Горечь и мёд

Он шёл уверенно, будто не первый раз оказывался у чёрного входа «Координаты». Шлюхи его тоже знали в лицо — заулыбались, кто-то шутливо толкнул его в спину, попрошайка едва не упал, и на шутника зашикали. Сраная новогодняя ночь не могла стать хуже после новостей о будущем патруля, но стала. — Эй, — Леви выпрямился. — А ну подойди. Смешки в толпе шлюх стихли: он видел, как переглядывались их раскрашенные лица и как понемногу они отодвигались, каким-то особым чутьём угадав, к кому он обращается, и его чуть в спину не подталкивали. Попрошайка доковылял до крытого навеса, бесстрашно поднял голову. Тусклая лампочка над крыльцом высветила грязную шевелюру, мятые бинты и серое тряпьё. — Здравствуйте. Его мягкий голос вызвал волну едкой горечи. Впервые Леви не был рад его видеть — не милостыню же он тут выпрашивает. Возле чёрного входа обычно собирались настолько опустившиеся ночные бабочки, что в клубы их уже не пускали: потасканные, увечные, старые для своей профессии, жаждущие одного — найти клиента посговорчивее и попьянее, который не станет проверять наличие справок из артели увеселений. И Леви знал, что ждёт их всех. — Я тебя предупреждал? — Я помню. Выражение его лица было странным, попрошайка будто радовался встрече. Было ли ему стыдно за нарушенное обещание? Опасался ли он, что капитан патруля его выгонит, или надеялся на благосклонность? Леви понял, что понятия не имеет. Конкретно этого оборванца он уже давно выделял из толпы таких же и почему-то был совершенно уверен, что узнает, когда тот опустится до продажи тела, но вот сегодня утром он встречался с ним глазами, кидал ему монетку, кормил — и ничегошеньки не заметил. — Ближе подойди. Несмотря на отсутствие у попрошайки глаза и ноги, Леви иллюзий не питал: навидался достаточно, чтобы знать — вопрос только в цене, собой зарабатывают и не с такими увечьями. В притонах нижнего города можно было найти тела вообще без конечностей и зубов, и, по слухам, совершенно отчаявшиеся шли на это добровольно, лишь бы кормили регулярно и давали дозу «титана». На поверхности Леви такого беспредела ещё не встречал, но в том, что молодой и красивый парень, хоть и увечный, мог составить конкуренцию уличным шлюхам, у него сомнений не было. Вопрос только в цене. Попрошайка подобрался поближе к перилам. Теперь свет единственной лампы падал прямо на него, и потрёпанным или попользованным он не выглядел. Возможно, ещё не нашёл того, кто польстится, или ценителя особой экзотики, или кому цены уличных шлюх покажутся слишком высокими… Он ещё долго держался. Обычно те, кому не повезло оказаться на улице, начинают с продажи тела, и только когда здоровье и внешний вид начинают отталкивать клиентов, а не привлекать — протягивают руку за милостыней. Это были мерзкие, отвратительные мысли, но от них в штанах стало тесно, а мрачные перспективы неизбежного будущего для городского патруля отодвинулись на задворки сознания. Леви подумал, что, возможно, видит попрошайку в более-менее приличном виде последний раз. Уже завтра он пройдёт мимо, даже не взглянув в его сторону, потому что на его месте нельзя сохранить гордость, прямоту и бесстрашие; и видеть, как попрошайка понемногу теряет себя, Леви не хотел. Знать, что вежливый и отважный парень закончит так же, как и его собственная мать — тоже. У него уже всё внутри скручивалось — от протеста и невозможности изменить существующее положение вещей, гнев и бессилие искали выход — и, смешиваясь, накладываясь на нервный вечер и выпитое вино, превращались во что-то нездоровое. В жажду чужой покорности и тепла податливого тела, в страстное желание хоть ненадолго, но обладать тем, что ускользало из рук. Леви за собой подобных наклонностей ни разу не замечал, никогда не переносил в постель сторонние проблемы, но сейчас голос похоти был сильнее голоса разума и здравого смысла. — Ты же понял, почему я говорил тебе не показываться здесь? — Уже да. Сбоку скрипнула деревянная дверь, послышался шорох одежды и жеманное хихиканье. Там стояла грубая, небрежно сколоченная деревянная кабинка для тех, кому приспичит прямо здесь и сейчас, а уличных шлюх в комнаты второго этажа «Координаты» не пускали. Кабинку попросили сделать шлюхи, даже денег на неё сами собрали, и в праздничные вечера она никогда долго не пустовала. Позабытая сигарета истлела в пальцах, обожгла кожу, и Леви выбросил её в урну. — Идём. После секундной заминки попрошайка развернулся и поковылял в сторону освободившейся кабинки, Леви шёл следом, подстраиваясь под его медленную кривую походку. Обычно у Леви не было никакого желания связываться с уличными торговцами удовольствиями. У него, случись такая нужда, хватало денег на комнату в «Координате» и на оплату пары часов кого-нибудь сговорчивого из многочисленного ночного персонала клуба. Клубные юноши — к девушкам Леви никогда не испытывал влечения — стоили в три раза дороже уличных, зато всегда были чистые, ухоженные, мастерски создавали иллюзию мимолётного секса без обязательств по обоюдному согласию, и за здоровьем своего персонала Ханджи следила очень внимательно. Леви даже помечтал, что у него не встанет как следует, а всё, что успело напрячься в штанах, мгновенно упадёт, стоит только увидеть своими глазами, что они собираются делать и где, голова прояснится, душное марево спадёт, и он просто уедет домой, отсыпаться. Впрочем, всё, что касалось одноглазого попрошайки, выпадало из понятия «обычно». Пора бы к этому привыкнуть. Кабинка закрывалась на хлипкую щеколду. В ней было тесно — хоть сам Леви и не блистал габаритами, широкие плечи и высокий рост попрошайки не прятала даже привычка сутулиться. Изрядную долю места занимал низкий, грубо сколоченный узкий лежак, накрытый какой-то засаленной дерюжкой — видимо, на него полагалось садиться или ложиться, и Леви поморщился — он бы побрезговал даже потрогать эту грязную подстилку, куда уж там самому пристроить зад или уронить на неё шлюху и отодрать. Попрошайка деревянным истуканом торчал рядом — не раздевался, не лез, не задавал вопросов, не озвучил цену и правила. У Леви профессионально засвербело проверить ему руки — только заядлые наркоманы позволяли делать с собой что угодно, лишь бы получить негласную минимальную ставку, которая позволяла купить одну дозу «титана». Этот порыв едва удалось сдержать. Желание ткнуть попрошайку забинтованным лицом в лежак и отодрать хорошенько — тоже. У Леви под рукой не было смазки, он понятия не имел, как долго попрошайка отирается среди шлюх, к чему привычен, а крови и боли не хотелось даже сейчас. Его заминку попрошайка истолковал по-своему. — Я ничем не болею, — сказал он хриплым простуженным голосом и добавил: — Ничем таким. Леви его почти пожалел. Почти передумал, но парень отставил костыль в сторону, чтобы не мешал, стоял, готовый ко всему, Леви смотрел на его потрескавшиеся губы — и почти против воли представлял, как красиво они округлятся вокруг болезненно напряжённого члена, растянутся, обхватывая. — На колени. Попрошайка опустил голову, посмотрел вниз, в грязь, и замялся. Леви сдёрнул с лежака ветхую ткань, бросил на пол. — Ну? Надо же. Попрошайка жил на улице, сидел на мостовой, спал в нише под лестницей, был изгваздан в грязи от макушки до пяток, а встать на колени, в ту самую грязь, которая его окружает, не торопился. Хотя дерюжка исправила положение: он покорно опустился на колени, поёрзал, поудобнее распределяя нагрузку между здоровой ногой и увечной, поднял голову. Если до этого момента Леви терзали какие-то сомнения и неуверенность, то стоило увидеть покорно запрокинутое лицо возле своей ширинки, и ненасытная животная похоть ударила в основание черепа тёплой мягкой волной, отчего реальность поплыла, оставляя из всего мира их двоих. Парень был слишком красивым, какой-то дикой, неестественно притягивающей красотой, которую не могли перебить поджившие следы побоев, неухоженная щетина, худоба и бинты. Он как-то странно перевязывал голову, через макушку и затылок, и Леви, когда смотрел на него — не думал о том, что удел уличной шлюхи — это болезни, насилие, грязь и неминуемая мучительная смерть, о том, что он всю жизнь мечтал забыть сладкий привкус дна под языком, отдающий душной гнильцой, вообще ни о чём не думал. Он просто до дрожи его хотел. Леви расстегнул ремень и даже не почувствовал, как холодный ночной воздух лизнул напряжённый член — по венам вместо крови текло обжигающее концентрированное вожделение. Попрошайка сам не торопился приступать к делу, пришлось взять его за волосы и надавить на макушку, чтобы блестящий зелёный глаз зажмурился, а чувственные губы приглашающе приоткрылись. Сосать он не умел. Не знал, куда деть язык, не мог глубоко заглатывать без спазмов и кашля, давился слюной и членом, но отстраниться не пытался и руками не цеплялся за бёдра Леви, позволяя делать с собой всё что угодно. Возможно, стоило преподать ему урок, выебать без всякой жалости, чтобы натёртые губы потом до утра ныли, чтобы горло саднило, а надорванные уголки рта долго заживали и болели, чтобы знал, что бывает, если не оговорить условия до того, как в глотке окажется чужой член… Но Леви было слишком хорошо. Несмотря на окружающую грязь, на неумение попрошайки сосать, на ночной холод и в принципе нетипичные желания и поступки — хорошо. Гостеприимно раскрытый рот был нежным, горячим и влажным, волосы в кулаке — густыми и даже приятными на ощупь, и он парой минут ранее дольше сомневался, встанет ли у него вообще, чем, собственно, трахался. Под конец Леви пощадил его ещё раз — отодвинулся и кончил на лицо, хотя никакого договора не было, можно было и в горло спустить, и обоссать потом от макушки до пяток. Нельзя же быть настолько… Доверчивым? Равнодушным? Попрошайка моргнул. Неуверенно подвигал челюстью, облизнул припухшие губы, сглотнул, и Леви забыл, о чём только что думал. Обмякший было член снова заинтересованно дёрнулся, и он поторопился застегнуться. — Хреново отсасываешь. Из кармана он вытащил мятую двадцатку, кинул попрошайке, но тот не бросился ловить заработанное — всё так же стоял на коленях, смотрел снизу вверх совершенно нечитаемым взглядом. От этого взгляда у Леви мурашки по спине ползали. — Я впервые согласился на подобное предложение. — Попрошайка наконец-то вытер лицо рукавом и отвернулся, перестал пялиться единственным глазом. — Потому что вы не такой, как другие. Вы мне нравитесь. Леви показалось, что земля уходит из-под ног, и он ухватился ладонью за грубый край лежака. Без всяких сантиментов выебать в рот готовую на всё шлюшку, приплатив за несдержанность, и точно так же выебать кого-то, кто согласился на секс из-за симпатии — два диаметрально противоположных процесса. Чувствовать себя распоследним мудаком оказалось очень неприятно. Попрошайка не глядя протянул руку за костылём, неуклюже поднялся с колен, мятая купюра упала на пол, в грязь. — Я понимаю, кто вы, — он покосился на капитанские нашивки на форменной куртке, которую Леви носил даже вне работы, — и кто я. Просто обидно было бы загнуться где-нибудь под забором и никогда не узнать близости. Он покачнулся, тяжело оперевшись на костыль, будто у него затекла здоровая нога, и Леви отлепился от лежака, подхватил под локоть. — И как, узнал? — Да. Попрошайка говорил спокойно, ровно, но в низком, хрипловатом голосе Леви почудилась такая бездна отчаяния и безнадежности, что ему, никогда ни от кого не бегавшему, впервые захотелось убежать. Ещё лучше — вернуть время вспять и не ходить курить, а залиться вином по самые брови и спать до выращивания Великого Древа в храме культа Стен. И навсегда остаться в памяти одноглазого нищего парня снисходительным и жалостливым капитаном городской стражи. Хотя бы для него одного. Особенно для него. Леви протиснулся мимо попрошайки, открыл щеколду и вывалился из тесной кабинки во двор, под прицел алчных взглядов. К горлу подкатывал комок: оказывается, можно вытащить бандита из нижнего города, но нельзя вытащить нижний город из бандита. Привык во всём видеть гниль и не разучился за пять лет свободной порядочной жизни. И теперь не знал, как исправить то, что случилось за хлипкой деревянной дверью. Ноги несли к крыльцу. Леви боялся, что если остановится и обернётся, если увидит в зелёном глазу разочарование и тоску, то не удержится и самого себя сблюёт в подмёрзшую грязь: прикормил, значит, бродяжку, пригрел — и попользовал, а попрошайка и рад хоть как-то отплатить за подачки и угощения. Леви подумал, что если бы с него сталось завалить несчастного парня на вшивый грязный лежак — тот бы не посмел возражать. От этой мысли стало ещё гаже. Честно заплатить шлюхе за работу — это одно, а от благодарности, переложенной в постельную плоскость, всё ещё мутило, внутренности мерзко подрагивали в животе. Попрошайка тащился за ним — Леви не видел, но слышал, как стучит костыль по дворовым плитам. Мелькнула отчаянная мысль попытаться хоть как-нибудь всё исправить. Что он знает о нём, кроме имени и диагноза? Чем мог бы помочь? Имя тут же всплыло в голове вместе с сумасшедшей идеей, такой простой и такой правильной, как только раньше об этом не подумал. — Эй. — Леви остановился, буквально всем телом ощущая, что на него уставился зелёный глаз. — Эрен. Жди меня здесь. Имя обожгло губы. Не дожидаясь ответа, Леви потянул на себя тяжёлую дверь. Вряд ли Эрен куда-то делся бы со двора, да и найти Ханджи, попросить отправить посыльного за фиакром и вернуться обратно не заняло много времени… Но Леви всё равно чуть не опоздал. Эрена зажали у стены двое подвыпивших парней, костыль валялся рядом. — Это приличный клуб, шваль ты подзаборная! — Я друга жду. Начало экспрессивного диалога Леви пропустил, но и так было всё понятно. Эрен оставался удивительно спокойным и отстранённым, не пытался освободиться, будто цепкая рука, вцепившаяся в ворот ветхой рубашки, не доставляла никаких неудобств. Третий участник мялся рядом, не в силах определиться: ему и неловко было защищать какого-то нищего бродяжку, и лишнего шума поднимать не хотелось. Леви отодвинул его плечом, проходя мимо, и поймал вскинутый для удара кулак, сжал пальцы на чужом запястье. — А ты не лезь! — прикрикнул на него любитель махать кулаками, даже не оборачиваясь. — Сейчас я ему вломлю, и домой уже пойдём, не ной! — Сейчас я тебе вломлю, — пообещал Леви под испуганное причитание за спиной: «Флок, это капитан патруля, полегче, Флок!», но выполнить обещание не успел. Эрен поднял голову, и Леви впервые видел, чтобы у человека был такой мёртвый пустой взгляд. Так не смотрели даже обдолбанные наркотой тела в притонах нижнего города, от него отшатнулись и он сам, и блюститель клубных приличий. — Ненормальный какой-то, не буду я его бить, отпустите меня. Эй, капитан?! Леви моргнул, приходя в себя, но вместо того, чтобы отпустить — заломил удерживаемую руку в болевой захват. Если этот рыжий неуравновешенный пижон что-то сделал с Эреном… — Всё хорошо, — голос у Эрена был нормальный, такой же, как Леви привык слышать. — Парень просто обознался, отпустите его. Леви отпустил. Не потому что его попросили, а потому что Эрен потянулся за костылём. Без одной ноги наклоняться ему было неудобно, и Леви успел первым. Поднял, протянул вытертым верхом вперёд, пользуясь моментом заглянул в лицо — и ничего страшного не обнаружил. Взгляд Эрена был действительно спокойным, флегматичным, уставшим — но совершенно точно живым. Померещилось?.. — А вы точно капитан патруля? Про двух вспыльчивых особ Леви уже забыл — думал, они свалили, пользуясь моментом, но нет. — Жетон показать? — капризный голос рыжего раздражал, и если наглец будет искушать судьбу и попрётся за ними — Леви ему свой жетон с размаху приложит к щеке, на память. — Идём, Эрен. Наглец всё же решил не связываться, или уговорил его друг, но от них действительно отстали. Фиакр уже ждал за воротами, и, удобно устроившись на мягком сидении, Леви сделал то, что не давало покоя. Задрал Эрену рукав, проверил запястья и локти. Наркоманы горазды на выдумки, которые от реальности порой невозможно отличить, настолько мастерски вешают лапшу на уши ради денег на дозу. Эрен мог лгать. Руки у него оказались тёплые, жилистые… Чистые.