За чашей доброго вина

      Ступни увязают в горячем песке, а Венти смеётся и щебечет, на ходу придумывая рифмы и переливчатые мелодии. Кажется, он, и без того не обременённый работой, действительно наслаждается отдыхом.       Чжунли шагает, ища прохлады и свежести, по щиколотку в воде, и не понимает, как Венти не жарко под обжигающими лучами солнца, с ничем не прикрытой кожей, — едва завидев пляж, Венти поспешил избавиться от всего, на удивление кроме исподнего, и кинулся в волны. А теперь, обсохнув, продолжает блаженно жмуриться, показывая удовольствие всем своим видом и распевая, что та птичка. Маленький, хрупкий, звонкий, будто струна собственной лиры, воздушный и изящный, лукаво поглядывает, а глаза его — аквамарин и бутылочное стекло, нет...       — Мо... Чжунли, — Венти тянет певуче, лукаво усмехается, перехватывая взгляд, — ты, никак, собственной статуей обернуться собрался?       Чжунли только сейчас понимает свою оплошность, переводя взгляд, куда Венти подбородком точёным указывает. Мягкие пески пляжа сменились илистой минеральной грязью, и глубина оказалась неровной, — на два пальца выше кромки воды ноги тёмно-серой подсыхающей коркой покрываются, и ощущения под ногами осознаются отчётливее — склизко, неприятно. Должно быть, это как-то отражается у него на лице, догадывается Чжунли, когда Венти волной хохота заливается, звенит, как ветряной колокольчик, на весь пустынный пляж, а потом, уже ручьём по гальке, от воды мутной отплёвываясь, продолжает смеяться, за тонкое запястье притянутый и в море чуть поодаль отброшенный, весь почти в грязь окунувшись на мелководье. А Чжунли решает, что всё, не отлетевшее высохшим, стоит смыть водой из источника в центре острова, точно чистого.       — Имею некоторую практику в скульптуре, — без лишней скромности отвечает Чжунли, оглядывая Венти как результат, словно лучшую статую.       Только нет во всём Тэйвате таких кристаллов, чтобы передать столь задорный ответный взгляд.