Горечь и мёд

Вынужденные выходные должны были тянуться бесконечно, но пролетели практически незаметно. Леви убирался в квартире, отсыпался, пугал угрюмым видом нарочных — заботливая Ханджи обеспечивала его едой и лекарствами, и на работу он вышел если не совсем отдохнувший и посвежевший, то близкий к этому. Путь от квартиры до департамента городского патруля был в два раза длиннее, чем до «Координаты». Предусмотрительный Эрвин закрепил за болезным капитаном служебный фиакр, и против этой заботы Леви не стал протестовать: за три выходных отёк спал, но меньше болеть и лучше сгибаться колено не стало. Из окна фиакра Леви тоскливо смотрел на магнитные ленты, протянутые над улицами, за которые патрульные цеплялись гарпунами-присосками, тосковал по хватке ремней на теле, по потоку студёного ветра в лицо, но решил перетерпеть эти две-три недели, надеясь, что без лишних нагрузок колено быстрее придёт в норму. Водитель ему попался молодой, говорливый, и его непрерывный трёп здорово отвлекал от бумажной волокиты и тоски по привычной работе. Леви узнал, что водителя зовут Конни Спрингер, что в «Координате» работает официанткой милая сердцу особа по имени Саша, узнал про обожаемую матушку, живущую где-то в пригороде, и ещё много всякой разной информации, совершенно не нужной капитану городского патруля, но прекрасно забивающей унылую тишину. Тишину Леви разлюбил. В ней он буквально чувствовал, как одна-единственная, однажды допущенная мысль разрастается и сжирает мозг. Одинокими вечерами было совсем невыносимо. Раньше Леви никогда не страдал альтруизмом, в нижнем городе каждый сам за себя, но Фарлан упрямо доказывал, что можно жить по-другому, и первым протянул руку при встрече. После его смерти, каждый раз бросая очередную монетку нищему, Леви казалось, будто Фарлан с его неиссякаемой добротой становится чуть ближе, а пустота в груди всё меньше. Это была иллюзия, конечно, но слишком сладкая, чтобы от неё отказаться. Копаться в документах городского патруля ради постороннего бездомного бродяги — поступок весомее монетки, стакана с чаем или тарелки с горячей кашей, но голос разума затихал каждый раз, как Леви смотрел на попрошайку. На улице возле клуба парень больше не сидел — у нищих была собственная иерархия и правила, по которым за хорошие места нужно было платить, но он всё равно приходил, будто магнитом его тянуло к «Координате». Голос разума твердил, что тянуло его к халявной еде, но сидеть целый день под лестницей ради одной тарелки вместе с монеткой как-то нерационально. Но факт оставался фактом — попрошайка весь день дремал в нише, умудряясь забиваться в неё так, чтобы не попадаться посетителям на глаза, и высовывался, только когда встречал Леви, а вечером уходил. Леви разлюбил угловой столик, сидя за которым мог беспрепятственно наблюдать за залом, и полюбил другой, у окна, выходящего на нужную сторону двора. Ханджи о причине перемен не спрашивала. Она тоже бросала на попрошайку жалостливые взгляды, но держалась — она не могла помочь всем. Леви знал, что штат клуба увеличен почти вдвое, пристроить лишние рабочие руки некуда, да и кормили попрошайку только потому, что он платил за его еду. Этой помощи было больше, чем перепадало большинству бездомных. На улицах мёрзли сотни людей, тихо и бесхитростно умирали от нищеты, холода и голода, да и попрошайка никогда не клянчил больше, чем ему доставалось, и всё же под конец декабря Леви не удержался. Поставил на дворовые плиты тарелку, стакан — и не отодвинулся, остался стоять наклонившись. — Спасибо. Попрошайка потянулся за едой, сверкнул роскошным фингалом на единственном глазу, и Леви наклонился ещё ниже, упираясь плечом в лестничные перила. Пальцы зачесались: врезать бы хорошенько тому, кто ударил беззащитного калеку, чтоб неповадно было. — Если назовёшь мне имена и фамилии, я поищу твою семью и друзей. Тарелка в грязных пальцах дрогнула. Попрошайка поднял голову — он был высоким, и когда вот так сидел выпрямившись, то смотрел Леви прямо в лицо. Шрамы его совершенно не пугали, и Леви подумал, что даже Ханджи иногда отводит глаза, когда забывается, а этот нет, смотрит. Попрошайка невесело усмехнулся. — Я бы назвал, если бы помнил хоть одно, господин капитан. Они впервые находились так близко друг к другу. Леви помнил попрошайку чистеньким, но зима вносила свои коррективы, и теперь парень ничем не выделялся из толпы подзаборных оборванцев — грязные волосы, грязный рваный плащ, побитое лицо. Взгляд разве что остался таким же — спокойный, равнодушный, будто замороженный изнутри. — Я даже не помню, как получил это, но всё равно спасибо. Попрошайка ткнул пальцем в бинты, закрывающие половину лица, потом вниз, на покалеченную ногу, а потом принялся за еду. Леви видел, что он старается есть аккуратно и не торопясь, но получалось плохо — в неопрятной щетине застряли крошки. — Своё-то хоть имя помнишь? Леви мог найти его в базах поискового отряда. Возможно, кто-то ищет именно этого парня, обивает пороги моргов и больниц. Такое тоже случалось. — Эрен. — Попрошайка отвлёкся от еды и снова внимательно посмотрел в лицо. — Зачем это вам, господин капитан? — Если вспомнишь что-то ещё — скажи. И Леви похромал к фиакру, не дожидаясь ответа. В уютном мягком салоне, откинув голову на удобный подголовник, прислушался к себе под низкое ворчание парового двигателя и неизменный бубнёж Конни. Он только что переступил через собственную принципиальность, но легче не стало. Он ещё ничем не помог. Оставался последний шанс — найти имя попрошайки среди вороха заявлений на поиск пропавшего человека, имя было не самое распространённое. Леви покатал его на языке. Э-рен. В груди явственно дрогнуло сердце, отозвалось приятным мягким теплом. Чёрт. Если никто не писал запрос на поиск, то на попрошайке точно можно будет поставить крест — холодной зимой он сдохнет под забором быстрее, чем хоть что-нибудь вспомнит, а в городе, битком набитом беженцами, даже здоровому человеку работу не найти. Леви зажал переносицу пальцами, пытаясь отвлечься от чувства, что всё это — напрасная трата времени, звучного имени нет ни в одном документе, и никто его не ищет, он просто неприкаянный осколок разрушенного демонами мира, без истории, семьи и друзей. Сколько таких оказалось сейчас на улицах? Сраное гнетущее чувство безнадёжности не подвело. Леви ничего не нашёл. Честно искал, пользуясь тем, что вся бумажная работа в его распоряжении, и потом ходил в «Координату», стараясь не смотреть в нишу, облюбованную попрошайкой, еду ставил не глядя и уходил потом не оборачиваясь. Ему казалось, что он поселил в чужой душе надежду и должен её неминуемо разбить на мелкие осколки, но попрошайка всё так же ровно благодарил за подачки, не заглядывал в глаза, не напоминал и ни о чём не спрашивал. Ничего не менялось, только голос, который мягко произносил «спасибо», с каждым днём становился всё более сиплым. Возможно, попрошайка уже смирился и был готов умереть, Леви не знал и больше не хотел с ним разговаривать, потому что сам, вроде бы, не смирился, но помочь ничем не мог. Плюнуть бы и выбросить из головы, не вспоминать, не думать, не сожалеть, он и так сделал всё, что мог, но с самим собой Леви впервые в жизни оказался не в ладах. Противоречивые чувства боролись там, где раньше была мёрзлая пустота. Иногда, устав от попыток справиться с собственными хаотичными порывами, он думал, что быстрее бы этот несчастный инвалид сдох, потому что освобождение от какой-то навязчивой потребности его знать, видеть и участвовать в судьбе должно было принести небывалое облегчение. За подобные мысли сразу же становилось стыдно. Парень не заслуживал смерти только потому, что капитан городского патруля немножко поехал крышей от бумажной работы и невозможности умаяться на смене до состояния, в котором тяжело связно думать о чем-либо, кроме быстрого ужина и короткого сна. Конечно, во всём была виновата травма и непривычная нудная раздражающая работа. Эти две причины могли объяснить что угодно. Пока Леви внутренне метался, пытаясь принять внезапно проснувшееся желание приносить в мир добро и помощь подзаборным бродяжкам, заканчивался год, и праздничную ночь он впервые за последние пять лет проводил в «Координате». С тех пор, как Ханджи открыла клуб, городской патруль собирался там по любому поводу, но Леви предпочитал брать себе праздничные смены, чем пить и общаться. Он бы и сейчас так поступил — дежурства в департаменте не переводились даже без возможности летать над городом, но Эрвин дал понять, что все его капитаны должны присутствовать на празднике. Леви присутствовал, слушал ёмкую, совершенно не праздничную речь командора и глотал тёрпкое густое вино, не чувствуя вкуса, — настроение, без того не радужное, портилось пропорционально услышанному. Эрвин собрал всех своих капитанов не кутить и развлекаться. Он сухо и кратко обрисовывал перспективы будущего городского патруля — безрадостные, надо сказать, перспективы, мрачные и тоскливые. В Тросте собирались вырастить Великое Древо. Такое было в столице, в Шиганшине, в Стохесе, в каждом крупном городе; их долго выращивали в храмах и как зеницу ока берегли каждое — в корнях выросшего дерева разрасталось семечко Изнанки. Через семечко демоны ходили в мир людей, все контакты с нелюдями контролировал военпол, поэтому в Тросте его столько развелось, поэтому патруль выдавливали из зоны влияния и снимали с должностей. Военная полиция таким же образом давно прибрала к рукам столицу, оставшись единственным военным подразделением, и Леви своими глазами видел, к чему это привело. Взятки, коррупция, гниль и беспредел заполняли столицу от королевского престола до донышка нижнего города. В этой грязной кровавой мути военная полиция была беспощадной зубастой акулой, и под её строгой формой часто прятались настоящие звери. Демоны. Чудовища-оборотни скрывали уши под беретами и хвосты под полой плаща, ходили по улицам. Заглядывали в лица. Иногда хватали людей среди бела дня, утаскивали в ближайший храм — и больше этих несчастных никто никогда не видел. Остатки патруля чиновники предлагали переформировать в разведкорпус, воскресить позабытую гильдию научников и снова начать изучение дикой магии за стеной Мария, и у Леви глоток вина встал поперёк горла, пришлось откашляться. — Лучше уж скоропостижно сгнить в гарнизоне стен, — проворчал Майк с другой стороны стола. Даже болтливая Ханджи, страстно обожающая всё, что связано с демонами, угрюмо молчала рядом. За стеной Мария лежал мир. Мир, в котором росли деревья, распускались цветы, светило солнце и вольготно себя чувствовали непуганые звери и птицы, но в котором не было места человеку. Дикая магия, дьявольское порождение Изнанки, выглядела как мглистая полупрозрачная дымка, безобидно клубилась, скрадывая очертания окрестных лесов, будто густой туман, но уже никого не могла обмануть. Всё живое, не обладающее разумом, могло спокойно ходить сквозь зыбкую белёсую мглу. Всё живое и разумное, коснувшись этого тумана, превращалось в уродливых гигантских тварей, которые бросались на людей и пожирали их, чуяли тепло человеческой крови и бездумно бились головой о стены, не понимая, что каменная кладка высотой в пятьдесят метров, разукрашенная пентаграммами демонов, неприступна как для дикой магии, так и для её жертв. Гарнизон стен регулярно обновлял глифы специальной краской, которую поставляли демоны, и тщательно следил, чтоб целостность стен нигде не нарушалась. Краска была ядовитой, и её пары вызывали различные болезни, но выхода не было, кто-то должен был делать эту работу. Леви понял, что впервые в жизни хочет напиться до беспамятства. Он так стремился вырваться из нижнего города, так дорожил обретённой свободой, а теперь нижний город идёт за ним по пятам. Конечно, у Эрвина был свой план, вырастить дерево дело не быстрое, и он собирался переводить всех, кого сможет, в Нелей. Задворки обитаемого мира людей, самый удалённый от столицы город, но патруль там был, и военполу тянуться далеко. Леви потянулся за бокалом, но передумал, взял бутылку и хлебнул сразу из горла, Ханджи рядом издала сиплый смешок, отобрала вино и тоже приложилась к горлышку. — Надо продавать «Координату», — посетовала она, откашлявшись. — И переезжать, военпол житья не даст. Интересно, хватит ли денег, чтобы перебраться в столицу? Это же такой шанс посмотреть на демонов вблизи, они же там, по слухам, прямо по улицам ходят! Она тяжело вздохнула. Хвостатых оборотней от людей на первый взгляд не отличить, и они как-то не стремились снимать береты и показывать уши. В храмы с семечкой Изнанки кого попало с улицы не пускали. Неугомонной Ханджи приходилось довольствоваться слухами и сплетнями и лелеять мечту когда-нибудь увидеть колдующую нечисть своими глазами. Безумный полёт фантазии Леви обычно осаживал едким замечанием, что это будет последнее, что Ханджи увидит в своей короткой и глупой жизни, но сейчас спорить с ней никаких моральных сил не было. В одном она точно права — военпол перевернёт город вверх дном. — Дай сюда. Леви забрал бутылку у разболтавшейся Ханджи, тщательно протёр горлышко салфеткой и допил всё, что оставалось, в несколько долгих глотков. — И как в тебя столько бухла влезает. — Чтобы захмелеть, Ханджи нужно было выпить совсем немного, и её голос уже слегка размазался. — Хочешь, попрошу принести ещё? — Сам найду. — Леви отодвинул стул, но вставать не торопился, хотя колено почти восстановилось, не болело, и он не хромал при ходьбе. — Вот покурить бы… — И потрахаться, — пьяно засмеялась Ханджи, на ощупь нашла на столе зажигалку и бросила её в Леви, едва не перевернув свой бокал. Следом по столу проехался изукрашенный портсигар, и зажигалкой Леви щёлкнул, проверяя на работоспособность, а вот портсигар аккуратно положил пьяной подруге под локоть — она курила вычурные тонкие сигареты по столичной моде, и он терпеть не мог их вкус. Впрочем, в клубе, битком набитом патрульными, найти сигарету вообще не проблема. Для серьёзного разговора Эрвин выбрал большой зал на третьем этаже «Координаты», и после его речи участники собрания уже рассредоточились по этажам, неприятные новости требовали срочно забыться, отвлечься, пока есть возможность, и плевать, каким образом. В зале оставались он с Ханджи и миловидная официантка, собирающая бокалы со стола. Леви посмотрел на неё, на засыпающую прямо за столом Ханджи и таки поднялся, вышел в коридор. На этом этаже кроме залы находился только рабочий кабинет и бухгалтерия, в просторном коридоре было сумрачно и тихо. На звукоизоляцию Ханджи не поскупилась — сюда не долетали пошлые звуки пьяного секса с этажа ниже, где были комнаты для постельных утех, а музыку с первого этажа было почти не слышно. Хотелось в самом деле курить. Леви когда-то курил, но бросил, когда начал осваивать снаряжение для пространственного маневрирования: гонки на УПМ требовали выносливости и хорошую дыхалку, но сейчас прям свербело ощутить, как дымный вкус пощипывает язык. Сигарету он стрельнул у Майка, пока спускался вниз, на первый этаж. Все столики там были заняты, ночами в «Координате» людно, и Леви свернул к выходу на задний двор. Сейчас там, конечно, тоже народу хватает, но не так, как у главного входа. Студёный зимний воздух приятно освежил. Леви облокотился о перила, вдохнул его полной грудью — ночь пахла слабым морозцем; от шлюх, столпившихся у единственного на весь двор фонаря, доносился приторный запах дешёвого парфюма и табака, отчего курить захотелось ещё сильнее. Леви задумчиво покрутил сигарету в пальцах и щёлкнул зажигалкой. Горький дым обжег горло, давно забытое ощущение на мгновение всколыхнуло ностальгию по жизни в нижнем городе. Леви не любил подземные этажи столицы, но там жила и умерла его мать, там он впервые встретил людей, которые перевернули всю его жизнь — не так, как до этого перевернул дядя Кенни, а в хорошем смысле, — и он выдохнул эти воспоминания вместе с очередной затяжкой, автоматически стряхнул пепел, пальцы помнили, как это делается. Он курил и чувствовал на себе чужие взгляды — шлюхи жадно посматривали на него, но подходить опасались, ждали, пока господин капитан докурит. На шлюх Леви не смотрел, гипнотизировал глазами тлеющий кончик сигареты, перебирал в голове варианты — выходило одинаково хреново. Миром людей правят демоны. Даже если он прямо сейчас переведётся в Нелей — рано или поздно алчные хвостатые твари захотят ходить и по улочкам Нелея тоже. Всё повторится. Убегать от них до бесконечности тоже не получится — ареал обитания человечества ограничивается двумя десятками городов за тройным кольцом стен, и в большинстве уже есть храмы с работающим порталом. От бессильного гнева подрагивали пальцы. Он почти не помнил мать, но дядя Кенни много рассказывал про демонов — у семьи Аккерманов эти твари отняли всё. Уничтожили некогда благородный и многочисленный род, лишили чинов и богатств, выживших бросили умирать в нищете. Это из-за них благородная леди Кушель Аккерман вынуждена была торговать собой, чтобы выжить, и отцом Леви был кто-то из вереницы безликих клиентов. Мать умерла от болезни, а отца он никогда не знал. Из-за них Леви остался совсем один: дядя Кенни, который учил его вычислять хвостатых тварей по походке и повадкам, сражаться с ними и убивать, столкнулся с демоном лицом к лицу и проиграл. Леви не знал никого, кто был бы сильнее Кенни, и демонов его дядя прикончил не один десяток, но встретил одного на улице — и пропал. Даже тела не нашли. Леви тогда принял это к сведению, держался подальше от военпола и демонов, но ничего не забыл и спустя столько лет ненавидел их всё той же пламенной ненавистью. Светящаяся искра слетела вниз, в темноту, и Леви проследил за ней взглядом, пока она не погасла. А потом поднял голову — и забыл про сигарету вообще. Мимо стайки размалёванных шлюх ковылял знакомый попрошайка.