Курилка на Холланд-роуд

      — …сначала дай им познакомиться с твоими ступнями. Художники — не те люди, что смотрят в глаза при первой встрече! А дальше посмотрим. Всё зависит от твоей совести, разумеется, — преподаватель живописи и рисунка, которому, казалось, едва ли перевалило за сорок, суетился в мастерской, нервно приглаживая худой рукой тусклые кудри, возвышающиеся на короткой стрижке.       Новый натурщик ему явно симпатизировал: Джозеф был открыт, не имел предрассудков, а его глаза, скорее похожие на два котелка с кипящей карамелью, горели желанием быть частью создания искусства.       — Совести я абсолютно лишён, мистер Энгволь. Иначе бы не пришёл сюда работать.       — Ну-у, — протяжно начал преподаватель. — Судя по твоему телосложению, Джозеф, сюда ты пришёл, потому что есть хочется. Поверь, в этом ты не уникален.       — Честно говоря, одеться по-человечески тоже не мешало бы, — совсем поддавшись обаянию мистера Энгволя, Джо расслабился и почти забыл о субординации.       «Манеры, Джозеф!» — прозвучал едва различимый подзабытый женский голос в его голове.       Но о каких манерах может идти речь, когда из одежды на тебе только белая простыня, при этом ты в колледже соседа по квартире, напоенный чаем по причине слишком раннего прихода, слушаешь сорокалетнюю версию себя? Мартен, тьфу, мистер Энгволь был известен своей способностью стирать границы между собой и кем угодно за предельно короткое время, и Джо не стал исключением. Гостеприимный, счастливый и в таком же молочном, словно старый фарфор, преподаватель чем-то напоминал тёплый добрый чайник из натюрмортов.       Этот человек до жути любил белый цвет и все его оттенки. Несмотря на артистическую натуру, Энгволь был предан стабильности, поэтому его гардероб (весьма скромный, стоит отметить) хранил в себе исключительно костюмы фарфорового цвета и (мистер Энгволь мог бы покаяться при случае) фиолетовый зонтик.       — Значит, раздеваешься, чтобы одеться? — Энгволь заговорщицки хихикнул хриплым басом. Остроумием преподаватель тоже не был обделён.       Не дождавшись ответа, он вынул карманные часы с видом «Боже мой, Боже мой! Я опаздываю» и дал краткий инструктаж:       — Сиди, как сидишь и не двигайся, Джозеф. Они могут явиться с минуты на минуту. Их много, будь готов.       — Кто может явиться, мистер Энгволь? Неужели вы уходите? — Джо растерянно поднял голову. Кто угодно испугается абстрактных местоимений в девять утра…       — Студенты, конечно! Я постараюсь вернуться в скором времени. Если ты думаешь, что мне хватило той несчастной чашечки чая с молоком, ты заблуждаешься, — педагог направился к выходу из мастерской, опираясь на элегантную трость с искусно отлитой бронзовой ручкой в виде головы куницы.       Увы, трость вовсе не была просто стильным аксессуаром джентльмена средних лет. Мистер Энгволь действительно хромал на левую ногу, но всегда избегал разговоров на эту тему. Их зачастую начинали люди, чьим любимым занятием, было посочувствовать, а таких Энгволь на дух не переносил.       Довольно о мистере Энгволе. Чаепитие, как ни как, не такое интересное занятие, как то, что происходило с Джо.       Люрекс, оставшись один на один с гипсовыми головами, гордо восседал на импровизированном демонстрационном столе, воображая себя то ли аристократом, который позирует для семейного портрета, то ли отдыхающим фавном. Он хотел предстать перед студентами именно как объект, как рабочий материал, что, несомненно, прибавило бы натурщику профессионализма в глазах студентов. От скуки Джо смотрел на Давида, вернее, на одну восьмую его часть, стоящую на верхней полке и думал: «Наверное, друг, ты тоже когда-то позировал… но окаменел от холода в этой чёртовой мастерской, и всё равно они закрасили тебя белилами и продолжили издеваться».       Джо закутался в простыню плотнее и, шмыгая носом, принялся исследовать мастерскую, ведь если мистер Энгволь велел не двигаться, то сущий грех так и поступить.       Напоминающий лохматое привидение, Джо прошествовал к столу преподавателя. Он был полон кружек, одна из которых стояла на студенческом наброске с неудовлетворительной оценкой в углу. Чайную экспозицию разбавляло ни что иное, как любовные письма. Многие из них были раскрыты, и Джо, как тот, кого обычно называют «неисправимым романтиком», прочитал бы их все, забыв о чувстве такта, если бы не дверь, открывшаяся с пронзительным скрипом.       Люрекс подпрыгнул от испуга и хотел было рвануть обратно, но наступил на собственный «плащ» и полетел на паркет, задев банку разбеленной кобальтовой краски. В дверях стоял обескураженный Итон с ворохом чертёжной бумаги в руках. Он тут же обратил взгляд в другую сторону «Как же я раньше не замечал этот чудесный потолок…», не намереваясь смущать Джо.       Со стороны банки уже без краски последовала тирада ругани. Джо поднялся с пола и, морщась от боли, схватил со стола мистера Энгволя какую-то рваную салфетку, чтобы остановить кровь из носа.       Итон, хоть и был самым воспитанным человеком, если не в мире, то в Лондоне точно, начал заливаться смехом.       — Ты надо мной поглумиться пришёл, а, извращенец? — пробормотал Джо.       В этот момент ему было совершенно не смешно. Начинающий натурщик-карьерист, наполовину голый, на другую половину в синей краске стоял, элегантно положив руку на бедро, и прижимал к кровоточащему носу сомнительную салфетку. Это надо было видеть! Будь у любого здешнего студента такой этюд, весь колледж бы помер от зависти.       — Может быть, для соседей по квартире мы слишком заморачиваемся, но Джо, я был бы вдвойне признателен, если бы ты прикрылся, — на одном дыхании выпалил Итон, которого едва отпускало.       — Не привыкли вы, архитекторы, к человеческой натуре. Бьюсь об заклад, Итон, у домов нет того, над чем ты так хохотал! — гнусаво сказал Джо, поднимая бело-синюю простыню.       — Я, вообще-то, пришёл спросить, как ты, но уже сам всё понял, так что… — тут Итон изменился в лице, бросил чертежи прямо на пол (а такого отношения к работам за ним прежде не водилось) и прошёл к Люрексу. — Дай-ка сюда…       Итон аккуратно взял у Джо окровавленную салфетку, несмотря на возмущения страдальца, и, увы, его подозрения подтвердились. Это была вовсе не салфетка, а набросок черепа в трёх ракурсах. Внизу смятого листа было размашисто подписано «А. Хейзел».       — Дружище, ты чего? Смотреть надо, во что сморкаешься, чёрт возьми! Это, ведь, чья-то работа была! Теперь точно бедный Йорик! — восклицал Итон, словно это его собственный рисунок так не по-богемному испортили.       — Нечего было её на салфетке делать! — оправдывался Джо. — Я более чем уверен, что Мартен, тьфу, мистер Энгволь до меня уже попил над этим свой чай и не один раз.       Итон продолжал изучать взглядом набросок.       — Не всё потеряно, — заверил он. — Это рисовала моя знакомая, Рори. Рори Хейзел. Она вообще-то кутюрье, щегольство Луи — полностью её заслуга. Она, как и ты, — на этом моменте Итон неумело-осуждающе усмехнулся, — подрабатывает натурщицей. Возможно, это прозвучит странно, но так будет правильно: ты сейчас пойдёшь к ней в мастерскую, буквально следующая дверь, и всё объяснишь. Не забудь извиниться, идиот! Вы, как-никак, теперь коллеги, а я не думаю, что ты горишь желанием портить с коллегами отношения.       Глаза Джо были круглы, как шестипенсовики.       — Итон Стэнли! — закричал он. — Вы меня совсем не щадите! В таком виде! Перед девушкой! Ещё и с такими вестями!       — Давай, давай. Иначе твою репутацию ждёт учесть Йорика… Бегом!       — А я ещё думал, что лазать по фасадам Холланд-роуд — унижение, — припомнил Джо и скрылся за дверью.       На самом деле, Джо, шагавший по коридору, напоминал экспонат музея экспериментального искусства, и это никого вокруг не удивляло. Здесь каждый был своего рода экспонатом.       По тому же коридору разгуливала девушка в атласной мужской пижаме под низ молью поеденного вельветового пиджака. Джо когда-то читал, что денди старили свои фраки, натирая их песком, поэтому не нашёл в поношенности пиджака леди ничего, что бы противоречило эстетике. Её глаза, вот что приковывало внимание. Зрачок левого глаза был непозволительно большим, так что даже перекрывал бледно-хвойный цвет глаза. Он был похож на Луну в тени Земли под прицелом телескопа, в то время как правый, хоть и был абсолютно нормальным с медицинской точки зрения, тоже обладал неким шармом или даже магией. Было такое чувство, что от девушки даже пахло веточкой ели, сорванной под Рождество. Джо подумал, что если захочет поговорить с этой леди, она непременно достанет из глубокого кармана штанов монокль, и как ни в чём не бывало, подскажет ему дорогу в мастерскую.       К сожалению, этому диалогу не суждено было состояться, потому что мастерскую Люрекс уже нашёл.       Стесняясь, Джо вошёл вовнутрь и заметил стопку безукоризненно сложенных женских вещей на запачканном акрилом стуле, которые, видимо, должны были собираться в гранатового цвета костюм из юбки и жакета покроя как для верховой езды. В центре стоял привычный атрибут каждой мастерской — белая ширма, из-за которой виднелся геометричный женский силуэт. Конечно, это была Рори. Джо постарался как можно громче захлопнуть дверь, чтобы привлечь её внимание, но силуэт не дёрнулся с места.

Я тут стихи тебе слагаю,

Хоть в этом я и не сильна.

Сижу, наивно полагаю,

Что живописцу я верна.

Частенько строчки забываю,

Уж старость, что ещё сказать?

Смогу ли я тебе, мой Мартен,

На веки сердце завещать?

      Читал немолодой голос, из-за всех сил выдавливая из себя драматичность. Если выражаться печатно, Джо был слегка удивлён. Он был категорически уверен, что Рори — молодая и прекрасная девушка с непослушными волосами, длинной изящной шеей и поставленным, проникающим в самую душу голосом. На деле, всмотревшись в теневой портрет, Джо понял, что за ширмой сидит… очень немолодая дама.       Любовных стихов Джо точно не ожидал. Ожидал пощёчины, недоумения, смущения, но не признания в любви с упоминанием имени мистера Энгволя.       — Простите, мадам, — Джо остался стоять на том же месте, чтобы в случае чего можно было убежать. — Мистер Энгволь ушёл пить чай, зря вы так…       — Кто вам разрешил сюда входить! — завопила старая леди, протягивая тонкую руку за одеждой. — Ещё студентов мне здесь не хватало!       — Прошу прощения, я искал Рори Хейзел… — выпалил Джо, пытаясь не сложиться пополам.       Нет, он смеялся не над дамой, которая по ошибке призналась ему в любви, и даже не над мистером Энгволем, который оказался тем ещё казановой, ходившим «попить чай» к преподавательницам бальзаковского возраста. Джо смеялся над этой сюрреалистичной картиной: романтическая поэзия, голая дама и перепачканный натурщик, в которого вот-вот прилетит начищенный каблук.       Парень уже благополучно выскочил из проёма, но не тут-то было.       — Джозеф? — беженца настиг мистер Энгволь. Его волосы на скорую руку были приглажены водой, но даже несмотря на это, мелкие кудри забавно выбивались из общей композиции, а глаза блестели так, словно ему за то время, пока они не виделись, снова исполнилось двадцать.       — Вы знаете, мистер Энгволь, одной студентке понадобилась краска, я, как благородный джентльмен отважился помочь. Я случайно зашёл в эту мастерскую, честно! Ох, простите!       Джо незамедлительно полетел обратно, чувствуя, как сгорает со стыда.       — Какая краска-то была нужна, Джозеф? — спросил Мартен, тьфу ты, мистер Энгволь вслед, оголяя серебряные клыки саркастической улыбкой. Он переглянулся с мисс Тейлор, так звали женщину, подмигивая ей.       — Кобальт! Разбеленная! — улепётывая, выкрикнул Джо с интонацией ругательства, закрывая за собой родную скрипучую дверь, которая по удачному стечению обстоятельств оказалась ещё и нужной.       Что там гласит закон Мёрфи? Количество студентов в аудитории постоянное и определяется приходом натурщика? Так вот, когда Джо пришёл на рабочее место, в мастерской не было ни Итона, ни той приятной тишины, вдохновляющей на глубокие размышления, ни кровавого наброска.       На Люрекса смотрели около двадцати пар глаз, упрекающих его в опоздании. Виновник не растерялся, важно выпрямил спину, пригладил волосы, которые тоже не были обделены цветом морских вод Корнуолла и заговорил, словно оратор или актёр, исполняющий роль Гамлета, не меньше.       — Что смотрите? Пишите же, профессионалы! — с минуту Джо уже сидел на столе, выставив длинные узкие ступни, так, чтобы каждый мог их видеть и сам себе поражался, как всё-таки эффектно он выходит из лабиринтов, которые подбрасывает ему жизнь, словно житель Сюррея подбрасывает дрова в камин зимой.       Рабочий день Джо был завершён часам к пяти после полудня, и, несмотря на то, что ступни, поясница и плечи невыносимо ныли, а пары с мистером Шелдоном были благополучно пропущены, Люрекс ехал в вагоне метро домой с по-настоящему счастливым лицом и зажжёнными, словно керосиновые лампы глазами. Иногда в Джозефа вселялся маленький светлячок, дающий ему надежду, всевозможные поводы не разочаровываться в Человеке и это самое поистине вкусное чувство начала чего-то хорошего. Преисполненный чарующим светом этого неизведанного существа, Джо не заметил, как вернулся домой и оказался под тёплыми струями душа.       — Джо, прекрати уже мучать наш бойлер! Чего ты там застрял? — в ответ Итону послышалось только недовольное бурчание. Он уже битый час стучался в ванную. Если бы Джо принимал душ так же быстро, как заканчивались деньги на квартиру, пластинки и… впрочем, неважно. — Ей-богу, я могу доехать до Корнуолла и обратно, а это патлатое недоразумение ещё будет плескаться!       На этот раз Итон посмотрел на Криса, элегантно чистящего апельсин и читающего «New Musical Express», на которую время от времени приземлялись капли оранжевого сока.       — Ты бы не торопился с богом, — пробормотал тот, не отрывая взгляда от газеты. — Горячая вода, как и всё в этом мире, не вечна…       Будто в подтверждение слов Криса, шум воды сменился на стоны титанического отчаяния и звуки чего-то стремительно падающего. После из ванной показался долгожданный Джо. Его мокрые каштановые волосы с остатками облаков пены больше напоминали сгоревшие спагетти, чем привычные волнистые локоны, а сам виновник наводнения был закутан в махровый халат, появившийся в квартире, благодаря миссис Флетчер с комментарием «лишним не будет». Подозревая, что с его волос сейчас натечёт целая Темза и испортит паркет, Джо поспешно изложил ситуацию:       — Светлая память нашему бойлеру, господа. Прости, Итон.       Все вопросы мгновенно отпали вместе с надеждами Итона принять душ как все нормальные люди или, хотя бы, как Джо. Самым противным в этой ситуации было то, что как не крути, на него было невозможно злиться. Видимо, снова придётся довольствоваться вскипячённым чайником.       — Ты нашёл Рори? — сменил тему обделённый Итон.       — Твоя Рори слишком плохо сохранилась для моей коллеги, — припомнил с нотками мести Джо. — А то, что Энгволь положил на неё глаз, так это вообще новость.       — Джо, ты чего опять себе придумал? — Итон был в недоумении настолько, что даже снял очки. — Мистер Энгволь глубоко одинокий человек с несбывшимися мечтами, думаешь, отчего он такой счастливый постоянно? Он однажды сказал: «Единственная любовь, которую вы должны испытывать, дорогие студенты — это любовь к искусству. Она хоть и погубит вас, но хотя бы красиво». Не смешно, Крис!       — Немного смешно, — встал на защиту друга Джо. — Особенно учитывая, что у них с мисс Тейлор амурная переписка. Вроде, немолодые люди, а всем очевидные чувства так скрывают и вуалируют, что стыдно за них становится…. Да и художники люди красноречивые, особенно преподаватели. Иногда и соврать могут для красоты словца.       — По себе знаешь?       — Заткнись, Крис, в самом деле!       — Джентльмены… — успокаивающе призвал Итон, извечно претендующий на звание ещё и самого адекватного человека улицы. Он вдруг внимательно-внимательно посмотрел на Джо и не то улыбнувшись, не то ужаснувшись, начал перебирать его волосы.       — Итон? — жертва клуба одиноких почитателей вьющихся волос слегка отшатнулась. — Ладно, может быть, без одежды ты меня сегодня увидел впервые, но всё же, надеюсь, тебе знакомо такое явление, как волосы на голове.       — Ты ничего не хочешь объяснить, дружище? — не реагируя на очередную колкость, Итон решительно повёл Джо к зеркалу и выудил из кляксы потемневших от воды волос яркий кусочек совсем светлых, уже высохших. Этот, такой же закрученный клочок был неаккуратно, даже бестактно завязан в узел, что ещё больше озадачило Итона.       Джо сделал такое лицо, будто бы он целые сутки писал натюрморт со стеклянных сосудов, за который вследствие получил крайне низкую оценку. Затем его проваливающиеся в скуловые бездны щёки налились малиновым оттенком, а лицо озарила хитрая улыбка.       — Не хочу… — он сказал это так, будто хотел, чтобы его уговорили, но этого Джо не дождался, поэтому выложил все карты сам. — Аврору я, всё же, нашёл. Но это, мои любезные сожители, уже совсем другая история…