Мы как будто бы были знакомы

«…Я обменял спокойный сон на невесомый поцелуй. Пока ты в комнате со мной — целуй меня, целуй, целуй…       Целуй меня, пока темно, пока зашторено окно, под звуки старого кино, под всепрощающей Луной.       Когда на нас глазеет Мир, в троллейбусах, такси, метро, под осуждением людским, под брань старушек, гул ветров.       Под визг клаксонов, вой сирен, под грохот скорых поездов, прижав ладонь к дорожкам вен, не позволяя сделать вдох, к моим обветренным губам прильнув и затопив собой.       Пускай в висках гремит тамтам, я знаю: так звучит Любовь. …»

      Антон почесал щетину и со вздохом прошел в следующий зал. Терять хотя бы часть шикарнейшего, теплейшого майского дня в закрытом помещении, да еще и в музее не хотелось совершенно. Ну не тот он турист, которому надо на все экскурсии, он тот, которому дайте выспаться, наесться от пуза и потом, так и быть, погулять по хорошей погоде, покупая дурацкую, но милую мелочевку на сувениры. Но за программу у них отвечал Арсений Сергеевич, музей Северных стран он из своего списка выкидывать отказался наотрез, потому что «Ну как можно туда не пойти! Крупнейший музей! Это ж как Эрмитаж в Питере! Или Оружейная палата в Москве», а посему Антон, который, к своему стыду, не был ни там, ни там, сейчас послушно плелся куда сказали, стараясь не терять своего неугомонного спутника из виду.       Ему, на самом деле, так-то было до балды, где гулять, если с Арсением. Тем более тот честно старался программу сбалансировать, и после музея у них по плану был ужин в каком-то крутом баре-ресторане, где сами варят пиво и подают вяленую оленину по рецептам викингов. Попов перед поездкой излазил вдоль и поперек всякие «Трипэдвайзер», «Форкскуэр» и прочее, залез на официальный сайт Швеции, прочитал сотню отзывов и выбрал, по его словам, всё самое лучшее и интересное. Антон с ним и не собирался спорить. Его отпускная политика сводилась к тому, что пока его не заставляют самому что-то решать, искать и думать, то он не лезет.       Справедливости ради стоило отметить, что музей был по-настоящему красивым. Экспонаты плыли перед взором Антона однообразным паровозиком и забывались сразу, как пропадали из поля зрения, а вот здание – совсем другое дело. Пышное, монументальное, с башенками и гигантскими окнами, потемневшими от времени каменными стенами, построенное полтора века назад по образцу аж целого замка – об этом деловито сообщил Арсений, оторвавшись от буклета со стойки на входе, - оно завораживало и одними своими сводами создавало непередаваемую и торжественную атмосферу сопричастности с историей, которую не портил даже бесконечный гомон многочисленных туристов.       Поехать в Стокгольм в их редкий совместный отпуск предложил тоже Арсений, неуловимо тянувшийся к суровому северному колориту. Это было их правило – место проведения общего отпуска выбирают по очереди. Была очередь Арса, и он, не колеблясь, вывалил на Антона полный план действий на все десять дней путешествия. Антон лишь улыбнулся и кивнул, целуя вопросительно заглядывавшего ему в глаза мужчину. Синхронизировать расписания и выковырять в них свободную неделю-другую оказалось непросто, но они хотя бы раз в год старались спланировать всё так, чтобы не лишать друг друга отдыха и новых впечатлений. Причем по правилам второй из пары не мог спорить с выбором первого, и не важно, Мальдивы это или дача в деревне.       Пару лет назад Антон возил их домой, в Воронеж, на официальное «знакомство» с родителями, которым они потом всю неделю благополучно копали картошку. Загар, впрочем, был вполне курортный, довольный вид Майи Олеговны стоил ноющей поясницы, а последующие шашлыки от отчима Антона нивелировали тяжелый физический труд.       Следующий зал с реконструкцией шведской квартиры вековой давности показался интересней предыдущих, но и он закончился. Кажется, они обошли почти всё, заглянули в каждую витрину и потрогали каждый интерактивный экспонат, который не был огорожен или спрятан под стекло. Антон удовлетворительно выдохнул, уже чувствуя на языке вкус мяса и пива, как вдруг услышал прямо под ухом:       - Смотри, еще один зал остался! Там временная экспозиция, посвященная Северной войне, написано, что она два месяца здесь, и потом поедет дальше по музеям страны. Прикольно, как совпало, да? Пойдем, посмотрим.       Шастуну оставалось только вздохнуть, мысленно отставить пиво в сторону и повиноваться тянувшему его за руку Арсению. Тот звучал по-настоящему заинтересованно и как будто взволнованно, но эта едва уловимая эмоция тонула в потоке деятельной энергии. Впрочем, Антон понимал, зачем это нужно Арсению. Собственные воспоминания о том периоде его жизни были довольно сумбурными и обрывочными, сплошные переходы, передислокации и похожие на толчею бои, и казалось интересным посмотреть на это чужими глазами.       Глазами Арсения.       Тот за почти пять лет их отношений так и не вспомнил их прошлые жизни. Знал только то, что видел во снах, которые, как и говорил Антон, после его клинической смерти прекратились у них обоих. Они и правда победили магию. Больше никто из них не просыпался с ссадинами или царапинами, не ловил инфаркты и ожоги, не тревожился и не боялся. А память Арсения – это так, бонус, вишенка на торте, но никак не основное блюдо. Их отношения ведь были не где-то там в прошлом, они были здесь и сейчас. Но иногда Арса нет-нет да и накрывало, он зависал и мог пространным взглядом смотреть на что-то, видимое ему одному. Антон спросил как-то, о чем он думает в такие моменты, и Арс сказал, что порой он чувствует себя человеком с амнезией. А потом попросил Шаста рассказать что-нибудь из прошлого. Антон не стал ничего переспрашивать, обнял только Арса поперек груди и рассказал, как однажды – он не смог вспомнить точный год, сказал только, что это до смутного времени были и до неурожая, когда отец его не занялся торговлей и оседлым был – ездил из своей деревни в город за тканью и пшеном, остановился у коновязи, а там чья-то ослица привязанная раздулась как шар и орет дурниной, и хозяина не видать. Антон бегал вокруг, искал, не нашел, а бросить беднягу не смог. Оказалось, что бедное животное начало рожать в такой неподходящий момент, и в итоге Антон и еще один добрый самаритянин полдня принимали у ослицы роды на потеху собравшейся толпе. Все подходили, смотрели, а потом шли дальше. С ослами Шастун до этого дел не имел, но дома в деревне как-то принимал роды у коровы, чуть ли не вытаскивая из нее теленка. Вот и тут навык пригодился, и к вечеру управились. Благо, кто-то с соседнего скотного двора догадался воды притащить, потому как тащить само животное не было никакой возможности. А к темноте и сам нерадивый хозяин явился, посмотрел на ослицу, на чумазого Антона с осленком на руках, на помощника его с пустым ведром и заявил, что ему лишняя скотина не нужна, чтоб следить еще и за ней. А затем отвязал свою животинку и увел под уздцы, и ни здрасьте вам, ни до свидания, ни, тем более, спасибо. Но делать нечего было, не бросать же новорожденного вот так, посреди улицы. Вот и вернулся в итоге Антон домой глубокой ночью, без ткани и без пшена, зато с осленком.       - Я его Фомкой назвал, - ухмыльнувшись, Шаст прижался щекой к макушке Арсения, - сначала к кобыле нашей на прикорм его пристроил, потом он окреп и сено есть начал. Смышленый оказался, все команды даже без тренировки понимал. А в город на следующий день пришлось снова тащиться, на этот раз без происшествий.       С тех пор Арсений время от времени просил Антона что-то рассказать, или спрашивал, а как оно у них было, или что тогда происходило, и Антон всегда терпеливо и с улыбкой отвечал на все вопросы. Теперь вот, видимо, пойдут вопросы про их мытарства от Москвы и до Полтавы.       Экспозиция оказалось не такой большой, как представлялось Антону. В прямоугольном проходном зале стояло четыре шкафа и один большой стол по центру, все со стеклянными дверцами и крышками, защищающими пронумерованные экспонаты. Тут были образцы оружия, старая военная форма, грязное и местами порванное полотнище боевого знамени, предметы солдатского обихода и документы, аккуратно разложенные на столе под лампами.       Пока Арсений гуглил что-то, стоя напротив стенда с подрехтованным, но все равно сильно поврежденным кителем, Антон неторопливо прогуливался вдоль стола, разглядывая карманные часы, письменные принадлежности, книги, письма… Внезапно один пожелтевший документ привлек его внимание. Шаст присмотрелся и понял, в чем дело – документ был на русском. Точнее, это был даже не документ, а письмо. Светло-коричневый сильно изодранный лист, исписанный мелким убористым почерком, рядом лежал чуть менее пострадавший конверт, на котором было выведено витиеватое «Антону Шастуну». Рядом с бумагами стояла небольшая музейная карточка, на которой значилось скупое «Письмо из вещей погибшего русского офицера» на английском и, видимо, шведском языках.       Сердце мигом оказалось в горле, ладони вспотели, а пальцы задрожали. Антон согнулся пополам, носом утыкаясь в стекло в попытке рассмотреть написанное получше. Нет, не показалось. Письмо совершенно точно было адресовано ему, ошибки быть не могло. Он еще не разучился читать, а происходящее вроде бы не было сном. На всякий случай Антон пересчитал пальцы на руках и ущипнул себя за тыльную сторону ладони. По всем признакам он бодрствовал.       - Арс, - позвал он срывающимся севшим голосом, не уверенный, что его услышат в общем шуме музея, но Арсений тут же появился за его спиной и склонился рядом к стеклу.       - Что такое? – спросил он взволнованно, глядя не вниз, а на побледневшего Антона с глазами выпученным так сильно, что они грозились выпасть и стать еще одним экспонатом.       Шаст в ответ что-то проблеял и указал пальцем на письмо. Нижняя треть листа была то ли оторвана, то ли, судя по краю, угодила в воду и размокла, но первая половина текста читалась без особых проблем. Арс проследил за пальцем, посмотрел сначала на конверт, шумно сглотнув, затем на письмо и начал читать, беззвучно шевеля губами.       «Дорогой Антон,       Ты меня не знаешь. Но если тебе когда-нибудь доведется прочитать это письмо, знай, что пишет его человек, которого ты спасал столько раз, что и не сосчитать. Спасал не только от смерти, но и от одиночества, от заблуждения, от бесцельного существования. Я никогда не смогу отблагодарить тебя в достаточной мере. И это письмо… ей-богу, одно бумагомарательство, не более. Перевожу и чернила, и листы, и твоё время, ничего путного сказать не могу ведь. Прости меня за сумбурность мысли. Меня переполняет тоска, и мне просто необходимо выговориться хотя бы этому куску пергамента.       У нас холодно. Метель такая, что на улицу лишний раз не сунешься. Там всё сковал лед и укрыл снег, а небо черное, будто уголь на него просыпали, и солнца не видно даже днем. Надеюсь, ты сейчас не мерзнешь, а сидишь в теплом уютном доме, здоровый и счастливый, пьешь чай с вареньем и заедаешь пряниками. Пожалуйста, не болей и будь счастлив.       Написал это и увидел твою улыбку и глаза солнечные. Как же я по тебе скучаю. Даже если мы с тобой не встретимся в этой жизни, я все равно буду с ...»       А дальше неровный край листа обрывал поток слов, оставляя их в прошлом.       - Наверно, «я все равно буду с тобой», - потерянно пробормотал Антон. Он все еще приходил в себя от такой находки. – Но, ёб твою мать, как? Как так? Я не понимаю… Надо узнать у кого-нибудь, надо спросить.       И он, резко разогнувшись и чуть качнувшись от звездочек перед глазами, решительно направился к ответственной за зал сотруднице музея, куковавшей в уголке у окна, на ходу поднимая в памяти все запасы умного английского. Но женщина на его расспросы лишь покачала головой, пожала плечами и рассказала самую общую информацию. Мол, письмо найдено недалеко от поля боя в разбитом, а после разграбленном отступающими солдатами вещевом обозе, где вслед за армией на марше перевозился, в том числе, офицерский скарб. Письмо было сложено то ли в книгу, то ли в дневник, бог знает чем привлекший внимание пробегавшего мимо «вора», за пазухой чужого мундира волею судьбы попало в Скандинавию, угодило на полку в чей-то дом, потом было найдено уже потомками тех людей в прабабкиных сундуках и передано музею. Антон поблагодарил женщину и отошел обратно к Арсению, который так и гипнотизировал взглядом клочок бумаги. Потрепал того по голове и пересказал всё, что услышал.       - Ты помнишь что-то об этом? – спросил он, заглядывая в потерянные голубые глаза.       - Помню, мне снился сон, где я вроде писал его, но само письмо не помню, ты же знаешь, - покачал головой Попов. – Я тогда, вроде, уже искал тебя несколько лет и отчаялся найти, и поэтому решил написать тебе письмо, а потом сунул его в книгу, книгу в сундучок с бумагами, и забыл о нем начисто. Потому… потому что…       - Потому что ты потом поехал в Воронеж и встретил меня, а затем сбежал на войну? – поняв, о каком моменте идет речь, подсказал Антон.       - Ага, именно так, - Арсений все еще выглядел так, будто его подняли среди ночи, сказали идти, но не сказали куда.       - Выходит, то письмо так и каталось все эти годы за тобой от одного поля боя к другому. Ты мне о нем не рассказывал.       - Говорю же, забыл. Это… это пиздец как странно. У меня в голове не укладывается.       - Согласен. Через триста лет, а я все равно получил твое письмо.       - А еще я только сейчас понял, что для меня самое странное в этом всём, - задумчиво произнес Арсений, косясь на подпись на конверте, и Антон вопросительно приподнял бровь. - Что у нас всё это время, всю эту тысячу лет каждый раз были те же имена и фамилии. Ну какова, блин, вероятность такого?       - Магия? - зависнув на минуту, неуверенно ответил Антон и развел руками. Это все было выше его понимания.       - Магия, - кивнул Арсений, соглашаясь с тем, что в это болото им лезть не стоит, а то мозг закипит. Лезвие Оккама отрезало все лишние мысли.       - Сука, как же все… реально пиздец. Жаль, не узнаем, что там дальше было, - вздохнул Антон и, прикрывая часть витрины своей широченной спиной от сотрудников музея, сфотографировал во всех возможных ракурсах и письмо, и конверт. Он потом его распечатает и в рамочку повесит, и будет перечитывать на досуге или когда припрет так, что дышать станет трудно. – Ты так красиво всё расписал, как настоящий писатель.       Арсений задумался на секунду и смущенно улыбнулся, явив миру свои ямочки на щеках.       - Я не знаю за весь текст, - сказал он тихо, - но последней фразой наверняка было «Я тебя люблю».       - Ты вспомнил? – выразительные брови Шастуна тут же взметнулись вверх, но, увидев выражение лица Попова, опустились обратно.       - Не вспомнил, - тот улыбнулся еще шире, - но если это писал я, то мне и не надо помнить, я так знаю. Я же люблю тебя. Что еще я мог написать.       У Антона от этого открытого взгляда чуть сердце из груди не выскочило прямо Арсу в руки, а ведь только- только из горла на место вернулось. А тот руки на груди сложил, будто ловить приготовился, и хлопал своими длиннющими ресницами, пока Шастун тонул в любви не то, что без спасательной шлюпки рядом, но даже без отломанной двери. Впрочем, спасаться он не хотел.       - Ладно, хватит с нас на сегодня музеев, - сказал Арс наконец, хватая растекающегося по залу Антона за руку, - я не выдержу, если где-то дальше нас ждет наш семейный портрет из средневековья. Пошли есть, а то у тебя уже желудок урчит, всему зданию слышно.

      "…Целуй меня, когда я слаб, когда я болен и простыл, когда тоска из цепких лап не отпускает, и нет Сил.       Когда я выхожу на след, когда выигрываю бой, под шёпот старых кинолент, под песни, что поёт прибой.       Пусть за порогом бродит чёрт, пусть порт покинут корабли, пусть будет хлеб и чёрств, и твёрд, и гравитация Земли исчезнет, Мир затянет льдом, застынут стоки медных труб, мы будем греть друг друга ртом, дыханием с замерзших губ.       Пусть солнце плавит небосвод, и пусть болит, и пусть грызёт.       Я поцелую — всё пройдет.       Ты поцелуешь — всё пройдет..." © Джио Россо