Этот старик будет жить

***

Секундная стрелка на школьных часах стучит оглушающе громко. ТИК. ТАК. ТИК. ТАК. ТИК. ТАК. Кружится голова. Текст задания плавает перед глазами, сливается в бесформенную мешанину слов, и смысл их неуловимо ускользает. Ван Ибо трясет коленкой. Кусает колпачок от ручки. Rewrite the sentences… past perfect continuous… Слишком много букв. Это точно английский? — Я все, Сяо-лаоши, — тянет руку староста. — Молодец, проверяй. — Уже проверила. — Вот это скорость! Отнеси тогда это в учительскую, если не сложно. Слышится зевок. Ван Ибо не выдерживает, поднимает взгляд — в этот раз и минуты не продержался. Сяо Чжань вручает старосте какие-то папки вместе с потрепанной корочкой журнала, а сам откидывается расслабленно в кресле. Зевает снова. Разводит руки в стороны, чтобы, видимо, потянуться, но тут же морщится, хватаясь за грудь. За плотной, бледно-серой тканью рубашки совсем ничего не рассмотреть. Есть ли под ней перевязки? Поменял ли он их сегодня или опять в утренней спешке оставил все как есть? Ван Ибо не знает, он проспал. Секундная стрелка бьет по ушам, минутная подползает к одиннадцати. ТИК. ТАК. ТИК. ТАК. До конца теста пять минут. Какая третья форма у глагола feel? Это Ван Ибо знает. Должен знать. Он точно помнит, нужно только поднапрячься немного — не зря же сидел до трех ночи в обнимку с этой чертовой таблицей. Сяо Чжаню снился кошмар. В блеклом свете луны сложно разглядеть детали, но мечущуюся под сбитым одеялом фигуру Ван Ибо видел отчетливо. На двуспальной кровати, чересчур просторной для одного, совсем не за что зацепиться и некому сдержать — прижать дрожащие руки к матрасу, пригладить липнущую ко лбу челку. Некому успокоить. Отчего он не задвигает шторы? На улице луна и фонари, а Ван Ибо читал где-то, что спать при свете вредно, что какие-то там гормоны не вырабатываются. Сяо Чжань же притворяется на людях ответственным человеком, весь такой взрослый, а сам шторы не задвигает и даже ночник регулярно забывает выключить. А еще ввязывается в какие-то потасовки. Идиот. — Ван Ибо, дай последнее списать! — слышится на весь класс оглушающий юйбиневский шепот. Ван Ибо достает ручку изо рта, облизывает пересохшие губы. Опускает взгляд. На листе пусто, в голове пусто тоже, и под резкую трель звонка он рисует рассеянно грустный смайлик там, где должна быть третья форма feel. Это все Вы виноваты, Сяо-лаоши. Стыдно должно быть. И вообще, на что Вам одному такая большая кровать?

***

Последняя неделя ноября выдалась на редкость холодной: резкое падение температуры, ледяные ветры с запада и ночные заморозки — так сказали с утра по телевизору. Ван Ибо мамой был заботливо укутан в огромный колючий шарф. Шарф он стянул спустя минуту, едва завернув за угол, но маме об этом, конечно, знать необязательно. Как бы там ни было, морозы и правда пришли в город — баскетбольная площадка за школой покрылась за ночь тонкой корочкой инея, который не расстаял даже к обеду. Поэтому, видимо, отборочный матч тренер Мао решил провести в зале. Ван Ибо не нравится этот зал. Ремонта тут не было, наверное, с самого открытия школы: в окна продувает, по углам обваливается выцветшая краска, а исчерченный тысячами ботинок пол не спасет уже ни один очиститель. Зал для гимнастики, где Ибо танцует — совсем другое дело, там зеркала во всю стену и новый паркет, только кто же пустит в зал для гимнастики сборную по баскетболу? Юй Биня рядом нет — копается как обычно в раздевалке. Ван Ибо ждет его в одиночестве, кусая заусенец и слушая краем уха чужие разговоры — если сфокусироваться на словах, голова кружится чуть меньше. — …на вейбо он меня заблочил, в инстаргаме тоже… — …ответы на тест по английскому… — …кто будет капитаном в этом году, сто процентов Юйчэнь-гэ… — …хочу в защиту, ну или в запас на крайний… — …короче, Сюань Лу мне не ответила вчера. Даже не прочитала… — …я завалил прове… Стоп, Сюань Лу? Ван Ибо прячет искусанный палец в карман, косится в сторону. Там, у ржавого кольца без сетки, стоят полукругом парни из параллельного. И чертов Цао Юйчэн со своей самовлюбленной рожей опирается плечом о столб. — Пфф, это та чокнутая анимешница?! Ну и вкусы у тебя… — гогочет он чересчур громко, как будто знает, как будто специально для Ван Ибо. Перед глазами снова плывет на секунду, прямо как утром на тесте. Пальцы в кармане сжимаются, кровь пульсирует в виске. — Ну, ноги у нее ничего… И лицо вроде тоже. — Да какая разница, что за ноги, что между ног, если телка больная на голову? Чувак, даже у тебя должны быть стандарты. Ван Ибо вскакивает с грохотом со скамьи. Шагает вперед, разминая правый кулак. В ушах статичный шум, словно из ненастроенного радио. Цао Юйчэнь поворачивает голову и смотрит, смотрит прямо в глаза, даже не собираясь притворяться, будто не понимает. Играет вызывающе бровями. Доиграешься, думает Ван Ибо и делает еще шаг. Отклоняет корпус, пытаясь замахнуться, но вдруг застревает на месте — потому что в запястье вцепляется чья-то рука, а в ухо лихорадочно шепчут: — Ты что драться собрался, что ли? Прямо под носом у тренера? — Отпусти. — Не пущу, — шикает Юй Бинь, тянет упрямо назад. — О, Ван Ибо! — лыбится Юйчэнь под визг тренерского свистка. — Ты чего тут встал? Если есть дело, говори, не стесняйся. — Нет у него к тебе никаких дел! Пойдем, Ван-лаоши, построение уже. Ван Ибо скрипит зубами. Разжимает кулак, сжимает снова и отступает резко назад, врезавшись в Юй Биня плечом. Тот больше не говорит ничего, но и руку не отпускает, пока они не встают в строй ближе к концу шеренги. Макушка Цао Юйчэня маячит где-то в самом начале. Тренер Мао принимается толкать свою привычную мотивационную речь, что-то про кубок города и честь школы, размахивая активно волосатыми конечностями, но Ван Ибо не вникает, только прослеживает лениво взглядом их траекторию и думает, насколько просто от одного удара такой клешней треснул бы юйчэневский череп. — Что он ляпнул-то такого? — М? — Юйчэнь. Что он сказал такого, что ты аж с кулаками полез? — Повторять не буду. — Ээх… Забей на него. Знаешь же, что специально тебя выводит. — Предлагаешь терпеть? — Нет, конечно! Каждый засранец должен быть поставлен на место, но желательно так, чтобы обошлось без выговора от директора. Юй Бинь замолкает на время, видимо, ожидая ответа, но так и не дождавшись, хлопает Ван Ибо между лопаток. — Выше нос, братан! Он ведь метит в капитаны, так? Нам с тобой нужно просто надрать ему задницу в баскетболе, проще некуда!

***

Отборочный матч идет неровно. То тянется медленно и нудно, то срывается в неразбериху из криков и чужих конечностей. Ошибки сыпятся с обеих сторон, и гневная тренерская тирада почти не смолкает. Ван Ибо не удосуживается слушать. От основного времени остается пара жалких минут, а чертов Юйчэнь ведет в счете на одно очко. Соперники играют агрессивно, идут в атаку третий раз подряд, всей толпой напирая на их кольцо, только Ван Ибо вдруг неприлично везет. Кто-то спотыкается, мяч выскакивает в сторону, почти за линию, и в последнюю секунду он выбрасывает влево ладонь. Чуть пошатывается, часто моргает, разгоняя туман в глазах, но вот он мяч, в его руках, а впереди почти никого, кто в состоянии ему помешать. Ван Ибо бежит. Несется что есть силы, почти не разбирая дороги, к оставшемуся без защиты кольцу. Рывок в сторону, уклон. Топот ног за спиной и дикий вопль Юй Биня: ИБООО! Сердце стучит в горле. До чужого кольца остается всего пара метров и по венам уже растекается сладко предвкушение победы, но… Что-то не так. Голова тяжелеет. Юй Биня он все еще слышит, только совсем тихо, словно издалека. Переставляет упрямо ватные ноги, игнорирует темнеющее по краям зрение. Один метр. Кто-то дышит в спину. Колени трясутся, пальцы трясутся тоже. Ван Ибо не видит ничего кроме кольца. Только бы забить, пожалуйста, только бы забить. Он отталкивается, выкидывает руку вперед, но в глазах вдруг чернеет окончательно, и кольца Ван Ибо теперь тоже не видит. Не видит ничего. В ушах стоит гул, высокий, почти нестерпимый. Тело врезается во что-то жесткое, мяч выскальзывает из рук. Юй Бинь снова кричит — что? Ничего не разобрать. Во рту вкус металла. Какого черта?! — думает Ван Ибо. И отрубается.

***

— Эй, точно все нормально? — Мм. — Голова больше не кружится? — Мм. — У тебя на все один ответ, — ворчит Юй Бинь, протягивая ему рулон туалетной бумаги. Цокает языком, — Ну и видок! Ван Ибо не отвечает, вытирает поспешно кровь с подбородка, хотя, наверное, больше размазывает. Затыкает ноздри. Из носа течет третий раз за неделю, только свалился он впервые. И впервые в школе. По сторонам смотреть тошно, так что он смотрит в замызганный пол, чертит взглядом черные метки от кроссовок. Бесит не это. Бесит, что опять проиграл. — Наша принцесса лишилась чувств, какая жалость. Я даже вспотеть не успел, — тянет Цао Юйчэнь в сторону друзей, поправляя блестящую лаком укладку. К Ван Ибо он стоит боком и говорит негромко, на грани слышимости, только ухмылку свою даже не пытается скрыть. Знает: кому надо было, тот услышал. — Ну что ты там, живой? — гремит сверху тренер Мао. — Идти сможешь? Ван Ибо поднимает голову, глядит на то, как играют под кожей эти нелепые, карикатурно гигантские мускулы, и сглатывает кислую слюну. Хочется что-нибудь сломать. Или кого-нибудь. — Да, смогу. — Веди его в медпункт тогда, — бросает тренер Юй Биню и добавляет, — На чемпионате ты в запасе, парень. Подлечись хорошенько, а пока на скамейке отсидишься. Ну все, по позициям, нечего глазеть! Ну-ка живо на площадку! До выхода из спортивного крыла Ван Ибо ковыляет в блаженной тишине. Он надеется смутно, что ему дадут скончаться спокойно, без всяких разговоров, только у Юй Биня, естественно, на это другие планы. Тишину Юй Бинь вообще не переносит. — Слушай, брат, может, тебе пока лучше не ходить на подработку? Хотя бы до конца фестиваля. — Нет. — Почему нет? — Я только устроился, а ты говоришь увольняться? Обратно потом уже не возьмут. — Найдешь другую. Откинуться из-за переутомления — тупейший способ умереть! Ван Ибо поджимает губы. — Не могу. До промежуточных экзаменов меньше двух месяцев. Репетитор нужен сейчас. — Да сдался тебе репетитор?! Ты сам кого угодно зарепетируешь! — Даже у тебя он есть. — Ну так то я, совсем другое дело. — У первого места в параллели лучшие шансы поступить. Не хочу, чтобы оно Юйчэню досталось. — Ну так спроси у родителей денег, уж на учебу-то всяко отстегнут. — Нет. Их это не касается. — Эх, спорить с тобой бесполезно… Когда угробишь себя окончательно, рыдать над твоей могилкой не стану, так и знай! — Мм. Дверь медкабинета маячит в дальнем конце коридора. Крыло в этот час пустует: все либо разошлись по домам, либо сидят тихо по своим секциям. Становится вдруг интересно, где сейчас Сяо Чжань и чем занят — обычно он торчит в школе допоздна, но сегодня Ван Ибо видел его выходящим за ворота сразу после занятий. Хочется необъяснимо его увидеть. Чтобы улыбнулся, чтобы положил узкую ладонь на плечо, протянул это свое «Айяя, Лао-Ван». Чтобы с книгой на лоджии и в мягком халате, а у Ван Ибо на подоконнике чай и незаконченная домашка. И чтобы больше никого. Только они вдвоем и осенний вечер. — Смотри, кстати! — оживляется снова Юй Бинь, одной рукой роясь в кармане, а второй толкая дверь в кабинет. — Ро-Ро подарила! Разве она не милашка? — Угу. Медсестра спрашивает, что случилось, охает сочувственно и усаживает его мерить давление, Юй Бинь ошивается рядом и тарахтит без умолку обо всем на свете, а Ван Ибо смортит на болтающуюся у него в руках подвеску — в виде головы льва. Давление померяно, нотации прочитаны, и за шторкой у стены Ван Ибо уложен отдыхать. Юй Бинь все не уходит, плюхается на койку, пользуясь тем, что в таком состоянии от него не сбежишь, и принимается расписывать все прелести своей новой девушки. Как хорошо она целуется, как мило злится, какой десерт любит, и как далеко они с Юй Бинем уже успели зайти. Он хвастается откровенно и бессовестно и крутит на пальце дурацкую подвеску. Ван Ибо не говорит Юй Биню, что ему Юань Роу подарила точно такую же. Только кивает в нужных местах, прикрыв тяжелеющие веки, и думает лениво, какой десерт может нравиться Сяо Чжаню. Наверное, что-нибудь местное, вроде рисовых шариков или бороды дракона. В столовой вот берет вечно одни паровые булочки. А может, он вообще не любитель сладкого? Хотя чупа-чупс… И еще… Интересно… Какие Вам нравятся девушки?

***

Из кофейни Ван Ибо возвращается в одиннадцатом часу. Юй Бинь уговаривал взять отгул, только отгулы владелец не прощает: не хочешь работать — тебе тут же найдут замену. Ночной воздух холодит до дрожи, забирается под куртку, так что приходится даже натянуть мамин колючий шарф. В голубую полоску. Могла бы, конечно, взять черную пряжу или серую на крайний случай, но Ван Ибо не жалуется. Отцу вообще достался зеленый с розовым. До дома остается около квартала. В ушах все еще гудит слегка, хоть голова и не кружится больше, и Ван Ибо идет неспешно, экономя силы. Свалиться в обморок посреди темной улицы желания совсем нет. — Внучок, мелочи не найдется? — окликают сзади. С другой стороны пустующей дороги к нему, покачивая козлиной бородкой, семенит старик. Ван Ибо моргает. Запинается, споткнувшись о щель в асфальте, и моргает снова. Старик приближается. Нет, показалось. — Ты это… осторожнее будь. — Ладно… — Так что, пожалуешь дедушке пару монеток? Внучатам на фрукты. — Ага, сейчас. — Вот спасибо, услужил! — Мм. Вот, держите. — Благодарствую, — кланяется старик, сложив перед собой ладони, после чего скрывается в ближайшем переулке, а Ван Ибо стоит посреди тротуара и борется с накатившей не пойми откуда тоской. Отец всегда говорит не давать ничего, что деньги просят одни мошенники, но этот дед на вид — вылитый дядюшка Чжао. И хотя это совершенно невозможно, хоть Ибо своими глазами видел похороны, он вдруг чувствует себя снова босым мальчишкой, заглядывающим с восхищением в морщинистое стариковское лицо. Так, как дядюшке Чжао, его внимание больше никому не удавалось захватить. Кроме, пожалуй, Сяо Чжаня. Когда Ван Ибо только пошел в школу, у его родителей еще не было своей квартиры. Они жили в хлипкой глиняной хибаре, оставшейся от бабушки, на окраине портового района. Там вечно дул ледяной ветер с залива, и в воздухе стоял соленый запах рыбы, такой сильный, что казалось, будто он пропитал одежду насквозь, въелся навсегда в кожу. Ван Ибо не возражал. Он бегал на набережную глазеть на рыбаков и гонять чаек на пару со старым бесхвостым псом. Слушал ругань пьяниц на причале, бросал в воду камешки, считал на пальцах грузовые суда, а после отправлялся к закусочной на углу. Мама не давала ему денег — у нее самой вряд ли нашелся бы лишний юань — поэтому Ван Ибо не заходил внутрь. Он усаживался рядом со входом на широкую приступку у стены, вдыхая жадно запахи с кухни, чертил палкой по песку и ждал. Ближе к вечеру подтягивался дядюшка Чжао. Он с самого рассвета попрошайничал на улицах и искал работу, с которой могли бы справиться скрюченные старческие пальцы, а за пару часов до сумерек устраивал перерыв, подсаживаясь к Ван Ибо и прислоняя к стене свой самодельный, иссохший от времени посох. В детстве он казался чем-то волшебным — мудрым старцем, скрывающимся под дряхлой неприметной личиной. Он рассказывал Ван Ибо древние, всеми забытые сказки и улыбался — беззубо, но по-доброму, когда Ибо делился с ним маминой постной лепешкой. А потом, в один из осенних дней, пришлось прождать до самой темноты, так что потерявшая его мама потом ругалась в слезах, только дядюшка Чжао так и не явился. Просто не пришел. Его нашли пару дней спустя на окраине города. С продырявленным брюхом — так сказала Ибо двоюродная бабушка. — Я ведь сто раз велела не якшаться с этим кретином, — заявила она. — Чему он мог научить мальчишку, старый бесталанный кретин! Только и способен на то, чтоб шататься без дела, да побираться налево и направо! Ван Ибо тогда заплакал. На что бабушка только фыркнула со злостью и выплюнула: — Вот будешь бездельничать и ничего не добьешься — закончишь точно так же! — Ну что ты ребенку-то говоришь… — заступился подошедший отец, но даже маленький Ибо знал, что о дядюшке Чжао он был того же мнения. Да и во всем районе люди согласились бы с этим. «Неудачник». «Бездельник». «Ходячее бедствие». «Поделом, только под ногами мешался». «Никто и не вспомнит через неделю». В тот день Ван Ибо, наверное, впервые за свое недолгое существование по-настоящему прочувствовал, что такое «взрослая» жизнь. Тогда он не мог, конечно, понять этого до конца, зато увидел воочию, как именно мир наказывает за слабость и посредственность. И насколько окружающим все равно на то, какая добрая у тебя улыбка и какие интересные сказки, если ты, по их мнению, «ничего не добился». — Ахахахах! — прорезает туман воспоминаний чей-то веселый смех. Ван Ибо выныривает как из ледяной проруби, озирается дергано по сторонам. Он почти дома. Перейти только дорогу, дальше мимо семиэтажки, а там уже и каштан виднеется, и в кухонных окнах горит свет. Имеется лишь одна проблема — у него на пути, у первого подъезда новостройки, стоит шумная компания. Они, кажется, курят, и кто-то гогочет, а кто-то напевает захмелевшим голосом, пропуская все ноты, и все бы ничего, только вот… Это Сяо-лаоши поет. Между ними не больше семи чжанов, так что стоит Сяо Чжаню повернуться, Ван Ибо точно заметят. Это, конечно, ничего — мало ли, мимо проходил, ну а даже если и живет рядом, это ведь не противозаконно. Можно ведь объяснить как-нибудь, чтобы не звучало странно, можно сыграть удивление. Только вот все это приходит Ван Ибо на ум, когда он уже сидит в зарослях орешника за мусорным баком и пытается успокоить грохочущее в панике сердце. Голова — от стресса, видимо — снова плывет, он плюхается на промерзшую землю и прикрывает глаза. В ушах эта рваная мелодия и голос, тягучий, успокаивающий — вовсе не страшный. Почти родной. Совсем крыша едет, заключает Ван Ибо. Проходит минута. Вторая, третья. Он пялится в экран блокировки, но из куста не вылезает, и на четвертой минуте Сяо Чжань все же уходит, забрав с собой шумных друзей. Улица пустеет. Приходится разминать окоченевшие пальцы и поднимать себя на ноги, хватаясь за ветки орешника. Пока Ван Ибо плетется вверх по лестнице, ему начинает звонить мама. — Уже иду, — бурчит он, сразу сбрасывает. Позже надо будет извиняться, но он ведь все равно почти что дома. На этаже душно и дымно, и в воздухе стоит сладковатый запах женских сигарет. Едва сдержав рвотный позыв, он взбирается на последнюю ступеньку, пытается состроить максимально осуждающий взгляд. Мэн Цзыи и бровью не ведет: затягивается нарочито долго и стряхивает пепел черным ведьминским ногтем. — На Джэка не наступи. — В смысле? — Он тут прогуливается где-то… Ван Ибо чувствует, как мурашки холодной волной бегут по позвоночнику. — …так что следи за конечностями. — С ума сошла, он же ядовитый! — И что ему теперь весь день взаперти сидеть? — Я за дихлофосом. — Прокляну. — Он, конечно, от тараканов, но на пауке тоже сработает. — Прокляну тебя и всех твоих потомков на десять поколений вперед. — Тогда забирай отсюда свое чудовище. — Да расслабься ты, он не буйный. Лучше выкладывай, что за муха тебя укусила. Вид как у неупокоенной души. Ван Ибо вздыхает раздраженно, лезет в рюкзак за ключом. Под ноги смотреть страшно. — Ты психованная. — Что, в личной жизни проблемы? — НЕТ. — Охохох, какие мы чувствительные. Хочешь, на любовь погадаю? Не за бесплатно, естественно… Продолжение фразы Ван Ибо не слышит, потому что захлопывает с усилием дверь и запирает на все три замка сразу. Успокаивает тот факт, что в щели гигантский монстр Мэн Цзыи просочиться не сможет. Правда, в школу завтра придется выходить через окно.

***

— Сяо-лаоши. — Да, Лао-Ван? — Надо поговорить. — Согласен, — кивает Сяо Чжань, закрывает чью-то потрепанную тетрадь. Смотрит снизу вверх, из-под ресниц. Ван Ибо медлит. За окном шумит ветер, и стремительно темнеющее небо догорает с запада оранжевым. В кабинете полумрак — один только ночник на учительском столе разгоняет в стороны плотные вытянутые тени. Лицо Сяо Чжаня в теплом свете выразительное, безмятежное, словно кто-то вдохнул жизнь в старинный портрет. Такой момент глупыми просьбами портить не хочется. Он прочищает горло, заправляет за ухо влажную после душа прядь. Морщится. По итогам трехчасовой тренировки даже руку наверх поднять тяжко. — Подозреваю, что тебя волнуют результаты теста, — говорит Сяо Чжань, так и не дождавшись разъяснений. — Мм. — Садись тогда, чего застыл тут истуканом? Ты ведь видел свою оценку? — Да, — подтверждает Ван Ибо, плюхнувшись за первую парту. — И что предлагаешь? Он задает вопрос таким серьезным тоном, будто на кону судьба вселенной, по меньшей мере, и Ван Ибо не понимает, смеются над ним, или действительно все настолько плохо. — Можно мне исправить? — Хм. Почему так вышло, Лао-Ван? — Я просто… не расчитал время. Так можно? — Если расскажешь, что с тобой происходит. — Что? — Предлагаю сделку: я тебе даю переписать тест, а ты мне рассказываешь, что происходит у тебя в жизни. Только честно, без отговорок. — Я… Зачем? — Естественно, я никому не стану болтать. Если это тебя беспокоит. — Но зачем…? — Один из лучших учеников в параллели регулярно опаздывает, на занятиях витает в облаках и получает минимальный балл на тесте. Даже если бы это не заставило меня заволноваться, то на круги под твоими глазами смотреть откровенно страшно. Хуже чем у этого учителя, а это еще постараться надо. Ван Ибо молчит. С одной стороны, устраивать тут исповедь, да еще и перед Сяо Чжанем — до дикого странно. С другой, он ведь сказал, что волнуется. Кажется. Если Ибо правильно понял. — Лао-Ван, по секрету… Я и сам не особо люблю откровенничать, и если тебе не нужна помощь, навязывать не стану. Но иногда… просто выговориться физически необходимо. Сужу по собственному опыту. — Я… Я не знаю. Все нормально. Вроде. Нечего сказать. — Ну расскажи тогда, чем занимаешься. Просто о себе что-нибудь расскажи, мне же любопытно. А я про себя могу, если хочешь. Устроим марафон скучных фактов — и кто нас осудит? Тут и нет никого. Только ты и я, — говорит Сяо Чжань с улыбкой на губах, такой юной и солнечной, что Ван Ибо не чувствует себя глупым, безнадежно незрелым подростком. Рядом с этой улыбкой, будучи ее причиной, он чувствует себя отчего-то… важным. Особенным. Так не честно, Сяо-лаоши. Что за грязные приемы? — Я не знаю, с чего начать. — С первого, что в голову придет. — … Не знаю. — Нуу… Как насчет сегодняшнего дня? Почему до сих пор в школе? Ван Ибо объясняет неохотно. Про фестиваль и про домашку. Про баскетбольные тренировки. Сяо Чжань не комментирует, только кивает. Интересуется про увлечения, любимые игры, жанры музыки. Слушает внимательно, почти не отводя взгляд, и на лице у него сменяется череда самых разных выражений. Если бы его попросили, Ван Ибо не смог бы дать им названия и уж точно не в силах был бы объяснить их странную силу притяжения. Он знает только то, что пялится слишком откровенно и говорить начинает слишком много, путано и сумбурно. Сяо Чжань смотрит так, будто понимает каждое слово. Казалось бы, сказано уже достаточно, вот только, как остановиться, Ван Ибо не представляет. Слова словно льются сами собой, минуя мозг. Он говорит, как тренируется на износ — иначе в шоу-бизнесе не пробьешься. Как учит все предметы, штудируя учебники до тошноты, ведь если с танцами не выгорит, придется поступать в универ. Как убирается после школы в кофейне, ведь все повально занимаются с репетиторами, а у него самого ни гроша в кармане. Он старается. Записывается с Юй Бинем в сборную по баскетболу — спортивная стипендия в будущем лишней точно не будет. Наматывает круги на треке каждые выходные — а вдруг станет когда-нибудь профессиональным гонщиком? Смотрит до ночи обзоры на видеооборудование — многие стримеры рано начинают. Играет в шутеры до судорог в пальцах и злится — потому что проигрывает. Старается больше. Страдает бессонницей. Пялюсь каждый день в окно, — чуть не слетает, но он останавливается в последнюю секунду, прикусив до боли губу. Взгляд в панике мечется вниз, на кипу непроверенных тетрадей, и в голове еле заметно проясняется. Ван Ибо словно из транса выныривает, только вот ощущение не из приятных. Хочется срочно стереть память — себе и Сяо Чжаню — а еще хочется накричать, потому что какого черта этот Сяо-лаоши с ним творит?! Это же просто жалко. — Лао-Ван, — зовет мягко Сяо Чжань. Дожидается, пока Ван Ибо поднимет послушно голову. — Знаешь, в чем тут может быть проблема? — М? — Ты хочешь быть лучшим во всем и сразу. Так не бывает. — Ну… Я могу попытаться. — Можешь, конечно. Только будь готов к большим трудностям. И, периодически, к неудачам. — Все равно лучше попытаться, чем сидеть и ныть, что ничего не добьешься. — Тут ты прав. Только скажи мне одну вещь: зачем? — Зачем? — повторяет тупо Ван Ибо. Сяо Чжань глядит, чуть склонив голову на бок, вертит в тонких пальцах красную ручку. — Зачем быть лучше других? Тебе конкретно это зачем нужно? — Чтобы… я не знаю, чтобы не чувствовать себя лузером. Чтобы не закончить как дядюшка Чжао. Забытый всеми в грязной подворотне. — Не нравится проигрывать? — Ага. — Понятно. — А что? Это плохо? — Да нет, что ты, вполне человеческая черта. Любой через что-то самоутверждается, иначе никак. Но… ты когда-нибудь строил дома из конструктора? — Что? При чем тут…? — Строил или нет? — Ну, да… У меня коллекция лего. — Отлично! — радуется Сяо Чжань непонятно чему. — Представь, что у тебя есть 100 деталек лего. Всего сто, не больше и не меньше. Ты можешь использовать все сто, а можешь — ни одной, но если хочешь впечатлить кого-то и в первую очередь себя, придется все же что-нибудь соорудить. Ван Ибо соглашается неуверенно, все еще не врубаясь, к чему Сяо Чжань клонит. — Окей? — Предположим, на строительство одного дома уйдет где-то 90 деталек, другого — 70, а на третий вообще 120. Что будешь собирать? — Ээ… первый, наверное. — А что будет, если начнешь разом собирать все три? — Сяо-лаоши, это… — Просто ответь, порадуй старика. — Ну… Деталей не хватит. — Получится ли у тебя собрать три дома целиком? — Нет. — Верно, ничего не выйдет. И по итогу ты останешься с тремя странного вида конструкциями и без единой завершенной работы. Будешь ли ты собой доволен? Ван Ибо качает головой. Он чувствует себя так, словно ему дали только что мощную оплеуху, и висок начинает ныть от фантомной боли. Потому что да, он действительно хочет добиться чего-то в таком количестве сфер, что ни сил, ни мотивации ожидаемо не хватает, и остается только кислый привкус разочарования. — Понимаешь теперь? — Да, только… Это ничем не поможет. Мне все равно не нравится проигрывать. — А кто сказал, что ты проиграешь, строя только один дом? Направь на него все усилия, всю свою страсть, и он выйдет уникальным, неповторимым, только твоим — тогда и мучиться над чем-то другим будет уже без надобности. А остальные дома позволь построить кому-нибудь еще. Мне вот, например, тоже надо где-то жить, — подмигивает Сяо Чжань. — Жить в доме из лего? Ван Ибо усмехается почти на автомате. Мысли заняты не этим. Мысли роятся, и в голове стоит гул, и Ван Ибо кажется, что он вот-вот осознает нечто важное — не логикой, а чем-то иным, глубоким и бесконтрольным. Может, подсознанием. — Подумай над этим, Лао-Ван. Ты не проиграешь, если вовсе не будешь участвовать в соревновании. Разве олимпийские чемпионы состязаются в дюжине дисциплин сразу? Сяо Чжань вдруг жмурится и зевает, поспешно прикрыв рот ладонью. Глядит на часы, потирает устало глаза. Ван Ибо замечает, что они покраснели немного. А потом тоже смотрит на часы. — Я… я не хотел так поздно, — ножки скребут по полу, стул ударяется о заднюю парту от толчка. Сяо Чжань вздрагивает. — Извините. — Ну и быстрый же ты, Лао-Ван! Мне бы твою энергию… Куда вскочил? — Домой. Я Вам мешаю. — Ерунда, совсем не мешаешь. Разве мы закончили? Вопросов не осталось? — Нет. — Задавай, а то потом поздно будет. Сейчас или никогда, — отрезает строго Сяо Чжань. Ван Ибо не верит, но и с места не двигается. Топчется неловко, ищет в темных глазах хоть намек на недовольство. Найти получается только отблеск от лампы и собственную крохотную копию. — И… что мне делать? Бросить все? — Да нет, зачем так радикально? Просто делай что-то одно серьезно, а все остальное для души. Самый главный сейчас вопрос: чего в этой жизни ты хочешь больше всего? По-настоящему хочешь. Без оглядки на других, вне чужих ожиданий. Что тебе, господину Вану, приносит наивысшее удовольствие? Удовольствие. Что приносит… удовольствие… — Я… не… — Необязательно отвечать сию же секунду. Просто подумай, ладно? Сяо Чжань встает и оказывается вдруг пугающе близко. Кладет свою бледную, чересчур изящную для взрослого мужчины ладонь Ван Ибо на плечо. Сжимает чуть заметно пальцы. Сердце бьется тяжело в грудной клетке, и хочется необъяснимо податься вперед. — Ты, Лао-Ван, талантливый парень и, кажется, до ужаса упертый. Никаких сомнений, что с трудностями ты справишься и добьешься, чего хотел. Подожди, пройдет немного времени, и я еще буду вспоминать с гордостью, что был когда-то твоим учителем. Только… там, в глубине, — он постукивает слегка пальцем Ван Ибо по виску. — Помни, что, что бы ни случилось, ты в мире не один. Этому старику, например, совсем нет дела до количества достижений, главное — это твое счастье. Договорились? БУХ. БУХ. БУХ. Слишком гулко, слишком часто. Проносится мысль, что что-то не так, что такая аритмия ни к чему хорошему не приводит. Ван Ибо все равно. Он, кажется, забыл, как дышать. Слишком близко. — А насчет репетитора, — добавляет Сяо Чжань, будто не подозревает, будто не слышит грохота, не чувствует волну жара на чужих щеках. — Я в школе хорошо учился. Если хочешь, бесплатно с тобой позанимаюсь. Он улыбается слегка — слишком, слишком! — и отступает назад, забрав с собой тепло ладони, и запах фруктового мыла, и это ощущение томления, ноющее где-то под ребрами. Ван Ибо дергается, тянется следом. Сжать рукав, притянуть за локоть к себе, закинуть руку на плечи, вторую на талию — крепко-крепко — и у Сяо Чжаня уже нет шансов. Ворот его рубашки врезается в нос, он мятый немного и пахнет кондиционером, а еще едва уловимо чем-то мягким, уютным. Словно облако, словно чай в дождливый день. Словно кремовое пирожное. Чужое дыхание дрожит неровно на коже, щекочет шею. Сяо Чжань ерзает чуть заметно. — Ты чего, Лао-Ван, расчувствовался? Ван Ибо закрывает глаза, стискивает крепче, игнорируя боль в мышцах и сдавленные протесты. — Айяйяй, задушишь… Задушишь, Ван Ибо! — Извините. Сяо-лаоши, кажется, я… Кажется, я в Вас влюбился.

***