Сутенер

Спустя пару часов Эрвин подковылял к диванчику, на котором восседал Леви, и бессильно повалился на сидение. Леви, мирно поедающий шоколадное пирожное, вопросительно глянул на распластавшегося командора.  — Чего? Сдулся уже?  — Я больше не могу, Леви, — пожаловался Смит, недовольный отсутствием внимания к его персоне со стороны единственного, чьё внимание так усердно пытался привлечь весь вечер. — Ноги отваливаются. Леви отправил в рот очередную порцию нежного шоколадного бисквита с кремом, облизнул ложечку.  — Вон, ещё трёх дотанцуй, и пойдёшь целоваться, — распорядился он.  — А может, не надо? — простонал Эрвин. — Я устал, поехали домой. С них уже хватит, разве нет?  — Нет уж, нет уж, — Леви покачал головой. — Только представь, какой гвалт поднимется, если ты так просто свалишь, оставив их без десерта. У меня уже просили продолжения банкета. Спрашивали расценки.  — Расценки на что? — Смит насторожился.  — Да на всякое, я даже записывал тут, — Леви достал блокнот и пролистнул несколько страничек. — А, вот. Почти все хотят жопу твою помять. Одна просила, чтобы ты ей пальцы на ногах пососал. Ещё несколько пожелали…  — Мерзость, — выдохнул Эрвин. — Ну ты и гад.  — Сам меня в разведку притащил, — Леви довольно толкнул его локтём. — Стараюсь, босс. Добываю капиталы.  — Продавая моё тело?! — Эрвин сел ровнее, сердито нахмурился. — Тебе на меня настолько плевать? Леви убрал блокнот и обернулся.  — Не плевать, — шепнул он, понизив голос. — Просто я знаю, что в любой день могу прийти к тебе и потрахаться, а они — только мечтают во влажных снах жамкнуть твой зад. Я к ним не ревную, Эрвин, я им сочувствую. Смит многозначительно кашлянул.  — Но ты ведь им отказал во всех этих притязаниях, правда? — с надеждой уточнил он, садясь на диване ровно.  — Не дрейфь, на сегодня это не входит в мои планы, — успокоил его Леви. — Давай, шуруй, дотанцовывай последних. Эрвин нарочито тяжело вздохнул и повиновался. Леви любил, когда Эрвин ему подчинялся — тем более, происходило это весьма нечасто — поэтому старался пользоваться любой возможностью покрутить командором. Возможности такие время от времени предоставлялись, но сегодня Леви должен был признать, что превзошёл себя. И, пожалуй, Эрвин ещё отыграется на нём за это мероприятие. Но пока что — шоу продолжалось, и Леви, поднявшись с диванчика, направился распорядиться насчёт подготовки следующего этапа. На поцелуи очередь собралась мгновенно. Как оказалось, очередь начала собираться ещё до начала приёма, причём очередей оказалось несколько — потому что дамы обсуждали этот вопрос на неделе тесными дружескими кругами, собираясь в гостиных своих поместий за чашечками чая, пока их мужья играли в карты в другой комнате. Споря, распределяли очерёдность, в которой они будут целоваться с командором Разведотряда на предстоящем приёме. А потом узнали, что приглашённых гораздо больше, и те, кто не участвовал в обсуждении этого вопроса с ними, уже обсудили всё между собой. Так что разом возникла путаница, скандал, даже завязалась визгливая бабская драка. Леви, ворвавшись в круг голосящих и истерящих дамочек и расцепив двух дерущихся женщин чуть ли не пинками, взял на себя руководство созданием очереди. Дамы поутихли, но всё ещё были недовольны, и пришлось распределять их почти по-армейски, с официальной строгостью указывая им очерёдность. За поцелуй, в наказание за истерику, Леви назначил стоимость в два золотых. Можно было, конечно, и три запросить, но он решил, что тогда сумка оттянет ему всё плечо. Ведь на самом деле, он-то не имел особой цели заработать в этот вечер. Он просто хотел, чтобы эти бабы так зацеловали командора, что тот потом сторонился бы их, как чумы. Впрочем, заходя в шатёр, Эрвин уже заранее сторонился их, толпящихся в очереди и лукаво стреляющих глазками. Шатёр был устроен превосходно, ровно по макету, продуманному Ханджи. Небольшое, непроницаемо занавешенное плотными узорными тканями помещение, с одной стороны имеющее вход, тоже зашторенный — так, что только стоящий в проёме Леви мог разглядеть сквозь щель между портьерой и стеной то, что происходит внутри. Внутри же ничего не было, кроме небольшого, обитого бархатом диванчика, рассчитанного на двоих. Проходя внутрь, в уютный красноватый полумрак, Эрвин смерил Леви крайне недовольным взглядом свысока. Леви, вскинув голову, приложил сжатый кулак к груди, отдавая ему честь. Эрвин раскрыл было рот, чтобы высказать что-то, но вовремя подумал, что слова эти не для чужих ушей и с серьёзным, почти мрачным видом скрылся за шторкой. Попытался задёрнуть её, чтобы Леви не мог заглянуть внутрь, но портьера была пришита наверху именно так, чтобы оставался проём шириной в ладонь, и переместить её никак иначе не получалось — с другой стороны она уже была прочно пристрочена к стенке шатра.  — Отойди и не пялься, — приказал Эрвин.  — Ну что вы, командор, — паясничая, откликнулся Леви. — Я буду следить, чтобы высокоуважаемые леди не превышали своих компетенций и не распускали ручки. Эрвин молча провёл пальцем по шее, демонстрируя, что казнь непременно свершится. Прошёл вглубь шатра и сел на диванчик. Нерешительно пробежался пальцами по волосам, поправляя светлые пряди.  — Вперёд, мадам, — распорядился Леви, принимая из пальцев первой дамы сверкающие монеты. — У вас две минуты, наслаждайтесь. Бросив торопливый взгляд на секундную стрелку и мысленно зафиксировав время, Леви покосился в проём. И в который раз поразился самоконтролю командора. Всего мгновение назад садящийся на диван Эрвин был похож на нервного смущённого школьника — и вот он уже обхватывает за плечи прильнувшую к нему обомлевшую особу, с таким жаром сминая её губы своими, что аж завидно становится. «Опять красуется», — недовольно подумал Леви. Он надеялся, что для Смита происходящее будет мучительной пыткой — да так и должно было быть, учитывая, что он ныл всю неделю. Но нет, Эрвин такой Эрвин — то ли им руководила сейчас ответственность за организованное мероприятие, то ли действительно пытался раздразнить Леви. Как бы то ни было — у него получалось. Он всегда целовался так сладко, и в то же время властно — у Леви заныло в паху, когда женщина в объятьях командора прикрыла глаза, запуская обтянутые кружевом перчаток пальцы в его густые светлые волосы. Перебирая мягкие пряди, она застонала ему в рот.  — ВРЕМЯ!!! — рявкнул Леви. Глянув на часы, понял, что, поддавшись эмоциям, срубил ей полминуты. Впрочем, она-то этого знать не могла — едва ли вела счёт секундам. Поднявшись и пытаясь отдышаться, дама кашлянула, оправила платье и степенно, неторопливо вышла из шатра. Перед любопытными взглядами приятельниц и соперниц вздёрнула длинный тонкий нос и жестом подозвала служанку, чтобы та принесла ей шампанского. Следующая девушка, вложив в ладонь Леви два золотых, зашла в палатку опасливо, бочком. Постояв немного у входа, аккуратно приблизилась, уселась рядом с Эрвином на диване, разложив юбки вокруг себя, и, зажмурившись, подставила надутые губы. Наверняка любимая дочка какого-то толстосума, тщательно оберегаемая им от пороков и соблазнов. Эрвин склонился к ней, касаясь её пухлых оттопыренных губ нежно и бережно, почти целомудренно. Девушка восторженно замычала, заколотила кулачками по коленкам.  — Хы-ы! Ещё, ещё! — приказала она и снова выпятила губы. Леви наблюдал за сменяющимися дамами с интересом. Если в танце, где вести должен мужчина, Эрвин каждый раз брал инициативу на себя, то здесь он пытался к каждой найти индивидуальный подход. Такая забота казалась Леви чрезмерной и излишней, но он не мог не признать, что каждая женщина уходила из палатки довольной… Впрочем, довольны они были только командором, и вовсе недовольны отведёнными им жалкими секундами. Некоторые даже отказывались уходить из палатки — в таких случаях Леви приходилось выволакивать их силой. Ему даже охотно помогали следующие в очереди. Многие дамы, не насытившись двумя минутами, вставали в очередь во второй раз. У одной особы закончились деньги, и она важно пихнула Леви большой, украшенный изумрудом перстень. За перстень ей пришлось выделить целые пять минут. Зайдя, она властно обхватила пальцами лицо Эрвина и впилась в его губы, взбираясь ему на колени. Леви, глядя на это, невольно задумался о гигиене. Неужели ей не противно прикасаться к его губам сразу после предыдущей? Там же наверняка чужая слюна. А Эрвину-то как только не противно целовать их мерзкие рты один за другим?! Не командор, а грязная шлюшка. И ладно ещё некоторые, стройные и изящные, но были ведь тут и толстые, слюнявые, трясущие многочисленными подбородками старухи — чем позволить такой прикоснуться к себе, Леви скорее готов был поцеловаться с титаншей. Следя за секундной стрелкой, Леви наблюдал, как женщина хватает Эрвина за плечи, водит по широкой спине руками в длинных шёлковых перчатках, прижимаясь всем телом, присасываясь к его рту. Командор в ответ положил руку на её открытую спину, притягивая ближе к себе, склонил её чуть ли не на сидение дивана, нависая сверху, целуя её тонкие губы жадно, голодно, страстно. Дама в его руках глухо застонала, Эрвин на мгновение отпустил её, чтобы позволить сделать вдох, вскинул быстрый взгляд на Леви, заговорщически подмигнул — и тут же прильнул к женщине снова, прикусывая её нижнюю губу, проникая в рот языком. «А хорош, зараза, — думал Леви, наблюдая за Смитом с лёгкой ухмылкой. — Главное, чтобы он сам не получал удовольствия от процесса. Иначе воспитательная суть всего вечера будет утеряна.» Леви толком не мог разобраться, что именно он испытывал в эти минуты. Зависть — немного. Любопытство — несомненно. Злость — в основном на себя: решил устроить этот вечер, чтобы Эрвина затошнило от чужих губ и духов, а эта белобрысая сволочь, кажется, наслаждается процессом. Однако, Леви не мог не признать, что происходящее здорово его заводило. Видеть командора в чужих руках, и знать, что он только твой — ни с чем не сравнимое удовольствие, тонкое и острое, словно лезвие бритвы. Лезвие может быть прекрасно, блестящее и сверкающее, однако, стоит пренебречь им, ослабить внимание — и оно оставит на коже порез, причинит боль. Леви старался не пренебрегать — вдыхал и впитывал каждый вздох и каждое прикосновение, зная, что ни одна из этих дамочек ни за что не получит того, что Эрвин даёт ему — себя всего, со всеми мыслями, чувствами, переживаниями, думами, планами, мечтами. Не красивую обертку, а живого человека, усталого и утомленного, загруженного работой, несущего на плечах груз весом в три стены, порой испуганного и страдающего, порой наивного и романтичного, каким его не видел никто на свете, кроме Леви. Сколько бы страсти не вкладывал сейчас Эрвин в поцелуй — страсть преходяща и её можно имитировать. Но ни одна из этих дам никогда не видела того, что видел Леви, просыпаясь рядом с командором с первыми лучами солнца и понимая, что тот уже давно не спит и разглядывает его — Эрвина влюблённого.