hold my hand and try to keep up

Когда старшая школа JYP впервые за семь лет выигрывает городской чемпионат по лакроссу для парней, Феликс находится на трибунах, окруженный своими ликующими друзьями, голос от крика охрип, а глаза красные. Он определённо не плачет. — Я не плачу, — говорит он сквозь шум Чанбину. — Я не такой. Чанбин только радостно смеется и заключает Феликса в объятия. Затем присоединяется Сынмин, затем Уджин, а после это превращается в сплошное групповое объятие, и Феликс так счастлив, что едва ли может соображать. Вся команда бежит к своему вратарю по полю. Хёнджин добирается до него первым и заключает в объятия, которые заставляют Феликса вздрогнуть от чувств, и вскоре Чонин исчезает под грудой своих товарищей по команде. Феликс видит, как тренер Вонг на боковой линии украдкой вытирает одну слезинку, а через полсекунды кричит парням, чтобы они построились и дали пять другой команде. — Ну же, давайте покажем хорошее спортивное мастерство! Поторопитесь! Ли Минхо, я хочу видеть, как ты бежишь! Минхо закатывает глаза, но его ухмылка только расширяется. Он ускоряет шаг, обнимает открыто плачущего Джисона за плечи и тащит его за собой. Феликс смеется в плечо Сынмина. Он так чертовски сильно любит этих людей.

***

Хёнджин явно пытается не плакать, когда подходит, чтобы получить свою медаль. Его лицо странно сморщено, и Феликс уже с трибуны может сказать, что тот кусает губу. Он выглядит нелепо, а Феликс его очень любит. Поэтому Феликс встает, обхватывает руками рот и кричит как можно громче: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ХВАН ХЁНДЖИН!» Потому что для чего ещё нужны лучшие друзья? Хёнджин вздрагивает, его щеки становятся темно-красными, а на лице появляется улыбка. Он загорается — не в эйфории и торжестве, как когда он забил тот последний гол за последние десять секунд и понял, что они выиграли, но теперь он гордый и немного смущенный, потому что на этом стадионе сотни людей. Феликс усмехается. «Ну вот, — думает он. — Твоя улыбка — моя любимая вещь на всем свете.» Ну блять… Сынмин бросает на него взгляд, и все, что может сделать Феликс, — это слабо улыбнуться в ответ.

***

Позже Хёнджин взбирается на трибуны с медалью на шее и с растрёпанными волосами, и первое, что он делает, это обнимает Феликса так сильно, что Феликсу приходится смеяться, уткнувшись в заляпанную грязью униформу Хёнджина: — Я действительно горжусь тобой, Хёнджинни, но мне нужно дышать. — Ой, извини, — смущенно говорит Хёнджин, отпуская, но его руки все еще лежат на бедрах Феликса, и он снова улыбается этой своей тайной улыбкой, а Феликс все еще не может дышать.

***

Никто не утверждает, что ежегодная ночевка в стиле лакросс — это не что иное, как повод для подросткового разврата. У кого-то дом разгромлен, какой-то ребенок неизбежно раздает мармеладки с травкой, и у Чана аневризма («пожалуйста, здесь первокурсники»). Короче говоря, бунт. Технически это только для команды по лакроссу. Но Феликс, Сынмин, Чанбин и Уджин были почетными гостями столько, сколько кто-либо это помнит, и никто не моргает даже глазом, когда Феликс, Сынмин и Уджин появляются с Хёнджином, а Чанбин — с Чаном и Джисоном. — Это комната, полная моих любимых людей и моих любимых напитков, я чертовски люблю это, — заявляет Джисон, с энтузиазмом провожая всех в подвал Минхо, как будто это его собственный дом. Феликс не очень любит вечеринки. Алкоголь — неплохо, получить цифровые доказательства того, что его друзья делают глупости, — это здорово, но большое количество людей, шум и отсутствие передышки более часа за раз просто утомляют Феликса. Но он должен согласиться с Джисоном в этом — их ночевка — это, блять, лучший вариант. — Вы все мои любимые дети, — говорит Чан в какой-то момент кругу людей, сидящих на цокольном этаже Минхо, и Феликс чувствует, как что-то болит в его груди. Он оглядывается и задается вопросом, не будет ли это последний раз, когда они все будут сидеть без дела в чьем-то свободном доме (родители Минхо уехали на выходные) в пятницу вечером и слишком громко смеяться над нелепой историей Джисона (у него их много). Хёнджин обращается к Феликсу. — Что случилось? Лицо его слишком яркое даже в тускло освещенном подвале, слишком похоже на мигающую неоновую вывеску, напоминающую Феликсу обо всем, что он собирается потерять из-за времени и расстояния. Это не столько выбор, сколько инстинктивная реакция и вздрагивание, чтобы отвести взгляд. — Ничего, — говорит он как можно убедительнее. Хёнджин выглядит так, будто не верит ему, но затем Джисон втягивает их в какую-то игру, и он, кажется, забывает об этом. Феликс тоже об этом забывает. Вечеринки хороши для такого.

***

— Нет-нет-нет, никаких фильмов ужасов. — Хёнджин, ты слабак. Да ладно, у фильма действительно хорошие отзывы. — Да, потому что был ужасен, — Хёнджин оглядывает комнату и быстро понимает, что большинство хотят смотреть ужасы. Он ссутулился на кушетке. — Я ненавижу всех вас. Феликс стонет со своего места на полу, откинув голову назад на подлокотник дивана. — Почему мы не можем просто посмотреть «Тайную жизнь домашних животных » или что-то в этом роде? — Ты мой любимчик, — объявляет Хёнджин, хватаясь за руку Феликса. — Я всегда знал, что ты мой любимчик. Феликс закатывает глаза, но соглашается, подходя к нему, чтобы Хёнджин мог обхватить его своими длинными руками-щупальцами. Хёнджин пахнет травкой и дешевым алкоголем. Джисон свистит, а Чанбин подхватывает его.  — Снимите комнату, — визжит Чонин. — Хорошо, мы так и сделаем, — отвечает Хёнджин, немного неуверенно поднимаясь на ноги и обхватывая запястье Феликса. — Пока, неудачники. У вас, ребята, рано случатся сердечные приступы, а у меня — Феликс, и, думаю, здесь я выиграю. Хёнджин самодовольно ухмыляется и вытаскивает Феликса из комнаты. Рука Хёнджина слишком теплая на его запястье. Они спотыкаются по лестнице, натыкаясь на стены, и Феликс чувствует себя странно, как будто его сердце больше не принадлежит его телу. Это внутреннее странное чувство — остро осознавать, как кровь течет в его сердце. Каким-то образом они оказываются на крошечной кухне Минхо со старым ноутбуком парня и неуклюже приготовленным в микроволновой печи пакетом попкорна. При помощи некоторых маневров им удается лечь на живот перед ноутбуком и зажать между локтями попкорн. — Моя последняя ночевка, а я лежу на полу кухни и наблюдаю, как анимированный кролик пытается совершить убийство в течение часа и тридцати минут, — сонно размышляет Феликс. Хёнджин прижимается к своей стороне, и он уверен, что в фильме на самом деле происходят и другие вещи, кроме убийства кроликов, но он слишком сонный, рассеянный и взволнованный, чтобы обращать внимание на это. Хёнджин над чем-то смеется, и Феликс чувствует, как его дыхание касается его щеки. Теплый, знакомый звук заполняет небольшое пространство, и Феликс чувствует, как он омывает его, щекоча кожу головы и спускаясь до пальцев ног.

***

Позже, хотя Феликс не знает, насколько позже — экран ноутбука потемнел, и в доме было тихо, потому что остальные, вероятно, спят, — они перевернулись на спину, и холодный пол ярко чувствовался сквозь тонкий материал рубашки Феликса. Он вроде как проснулся. Время от времени то засыпал, то просыпался. Судя по звуку его дыхания, Хёнджин тоже проснулся. — Эй, — тихо говорит Феликс в тишине. — Как ты себя чувствуешь? — он поворачивает голову к Хёнджину и прижимается щекой к прохладному кафельному полу. Хёнджин выглядит безмятежным, лицо приподнято к потолку, глаза закрыты, ресницы касаются красиво покрасневших щек. Глаза Феликса прослеживают его нос и изгиб лба. Сейчас так хорошо: в доме тихо, все спят, на кухне темно, если не считать слабого лунного света, льющегося из окна. А они вдвоем лежат на полу в чьей-то тесной кухне, и им больше не о чем беспокоиться. — На вершине мира. — Я знал, что ты сможешь это сделать. Хёнджин приоткрывает один глаз и смотрит на Феликса. — Что сделать? Феликс приподнимает бровь. — Выиграть чемпионат города. Уши Хёнджина окрашены в тот самый интересный красный оттенок. — Ой! Да, это… — румянец распространяется по его шее, и Хёнджин тут же снова закрывает глаза. — Это то, о чем я говорил, — бормочет он, и румянец уходит ему прямо под воротник. Феликс прищуривается, внезапно проснувшись до конца. — О чем еще ты говорил, Хёнджинни? Хёнджин корчится, морщинки появляются вокруг его глаз и нижняя губа нелепо надута. — Давай, скажи мне, — скулит Феликс, подталкивая Хёнджина в бок. Тот корчится. — Перестань, перестань надо мной смеяться, придурок. — Я не смеюсь над тобой, — тык в ребра. — Скажи мне. — Я не смотрю на тебя и все равно вижу злую улыбку на твоем лице, Ли Феликс, — бормочет Хёнджин и пытается откатиться от Феликса. Жаль, что для Хёнджина кухня едва ли два метра в ширину, и Феликс точно знает, где ему больше всего щекотно. Тем не менее, Хёнджин не должен сильно стараться, потому что слишком внезапно Феликс оказывается сидящим на животе Хёнджина, обхватив его запястья пальцами, и от адреналина у него кружится голова. Хёнджин отворачивает лицо, чтобы глаза не встречались с Феликсом. Румянец все еще на щеках. Феликсу не нужно прикасаться к собственным щекам, чтобы знать, что они тоже теплые от крови. — Скажи мне, — скулит он, наклоняясь. Это ошибка, потому что Хёнджин поворачивает голову, и их носы оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. Воздух сразу же вырывается из легких Феликса, вызывая у него головокружение и помутнение. — Ты тяжеловат для такого маленького человечка, — фыркает Хёнджин. Феликс впивается в него взглядом и отпускает одно из запястий Хёнджина, чтобы ущипнуть его за бок. — Заткнись, не меняй тему. Хёнджин вскрикивает. — Хорошо, хорошо, отойди от меня, и я скажу тебе. — Я не слезу, пока ты мне не скажешь. — Я не могу сказать тебе, пока ты сидишь на мне. Феликс прищуривается. — Почему, черт возьми, нет? — Твое лицо, — говорит Хёнджин, неловко размахивая свободной рукой. — Оно слишком близко. — О, — выдыхает Феликс, потому что, черт возьми, что еще он должен на это сказать. — Хорошо. Он просто пошутил, заставляя Хёнджина сказать ему, о чем он думает. Но внезапно происходит кое-что еще, и Феликс чувствует себя немного ошарашенным. Он скатывается с Хёнджина. Они смотрят друг на друга. Холодная плитка под щекой Феликса — единственное, что не дает ему полностью потерять себя. Он чувствует себя дураком. Хёнджин изучает его лицо, а Феликс наблюдает, как его взгляд перемещается от носа к щеке, а затем к подбородку. Хёнджин сразу закрывает глаза: — Я чувствую себя на вершине мира, потому что я с тобой. — Что? Хёнджин вздыхает и приоткрывает один глаз. — Я говорил о тебе. — Ты имеешь в виду, — начинает Феликс. Останавливается. А в голове короткие замыкания. Слишком поздняя ночь (или раннее утро?), чтобы его нейроны работали. — Ты имел в виду меня? Когда ты сказал… — Когда я сказал. — … Ты чувствуешь себя на вершине мира? — Феликс ненавидит себя за то, что его голос повышается в конце предложения, нервно и неуверенно. — Иногда ты действительно, — Хёнджин сжимает пальцы вокруг воротника Феликса, — очень медленный, — и притягивает к себе. Их губы соприкасаются. Это нежная, мимолетная вещь. Почти как несчастный случай. На следующее утро это будет похоже на плод воображения Феликса — смутное, неуверенное воспоминание о том. И он не уверен, хочет ли, чтобы это было реальностью или нет. Но в этот момент губы Хёнджина теплые, потрескавшиеся и неопровержимо настоящие. Когда он отстраняется, что-то дрожит в груди Феликса.