то в его фигуре кажется смутно знакомым. — Сяо-лаоши? — звучит неуверенно, почти шепотом. Сяо Чжань проклинает всех богов — только его учеников здесь и не хватало. А в следующее мгновение к нему словно подлетает ураган, в плечи врезаются чужие пальцы, а весь обзор перекрывает бледное, будто из белого нефрита, лицо. — Что с Вами? — Полегче, Лао-Ван. Отпусти, если не хочешь доломать своего учителя окончательно. — Что случилось, почему у Вас кровь? — Ничего страшного, просто попал под горячую руку. К предкам не отправлюсь, не переживай. — Кто это сделал? — Не знаю, убежали уже. Ээ… что ты делаешь? — Звоню в скорую. — Не надо скорой! Он тянется к чужому телефону, но Ван Ибо отдергивает резво руку и отступает на шаг назад, продолжая тыкать в экран. — Ван Ибо, я не шучу, — Сяо Чжань пытается добавить авторитета в голос, только тон все равно выходит каким-то умоляющим, и он срывается в невнятные просьбы, — Пожалуйста, не надо скорой. Это все ерунда, совсем несерьезно, не стоит беспокоить врачей… — Сяо-лаоши, у Вас мозги отшибло? Вы на ногах еле держитесь. — Пожалуйста, убери телефон. — Мы едем в больницу, это не обсуждается, — Ван Ибо бросает на него мрачный взгляд и отворачивается. — Здравствуйте. Тут человеку плохо…

***

Больницы, вероятно, мало кому нравятся, но все-таки не каждый чувствует, как паника тошнотворной волной подкатывает к горлу и мерзкий холод бежит по позвоночнику при одном только виде широких стерильных коридоров. Сяо Чжань чувствует. Желудок выворачивает. Сердце бьется с болью в груди, а пальцы трясутся крупной дрожью, так что он не в состоянии даже написать собственное имя. Палата кружится перед глазами. Вы ведь ждете меня? Вы ведь все еще ждете? — Ваш знакомый? — доносится сквозь гул в ушах женский голос. — Да. — Ложитесь, доктор сейчас подойдет, — говорит медсестра Сяо Чжаню, отнимая анкету и протягивая Ван Ибо. — Ваш… друг заполнит за Вас. Помочь Вам лечь? — Нет-нет, спасибо… Я в порядке… Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сяо Чжань проговаривает про себя, считает до десяти, потом считает еще раз. Спустя пять лет, казалось бы, должно было отпустить. Не отпускает. — Хорошо, постарайтесь не двигаться. А Вы, пойдемте со мной. Ван Ибо маячит рядом с койкой бледной тенью. — Можно мне остаться? Вдруг что-то случится? — Ничего не случится, опасности для жизни нет. А Вам нельзя здесь находиться. Идемте. Тихие шаги, хлопок двери. Возьми себя в руки, Чжань-Чжань… Вдох, выдох. Один, два, три, четыре, пять… Вдох, выдох. Один, два… На потолке гудят электричеством лампы. Они слепят глаза, но комната больше не кружится, и сорванное дыхание удается замедлить. Сяо Чжань опускает веки, расслабляет ноющие мышцы. Какой стыд, он чуть не скатился в истерику из-за такого пустяка — прямо на глазах у Ван Ибо. Дверь в палату отворяется. — Здравствуйте, господин Сяо. Ничего-ничего, лежите. — Здравствуйте, доктор, — улыбается Сяо Чжань, охая беззвучно, и все равно садится на койке. — Как поживаете?

***

После осмотра доктор Чжу наказывает ему строго-настрого «сидеть на месте и даже не помышлять о побеге», пока не будут готовы документы о выписке, а сам шагает прочь — видимо, к другим пациентам. Обезболивающее разливается по телу волной облегчения. Сяо Чжань звонит Хайкуаню, потом звонит госпоже Мо. Едва положив трубку, он слышит рядом чуть различимое шарканье чужих ботинок, и взгляд натыкается тут же на бело-синие школьные спортивки. — Как ты сюда попал? Тебя пропустили? — интересуется он, качнув удивленно головой. — Сказал им, что я Ваш брат. — И они поверили? — Как видите. Каков хитрец. Что-то тут нечисто, — подозревает Сяо Чжань, а вслух говорит: — У меня, наверное, лицо до того опухло, что и не разберешь, похожи мы с тобой или нет. — Нет, не опухло. Ну… не настолько. — Значит, у Лао-Вана прирожденные способности к шпионажу. Так мастерски внедриться… — Сяо-лаоши, — перебивает Ван Ибо, уставившись вниз, на его подрагивающие до сих пор пальцы. — С Вами… все нормально? — Со стариком все было нормально и до того, как ты притащил меня в это унылое место. Я ведь просил, но ты не послушал… Лао-Ван, тебе не стыдно? — Нет. — Можно было догадаться, — Сяо Чжань сдвигается чуть в сторону, освобождая возле себя место. — Садись, не стой столбом. На этот раз Ван Ибо не противится, плюхается послушно рядом и разворачивается к нему всем корпусом. Лампы гудят, снаружи завывает ветер, а доктора Чжу зовут по громкоговорителю в операционную. Ван Ибо снова молчит — сверлит настойчиво взглядом. — Чего тебе? — выпаливает Сяо Чжань, не продержавшись и полминуты. — Я настолько страшный? — Сяо-лаоши очень красивый. Даже с распухшим лицом. — Не начинай. — Что не начинать? — Сам знаешь что. Я, конечно, благодарен, и Будда тебя не забудет, только будь хорошим мальчиком и не дразни меня. Иначе… Сяо Чжань грозит ему пальцем и тянется за пиликнувшим телефоном, с экрана которого светит улыбкой Фэй-Фэй. Но сдавливающие грудь бинты не дают развернуться нормально, и в ребрах болезненно стреляет. — Ах, как туго, — жалуется он, но тут же давится воздухом, когда в ответ прилетает насмешливо: — Похоже на бондаж? — А? Ван Ибооо… Как тебе такое в голову вообще пришло? — Я не знаю, о чем Вы подумали. И сразу на попятную, хорошо же ты устроился. Невинность он из себя строит… — думает ворчливо Сяо Чжань, смахивая звонок. Лучше уж потом извиниться, чем терпеть сейчас суетливые причитания. — Я тоже не знаю, о чем ты думаешь. Ван Ибо опускает голову, дергает коленкой. — Сяо-лаоши, я… В общем, извините. — За что ты извиняешься, за бондаж? — Вам не нравится в больнице. Он не спрашивает даже, настолько это, видимо, очевидно. — Да нет, это ты меня извини. Я зря тебя упрекаю. Потащился с учителем через полгорода, родители, наверное, потеряли… — Не потеряли. Я позвонил. — Спасибо, Лао-Ван. Родина тобой гордится! — А Вы…? Договорить Ван Ибо не успевает. В палату, цокая каблуками, входит медсестра. — Вот ваши документы, Лао-Сяо, и рекомендации по лечению. Доктор Чжу подписал, так что можете быть свободны, — она поворачивается к Ван Ибо со странным выражением умиления на лице, — А с младшим братом Вам очень повезло! Такой заботливый… Так, вот тут распишитесь. — Что такого ты ей наплел? — шепчет Сяо Чжань, глядя озадаченно медсестре вслед. Кряхтит, разгибая спину. — Ничего особенного. Она сама додумала, — отвечает тот и порывается взять Сяо Чжаня под локоть. — Я помогу. — Не надо, не надо! Оставь старику хоть каплю самоуважения. В холле ожидания целая толпа, несмотря на поздний час, но возвышающаяся над всеми фигура Хайкуаня бросается почти сразу в глаза. Он тоже замечает их и проталкивается тут же ближе, мягко извиняясь за отдавленные походя ноги. — Как ты? Большая теплая ладонь у Сяо Чжаня на плече ощущается якорем. — Переживу, — отмахивается он, упрямо игнорируя подскочивший снова пульс и стараясь не смотреть слишком внимательно по сторонам. — Бывало и хуже. Хайкуаню не нужно ничего объяснять. Он кивает, сжимает чуть крепче плечо и подталкивает к выходу. — Пойдем на улицу. Краем глаза Сяо Чжань видит, как Ван Ибо плетется молчаливо следом. До парковки они бредут медленно и мучительно, останавливаясь то и дело передохнуть — по инициативе Хайкуаня. Сяо Чжань слушается беспрекословно: говорят идти — идет, говорят стоять — стоит. Воздух на улице чистый и морозный, он пахнет влажной листвой, а еще пахнет дешевой лапшой из лотка через дорогу. Главное, что не химией, думает Сяо Чжань. Слава Будде, что не химией. — Как доберешься домой? Тебя подбросить? — допытывается он у Ван Ибо, пока Хайкуань заводит машину. — Не надо… Я сам. — Точно? Мы ведь, наверное, из одного района, раз уж ты наткнулся на старика под тем деревом. Ван Ибо морщится и мотает головой. — Я сам. Отец заберет. — Ну как скажешь. Тогда… встретимся на занятиях. Спасибо еще раз, Лао-Ван! Сяо Чжань отворачивается, раздумывая, каким образом втиснуться в узкий салон с наименьшим для себя ущербом, но чувствует, как его дергают еле заметно за рукав. — Сяо-лаоши. — Да? Ван Ибо вдруг наклоняется — так близко, что его дыхание щекочет ухо, и шепчет — так тихо, что Сяо Чжань напрягает невольно слух. — Если бондаж слишком тугой, может нарушиться кровообращение. Аккуратней с этим. Что, прости? — хочется переспросить, но он стоит оцепенело, глядя, как бело-синяя форма скрывается за бетонной оградой больницы. Сбежал… Какого дьявола, Ван Ибо?! Хайкуаневский Nissan встречает его жарким воздухом из печки и стойким лимонным запахом. В носу противно щекочет. Чихать и вообще дергаться в данный момент ему совершенно не выгодно, так что Сяо Чжань зажимает ноздри одной ладонью, а второй сражается с ремнем безопасности. — Твой адский освежитель когда-нибудь меня добьет. Хайкуань пожимает плечами и выруливает с парковки на широкий проспект. — Так подари новый. — Такими темпами… придется продать себя в рабство, чтобы расплатиться. За все, что Куань-гэ для меня сделал. — Ты… преувеличиваешь. Сяо Чжань чешет нос. Водит пальцем по запотевшему от дыхания стеклу. Мимо проплывают пятна светофоров, первые этажи пестрят витринами, а редкие прохожие кутаются зябко в куртки и плащи. Глядя на них, хочется тоже вжаться в сидение, хоть колесико подогрева и так выкручено на полную. Хайкуань тормозит на переходе и бросает на Сяо Чжаня быстрый взгляд. — Твой ученик? — Мм? — Кто тебя привез? Твой ученик? — Ага. Случайно встретились. — Что он тебе сказал? Сяо Чжань фыркает. — Чего только не сказал… А этот старик еще всю голову сломал: как бы разговорить… Чувствую, я расковырял ненароком ящик Пандоры. Хайкуань кивает. Его мягкие, серьезные черты подсвечиваются изумрудным, а большие ладони сжимают руль - крепко и уверенно, и от картины этой веет неожиданно уютом. — Ясно. — Чего тебе там ясно? — Выглядишь смущенным. Эх, братец Куань, ты, кажется, видишь меня насквозь. Только там внутри совсем ничего интересного, внутренности одни, — вздыхает Сяо Чжань, потирая стягивающие грудную клетку бинты, а вслух отвечает: — Да ничего такого. Сказал быть аккуратней.

***