Душитель: по следам Молоха

«И если смерть склонится над твоим изголовьем и больше не будет сил, чтобы бороться с ней, и только самая маленькая, последняя сила останется в сердце - это буду я, и я спасу тебя.» Катя Татаринова, «Два капитана»

POV Северуса Снейпа

      Далеко, за тысячу миль отсюда, среди горных вершин простирается иссиня-черная тень. Будто дух, мечущийся в беспамятстве, витает она, отпугивая редких встречных - пробегающего зверя или летящую мимо птицу. В тем местах, неизменных с начала мироздания, до сих пор не ступала нога человека, по стечению обстоятельств признанным совершенством среди множества земных созданий.       Но там, высоко в горах, природа будто бы забывает о тварях, наделенным развитым сознанием, и людское величие с хрустом переламывается. Этим страшным нотам вторит, изредка прерываемый завыванием ветра, раздирающий душу стон, звучащий из горного сердца - той самой темнеющей тени на альпийских вершинах. Мощная крепость, стоящая в холодном царстве, кажется позабытой всеми, однако слухи о ней давным-давно разбежались по земному шару, наводя страх на его разумных обитателей. Если бы случайный пришелец, собрав всю свою смелость, поднялся в эти места, то смог бы различить и источник тени - высокую башню со ступенчатой крышей. Кажется, еще немного - и она дотянется до небес, с легкостью накрутив кучевые облака на свою чернеющую вершину.       Если снаружи таинственная постройка выглядит как мрачная башня, в которой, должно быть, заточили таинственного пленника, то изнутри она похожа на царство теней. Здесь нет мифических созданий, внушающих страх, или бессловесных призраков, населяющих Аид - но пугающая тишина, стоящая вокруг, вызывает не меньший ужас, чем какой-либо звук, рожденный взволнованной природой. Только пустота, захватывающая сознание, и панический страх, пробужденный чувством безысходности. Нечаянный гость, обладающий, на свою беду, слишком развитым воображением, мог бы представить и мрачного хозяина этого таинственного, похожего на преисподнюю, мира, возникшего перед его взором.       Пугающая красота этого загадочного строения, впрочем, мало заботит его создателя, а нынче - единственного узника, чье имя по-прежнему стальным лезвием гремит в ледяных застенках. Десятки лет назад этот пленник считался опаснейшим из преступников, наводящим тревогу на весь магический мир: в те времена он с легкостью завоевывал и континенты, и с той же непринужденностью очаровывал людские сердца...       Но сейчас его былое великолепие сломлено - он заключен в этой башне, некогда им же и построенной; здесь же его жалкое существо и нашло свое последнее пристанище. Он заточен в темнице собственного тела, где-по прежнему, стуча в венах, робким шепотом отзывается биение изувеченной души, будто бы навеки потерянной... Словно шелест осенней листвы, оно витает в мрачной пустоте, разрывая призрачную тишину, и эхом кружится в молчаливом эфире, наполняющем несгибаемые каменные стены.       Старик, конечно же, не замечает меня, нежданного гостя в череде его однообразных воспоминаний. Со стороны может показаться, что он спит - глаза, скрытые под посиневшими тяжелыми веками, совершают медленные движения; впалая грудь мерно вздымается, из горла то и дело вырывается, перемежаясь с завыванием ветра снаружи, хриплое дыхание. Но его сон - лишь иллюзия, созданная, чтобы обмануть, прежде всего, самого себя. Старик слегка шевелит морщинистым узловатым пальцем, и один из маленьких камешков, что неподвижно лежат в углу, выкатывается ему навстречу. За ним движется и следующий камень; они плывут по воздуху, набирая высоту, и кружатся возле заключенного. Вскоре перед ним замирают несколько предметов, послушно паря в воздухе. Еще одно еле уловимое движение рукой - и они оживают, напоминая своими движениями карусель: то резко взмывают почти к самому потолку, то опускаются до пола. Это невинное развлечение - единственная возможная забава для узника, способная на короткое время отвлечь от реальности. Однако подобная игра быстро надоедает заключенному: последний жест - и все танцующие предметы, потеряв хрупкое равновесие, оказываются на полу. Старик устало вздыхает, приподняв морщинистые веки, и мне становятся видны его глаза: один из них, ярко-карий и оттого необычайно живой, буравит помещение в поисках неизвестного мне предмета и взгляд его, вонзаясь в меня, будто проходит сквозь стену. Второй же глаз внушает опасения: более светлый, чем его собрат, он как будто принадлежит мертвецу. Заключенный совершает, по-видимому, привычные для него действия: поводит разноцветными глазами из угла в угол, от одной стены к другой, изучая свою каменную темницу так настороженно, точно видит ее впервые.       И ледяная тюрьма, и этот узник незнакомы мне; тем не менее, я ощущаю необыкновенную связь между нами. Двое заключенных, разделенных временем и местом пребывания, тем не менее, связаны неведомыми узами, что иногда оказываются крепче родственных. Мне жаль этого пленника, обезображенного годами и, по-видимому, тяжелой судьбой; преодолев вихрь древний воспоминаний и подойдя к нему так близко, что становится слышен его осипший голос, я различаю слова, срывающиеся с посиневших губ: "Ради общего блага".       Несчастный стонет; однако я ничем не могу помочь ему, поскольку нас разделяют не стены, но расстояния - тут, в глубинах моей памяти, каждая линия, рожденная воспоминанием, кажется такой четкой, точно все это происходит наяву. Если, отодвинувшись от сгорбленной фигуры, вглядеться в почерневшие от времени стены, можно увидеть исцарапанные камни - было время, когда заключенный, словно дикий зверь, рычал и царапал эти стены от злости; сейчас об этом напоминают его изуродованные пальцы. Нынче же узник смирился со своей участью: прислонившись к холодной твердыне, он бледен и неподвижен, словно мраморная статуя.       Я боюсь этого пленника - раньше я никогда не видел его, но необъяснимое чувство позволяет ощутить всю опасность, еще сохранившуюся в жалком теле. Вот она - та самая причина, по которой сюда не забредают дикие звери. Бессознательный страх, тихо подступающий к трепещущему сердцу любого живого создания. Где бы ни оказалось существо, наделенное душой, оно в необъяснимом испуге отступает перед невидимым барьером...       Видение растворяется, возвращая меня в реальность - в суровое состояние, где существуют лишь телесная боль. Душевная тоска, ранее сменявшая ее, уходит в прошлое, не оставив даже мельчайших следов. Говорят, будто время способно излечить раны, в том числе и душевные: если это действительно так, то душа моя должна была исцелиться. Но я не чувствую ее вовсе - словно последняя частичка, растворившись, ушла в небытие, оставив своего хозяина безнадежным калекой. Если человек, потеряв часть организма, все еще продолжает жить, то каким образом можно существовать, не имея души?       Писатели уверяют нас, будто душа - не просто содержимое, наполняющее наше бренное тело подобно воде и прочим жидкостям, а нечто большее. То, что делает тело живым, заставляет его передвигаться в окружающем пространстве по желанию хозяина... Значит, душа - сама жизнь?       Иные же скептики утверждают, что подобные заверения - выдумки романтиков, столь же безнадежные, как и они сами... Возможно, они правы: если душа умерла, то как я могу существовать? Но все же я по-прежнему жив. Значит, никакой души вовсе нет? И все поэты, воспевающие душевные чувства, в итоге славили, сами о том не догадываясь, несуществующую субстанцию?       Или же душа - это дар, посланный свыше отдельным созданиям? В таком случае, их можно считать счастливыми: они способны не только воспринимать окружающий мир, но и видеть внутреннюю красоту. Такой была Лили - девочка из далекого прошлого, из потерянной мною жизни, воспоминания о которой прочно врезались в память: она, закрыв глаза на внешний вид, с легкостью могла увидеть внутренний мир. Ведь детям свойственно тянуться к прекрасному - эти слова, сказанные кем-то из прошлой жизни, часто повторялись внутри, стоило лишь завидеть ее... Когда-то мне казалось, что я всем сердцем любил Лили... Но был ли я способен на истинную любовь, прославленную теми безнадежными мечтателями-поэтами, или вся любовь, вся симпатия были вызваны лишь воображением подростка, только что вышедшего из возраста ребенка?       Выходит, и я был не безнадежен, если умел мечтать. Да, это было той самой несбыточной мечтой, о которой грезит любой человек - магл или волшебник; ту же мечту при желании можно было узреть в зеркале Еиналеж, если бы существовала возможность заглянуть в него... Мечты способны разрушить что угодно - постройку или целый город, а в худшем случае - и чьи-то жизни; но и творцы новых произведений, движимые грезами о прекрасном, создают свои творения. Мечта может обратить огонь в пепел, океан - в пустыню, если руководствоваться ею. Для нее не существует невозможного; она способна в равной степени как вознести до небес, так и обратить в прах наше существо...       В таком случае, чем мечта отличается от любви к ближнему? Они действительно схожи: и та, и другая представляют некую субстанцию, что состоит из удивительной материи, невидимой для человеческих глаз. И та, и другая вдохновляют нас на подвиги, подталкивают к совершению величайших дел. И мечта, и любовь могут быть целью всей жизни, смыслом существования для каждого из нас. Но если мечтать можно о чем угодно, любовь - не что иное, как мечта о другом человеке: она заставляет сердце биться быстрее, а тело страдать в ожидании близости.       В таком случае, что же из себя представляет тело? Некая сложная система, состоящая из различных видов материи, в совокупности образующих целостный организм. Он, в свою очередь, наделен рядом уникальных способностей, такими как передвижение или мышление - впрочем, кое-кто со скептической усмешкой утверждает, что последнее существует лишь у людей. Тело отзывается на внешние изменения природы, реагирует на боль, различает тепло и холод - оно также способно чувствовать. Не случайно у нас выделяют пять чувств: осязание, слух, зрение, обоняние, вкус... Иной мог бы дополнить сей список интуицией - так называемым шестым чувством, доказательств существования которого привести не удалось даже опытным ученым. Помимо всего прочего, тело может быть и мощным оружием - средством достижения великий целей путем обольщения, также неоднократно используемым женщинами - да и не только ими - на протяжении многих столетий...       А разум - верно ли, что лишь человека можно считать разумным созданием, сумевшим обуздать потребности? И стремление к комфорту, свойственное людям - не есть ли проявление инстинкта к выживанию? Последний наверняка имеется у любого живого существа - так птицы, почуяв наступление зимы, улетают в теплые края; так звери в поисках пищи уходят в другую среду обитания. Все животные - от насекомого до слона - обладают способностью мыслить, возможно, и не так широко, как люди. А человек же, именуемый чудом природы - по сути своей всего лишь организм с наиболее развитым мозгом: многочисленные исторические примеры показывают, что он не только подарил нам благо, но и нанес величайший ущерб. Ведь если одна огромная птица на лету приблизится к другой, такой же огромной - они просто собьют друг друга своими крыльями и упадут вниз. Так произошло с Икаром, взлетевшим слишком близко к запретному Солнцу, то же самое ожидает всех людей, переступивших границы дозволенного...       Человек, некогда желавший подчинить себе природу и весь мир в целом, оказался в ловушке. В западне, построенной им же; ныне он и продолжает существовать в ней - как порожденный воспоминанием неизвестный мне волшебник, как я сам - без малейшей надежды выбраться обратно.       В узкое отверстие наверху, служащее небольшим оконцем, стрелой проникает солнечный свет... Подобно искре, высеченной камнем, он разрастается, будто на сухом листе папируса, и сверкает, желая вобрать в себя бумажную плоть. Она так слаба, что одно прикосновение пламени, сияющего в очаге расплавленным золотом, разрывает ее на мельчайшие частицы... Те, закружившись в воздухе, оседают на полу - и отблески миниатюрных золотистых искр освещают мою скудную темницу, отгоняя мертвенный холод.       Солнечные блики перемещаются все дальше, озаряют небольшой деревянный стол, перебегают на многочисленные стеклянные сосуды (двое пожилых волшебников, сопровождавших меня, оказались более чем снисходительны, позволив мне исполнить единственное желание - завершить неоконченную работу над зельями). Под ногами суетятся мыши, используемые мною в качестве подопытных. А выше, на столешнице, можно увидеть две практически завершенных работы: зелье, облегчающее мои страдания, и крохотный пузырек со змеиным ядом, что может приблизить их к концу. И боль, живущая в теле, вынуждает принять тяжелое решение: стоит лишь проглотить одну каплю яда - и мучения завершатся навсегда, а вместе с ними и жизнь. А после...       Что произойдет после жизни? Закрываются ли наши глаза навсегда или мы, преодолевая череду препятствий, вновь возрождаемся? Или, напротив, настоящее - лишь иллюзия, видимость истинной жизни, а умереть - значит проснуться? На все эти вопросы не смогла дать ответы ни одна из существующих наук - даже каббалистика, выбранная мною по окончании второго курса в качестве дополнительного предмета, здесь бессильна.       Наша жизнь подобна маятнику: однажды приведенный в действие, он начинает раскачиваться под силой тяжести; колебания, вызванные легким движением, переносят крошечный металлический шарик из стороны в сторону - точь-в-точь как наши поступки, совершенные под действием двух сил, добра и зла, что извечно противостоят друг другу. И тем не менее, эти две реалии относительны: то, что один человек называет добром, для другого является чистейшим злом; и напротив, некое событие, совершенное под действием злого умысла, может принести немалую пользу другому.       Груз, подвешенный на тонкой, но прочной нити, продолжает раскачиваться. В определенный момент он достигнет своего максимума; после же его колебания становятся все тише, медленнее, и в конце концов затухают совсем. Так и человек останавливается в конце своей жизни, будто встав на развилке, выбирая дальнейший путь. Он не знает, куда ведут разбегающиеся в разные стороны тропы, и в итоге бредет по одной из них...       Необъяснимое чувство всплывает в затуманенном сознании, заставляя меня отвлечься от тяжелых раздумий. Прислушавшись к промелькнувшей мысли, я слышу чей-то голос, зовущий меня... В памяти проносятся до боли знакомые картины, восставая из глубин души и оказываясь перед глазами: Хогвартс... Большой зал... Коукворд... Остров, где я заточен.       До тех пор, пока существует этот остров, я навсегда останусь здесь - в месте, где черные деревья склонились в вечном молчании, оплакивая неизвестного им заключенного; в месте, где земля покрыта белоснежным саваном. В месте, где я не скрываюсь, но никто не найдет меня. И лишь здесь я обрету долгожданное освобождение и вечный покой - пусть и ценой собственной жизни. Не имеет ни малейшего значения, в чьем облике - змеином или человеческом - но тут, на безымянном острове, все завершится. И не станет больше сложнейшего выбора между добром и злом, тьмой и светом...

POV Сириуса Блэка

      - Сегодня вам предстоит важное дело! - Уилки Твайкросс обращается к нам, тем немногим, что, превзойдя собственные страхи, решились на опасный шаг, с нескрываемой гордостью. Пожалуй, в такие мгновения он ощущает себя едва ли не министром магии: его бесцветные глазки блестят, как сотня фонарей, а на лице появляется жидковатая улыбка. В повседневности же Твайкросс донельзя комичен: отстраненная, какая-то бесцветная физиономия теряется на фоне густых волос средней длины, делающих его похожим на один из веников Филча. Если бы бундящая шица, нежно любимая чудаком Лавгудом, на самом деле встречалась в природе, она, скорее всего, выглядела бы именно так.       Твайкросс щелкает пальцами, возвещая ученикам о готовности. Большинство при его словах ехидно посмеивается. Что же, их вполне можно понять: редкий маг заслужил бы уважение при такой внешности. Впрочем, самого мистера Уилки мало заботит его репутация в школе: он все так же отрешенно взирает на нас, будто и вовсе не замечает.       Почувствовав, как сквозь меня проходит невзрачный взгляд, я невольно отворачиваюсь. Кто знает, вдруг этот тип - легилимент высшей категории? А сейчас он, состроив равнодушную мордашку, притворяется безучастным - в их среде подобное не является редкостью... Вот и сейчас он как будто посмеивается - тоненькие, почти прозрачные губы слегка раздвигаются в едва заметной ухмылке - и мне действительно кажется, будто он видит нас насквозь.       Но мне все равно, что он думает о неразумных студентах и даже обо мне. Ведь мысли давным-давно покинули мою разумную голову, убежав далеко за границы Хогвартса и, возможно, покинув старую добрую Англию. Сейчас эти неуловимые создания - как тут не вспомнить Ксенофилуса с его мозгошмыгами! - витают где-то вдали, приближаясь к неизвестной мне местности, и тщательно осматривают враждебную территорию. А там, в незнакомой темнице, и заточен тот, кого Мародеры прозвали Душителем - за несовершенное преступление, за порядочность, которую он всегда высмеивал. Но в итоге любовь к прямолинейности сыграла с ним самим шутку - слишком жестокую...       - Представьте себе место, в котором вы хотите оказаться, и сосредоточьте на нем все помыслы: уверен, для вас это не составит труда, - скучающим голосом повторяет Твайкросс, подразумевая жалкое колечко на окраине Большого зала... Годрик великий, как же вы ошибаетесь, мастер перемещений! Ни одна трансгрессия не может приблизить меня к тому месту, в которое я стремлюсь всей душой. И поверьте, это вовсе не специальное кольцо - та местность намного дальше.       Давай же, Сириус! Соберись, Бродяга! Соберись и вообрази его - может, ты и не был там, но какое это имеет значение? Призывая на помощь все знания по ненавистной мне легилименции, я отправляю мысленную просьбу заключенному в таинственной тюрьме. Мой посыл наверняка достигнет цели, я уверен...       В сознании формируется картина незнакомого пейзажа. Я никогда не был в этих краях, но могу предположить, что это действительно не Англия - на холмах, покрытых жухлой зеленью, лежит снег. Здесь нет густого леса - только черные, будто неживые стволы деревьев нависают над заснеженной землею. Над сырыми ветвями простираются горные вершины, уходящие в бесконечное серое небо, напоминающее крыло огромной птицы. Если отдалиться от ужасающего пейзажа, можно заметить столь же бесконечную водяную гладь - по-видимому, это остров, отрезанный морем от суши...       Душитель услышал мои просьбы, поделившись воспоминанием о собственном окружении; теперь настает мой черед. Пусть меня ждет неоправданно высокая цена - я готов ее заплатить.       Я просто сделаю это, наплевав на экзамен и на Твайкросса заодно. Ведь тот человек, что ожидает взаперти, намного важнее, чем двенадцать недель обучения трансгрессии. И даже галлеоны, потраченные на это "весьма важное дело", теперь кажутся мне ничтожными.       Да и какого обрюзгшего Мерлина я волнуюсь? Хоть старичок Уилки и твердил о расщеплении тела, неизбежном для неопытного путешественника в пространстве, в подобное верится с большой натяжкой. Этого не происходило со мной даже при тренировках в Хогвартсе, а чем, собственно, реальный перенос в пространстве отличается от учебного?       Да, наверняка так и есть: расщепление - всего лишь страшная сказка, придуманная, чтобы пугать глупых детишек. А у меня явный талант к самопереносу: осечек не было, да и Твайкросс глядит на меня вполне доброжелательно. Так что все закончится благополучно: совсем скоро я прибуду на чертов остров с несчастным Душителем, а после мы вернемся - разумеется, вместе с ним. Интересно, Снейп слышал о парной трансгрессии?       - Сосредоточьтесь, - монотонно лопочет Уилки, - и помните о своей цели.       Нацеленность, настойчивость, неспешность...       Помня о неудачном опыте Аберкромби, завалившем экзамен, потеряв часть мантии и носок своего дурацкого ботинка, я закрываю глаза, вызвав в памяти чертово место заключения. Заснеженный остров, черные деревья, океан... Пора, Бродяга. Если ты не перенесешься туда сейчас, ты никогда не сделаешь этого.       Тяжело вздохнув, я переступаю границу, отделяющую неведомое от реального, и оказываюсь внутри воображаемого круга, ощутив под подошвами ботинок пустоту и неизвестность. В то же мгновение меня затягивает внутрь неведомая сила: наверное, если бы я оказался в черной дыре, то испытывал бы примерно такие же чувства. А может, черные дыры - плоды фантазии маглов, которым посчастливилось наблюдать наше мастерство трансгрессии?..       На нос падают тяжелые соленые капли. Я открываю глаза: похоже на тот самый остров, что я себе представлял. И белоснежные холмы, и темные стволы, и море - или все же океан? - разливается у ног, окропляя мантию брызгами.       Меня охватывает радость первокурсника, сумевшего-таки превратить спичку в иголку. Получилось!!! Перемещение прошло успешно, и пусть дедушка английской трансгрессии, обнаружив мое отсутствие, будет рвать свои лохматые волосы от злости. От радости я готов закричать на весь островок: мешает только легкое покалывание в руке.       Я осматриваю руку с легкой тревогой, и та вскоре перерастает в настоящую панику: на правой ладони, залитой кровью, не хватает мизинца.       - Чтоб тебя разорвало, мерзкий старикашка!       Сквозь зубы проклиная чертов экзамен по трансгрессии, а заодно и тупоголовых неучей, выдумавших такую идиотскую методику обучения, я осторожно ступаю на замерзшую поверхность. Ноги тут же увязают в сырой земле. Иначе и быть не может: океан то и дело выбрасывает на берег соленую воду, что заливает прибрежье.       Среди мрачного безмолвия я различаю эти два омерзительных запаха: сырости и затхлости, напрочь отбивающих охоту к существованию... Определить, откуда доносятся эти запахи, не составляет труда: рядом со мной лишь невысокое сооружение, едва возвышающееся над поверхностью земли. Округлые стены и глубина делают его похожим на колодец, из которого исчезла вся вода. Очевидно, есть лишь один вход внутрь: отверстие на его вершине. Вот же... Душитель, ты знал, что я боюсь высоты? И поэтому ты специально забрался туда, в глубину колодца? Но чего не сделаешь ради того, чтобы отдать долг! Придется спускаться вниз - хорошо, что мне известно заклинание, позволяющее соорудить лестницу.       Оказавшись внутри, я вижу черную змею, извивающуюся на неровных камнях. Подойдя ближе, замечаю у хищницы белое пятно на груди - отличие Снейпа от других ядовитых гадов. Душитель?       На столе - о, радость! - покоится хорошо известная мне настойка бадьяна, способная исцелить любые раны. Справа от нее - стеклянная пузатая колба с неизвестной жидкостью внутри. На зеленом стекле красуется бумажная этикетка с надписью, разобрать которую не составляет труда: "Зелье Молоха". Спасибо Душителю за его похвальную привычку, что раньше казалась мне верхом абсурда: методично подписывать каждую пробирку едва ли не каллиграфическим почерком, так, чтобы ее не прочел только слепой.       С радостью воспользовавшись бадьяном, я обнаруживаю, что мизинец в полном порядке; от легкого прикосновения к столешнице пузатый сосуд раскачивается, тихо звеня как будто от обиды. Но, оказывается, здесь поджидала новая напасть: стоило лишь взять несчастный сосуд в руки, как из него тут же валит густой дым, источающий резкий запах. Что же, это бесспорно лучше витающего вокруг аромата плесени...       Чтобы отвлечься от малоприятного чувства, я, схватив лежащую неподалеку ложку, осторожно помешиваю пенистую жидкость. Теперь она напоминает кислоту: едкие капли, вырвавшись наружу, окропляют ресницы и беспощадно щиплют глаза. Быстро смахнув ядовитую жидкость с лица, я хватаю ложку и задумываюсь, стараясь припомнить хоть что-то из лекций, посвященных зельям. Хотя... кого ты обманываешь, Бродяга? Признайся, ты же ни Мерлина в них не смыслишь. Доверившись слепому инстинкту, я действую наугад: приметив серый порошок, аккуратной горкой лежащий на столешнице, я сметаю его в ладонь и решительно высыпаю в стеклянную посудину.       Тем временем из пузырька выливается несколько капель. Оседая на полу, они тут же обращаются огненными искрами. Вспыхнувшие угольки разгораются, будто поддразнивая...       - Да пропади оно все пропадом! - вырывается из меня. Так... надо затушить их, пока мы с Душителем не выгорели к Мерлину. Одна из искр, подскочив в воздух, касается волшебной палочки и поджигает ее. Вот ведь проклятье!..       Значит, будем действовать по-другому. Я слышал, будто слабый огонь можно затоптать... Прекрасно! Переступать на искрящиеся угольки, которые - вот проклятый Салазар! - разгораются все сильнее. Теперь я разозлен по-настоящему: содрав с себя дорожную мантию, насквозь промокшую от капель, я, недолго думая, швыряю ее прямо в разгорающийся костер.       Как ни странно, это срабатывает: искры затухают, с жалостью выбрасывая последний дымок. Отлично, огонь потушен. Вернемся к зелью. Итак, что там Слизнорт бормотал о них?       Тщательно перемешать содержимое... Теперь, пожалуй, самое страшное: приблизиться к черному телу и скормить полученную жижу. Поэтому я, превозмогая сильнейшее отвращение - ко всем зельям, ползучим гадам и к Душителю в частности - в два прыжка пересекаю комнатку. Черная змеища выглядит едва ли не умирающей - бьется в конвульсиях как сумасшедшая. Железная ложка касается ее маленькой головы; дождавшись, когда она приоткроет отвратительную пасть, я выливаю содержимое внутрь. Змеюга бешено мотает головой: еще немного - и она завопит.       - Куда ты? - Слова сыплются из моего рта как металлические горошинки, ударяясь о каменные преграды. - Я, конечно, не мастер в зельях... - Черная тварь, извиваясь всем телом, продолжает биться в припадке, не обращая внимания на мои оправдания. - Не знаю... Мог и напутать чего...       Змея, в последний раз вильнув хвостом, сворачивается в клубок и замирает. Вот мерзкий Душитель: я столько стараний вложил в свое путешествие на край света, даже сумел приготовить чертово зелье, а он умирать собрался!       Потеряв всякое терпение, я хватаю его за шею свободной рукой и трясу изо всех сил, приговаривая:       - Не смей, слизериново отродье! Слышишь? Живо просыпайся, чтоб тебя!       Крохотный пузырек я по-прежнему удерживаю в правой руке, каким-то чудом ухитрившись ни разлить ни капли. Почувствовав неожиданное тепло от него, я разжимаю руку. Горячее стекло выскальзывает, сосуд падает на пол. Жидкость, что находилась внутри, почуяла свободу: теперь она разливается, заполняя собой выступы на каменном полу. От испуга опускается и рука, держащая черное тело змеи - та выскальзывает на каменный пол.       Очередная беда не заставляет ждать. Синеватая река, образованная неизвестным мне содержимым, вмиг загорается. На поверхности колышутся, слегка покачиваясь, задорные язычки пламени; они, разрастаясь, окружают меня плотным кольцом. Не желая отпускать пленника, алый огонь поднимается до потолка, отрезав мне все пути к отступлению. Коснувшись верхушки каменного склепа, пламя рассыпается на сотни огненных искр; те опускаются на мою мантию, поджигая ее. Едва успев вытащить волшебную палочку, я замечаю, что на ее кончике загорелось пламя.       - Дохлый нюхлер!       - То-то я заметил, что здесь пахнет псиной, - еле слышно отзывается Снейп, неподвижно лежавший на полу: оказалось, за время моего сражения он успел вернуть себе прежний облик.       - Палочка, раздери ее Годрик! Как потушить ее?       - Агуаменти, - хрипит Душитель: изо рта тонкой струйкой течет кровь. В тот же миг из кармана его мантии (по-видимому, там лежала его палочка) вырываются брызги; те, распадаясь на капли, устремляются за бушующими в неистовом танце искрами. Крохотные частицы, не успев разрастись, тонут в водяных каплях; та же участь поджидает и более крупные огненные язычки. Глядя на поверженное пламя, я горделиво помахиваю своим оружием.       - Бестолочь... - выдавливает из себя Снейп, запрокинув голову и оседая на затопленный пол.       - А ну не сметь! - выкрикиваю я, грозно приставив палочку к его горлу. Если он распрощается со своей душонкой прямо здесь, меня ждет череда малоприятных событий: укус разозленного Рема, тяжелый учебник, метко запущенный Лили в мою несчастную голову... Может быть, даже Джей выскажет свою неприязнь и в знак сильнейшего протеста затопчет меня копытами. А уж старикан Аберфорт, хозяин "Кабаньей головы", где когда-то трудился Душитель, и вовсе не станет церемониться - просто бросит меня в подвал на съедение крысам.       - Экстракт... бадьяна... Там, на подоконнике...       Я придвигаю к нему крошечный флакончик, в котором еще осталось немного содержимого; тот осушает его одним глотком.       Пара капель чудодейственного состава оказывают на Душителя поистине волшебное действие: он, прекратив выплевывать кровь, с любопытством озирается по сторонам.       - Сделай одолжение, Бродяга, - рычит Снейп, прижав пальцы к вискам, - прекрати скакать по сторонам, как подстреленный кентавр!       - Я вижу, мигрень не оказала влияния на твой характер. Ни тебе благодарности за чудесное спасение, ни счастливого взгляда от встречи с другом...       - С другом? - Ехидно переспрашивает Снейп, тем самым доказывая, что к нему вернулось прежнее самообладание. - Будь добр, напомни, когда именно мы стали приятелями.       - Не ожидал, что у тебя такая короткая память, Душитель, - я насмешливо покачиваю головой, отчего тот закатывает глаза. - Ой, извини, забылся.       - Кто бы говорил про короткую память... И, кстати: я не просил о спасении, - парирует Северус, осторожно подходя к стене. - В ближайшее время меня, как опасного преступника, переведут в Азкабан, и Министерство сможет свободно вздохнуть. Так что советую тебе возвращаться туда, откуда пришел.       - Неужто у тебя нет ни малейшего желания жить?       - Представь себе. Есть еще одна причина, - добавляет Снейп, выразительно окинув взглядом темные камни, отделяющие нас от внешнего мира. - Тут неподалеку ходит дементор... Поэтому еще раз скажу: убирайся, пока не поздно!       Вот почему вокруг ощущается ураган самых неприятных чувств: от печали до страха, от раздражения до ненависти... Но я не привык отступать даже перед чертовым исчадием ада.       - Всего-то один жалкий дементор? Нет вопросов, сейчас мы его одолеем.       - Хорошая шутка, Блэк; если бы я был в лучшем расположении духа, мог бы и посмеяться.       - Я не шучу. Возьми свою палочку... Ты ведь в курсе, как вызывать Патронуса?       - Да, к сожалению. Уймись, Бродяга: чтобы отогнать этого монстра, нужны воспоминания о добре... Последних я начисто лишен.       Руки сжимают волшебную палочку так сильно, что слышится хруст дерева. Что за тип!       - Северус Снейп, ты... последний эгоист! А дружба с Мародерами? Хорошо, меня можешь смело исключить из квартета... А как же все остальные? Лунатик, Хвост... Да и в Сохатом можно найти что-нибудь положительное. Если постараться. Чего только стоило создание Карты Мародеров!       - Это ваше изобретение, - отрицательно машет рукой Душитель.       - Но ты, на минуточку, здорово помог Рему! А путешествие в "Ферзь"? Если хочешь, то и чертовы крестражи мы уничтожили исключительно с твоей помощью.       - И дуэль с Регулусом? - вопросительно глядит на меня Снейп.       - Целиком и полностью твоя заслуга. Кстати, Рег передавал тебе привет. И благодарность за Софи: похоже, у них дело вовсю идет к свадьбе. Так что, Душитель, не будь идиотом и выбирайся на волю!       - Я сделал все, что мог - разве что ушел, не попрощавшись, поскольку не видел в этом особой нужды. - Плюнув на чертово воспитание в семье паршивых аристократов, я хватаю его за шкирку:       - Между прочим, я из-за тебя нарушил закон - трансгрессировал прямо во время экзамена!       - Это дорогого стоит, - откликается тот с понуро опущенной головой.       - И еще... чуть пальца не лишился, чтобы добраться сюда! И сломал вторую палочку, - перед его носом оказываются обломки моего оружия, - кстати, стоившую немалых денег!       - По поводу своей палочки советую обратиться к Олливандеру: сам я никогда не занимался подобным ремеслом, - отвечает Снейп с занудством истинного кабинетного ученого, - восстановление палочки может привести к необратимым последствиям...       - Дурачина, - теперь мой голос звучит не угрожающе, а, скорее, просительно, - ты серьезно решил, что мы оставим тебя в покое? В конце концов, - слова, крутящиеся в голове, ударяет в черепную коробку с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, - ты нам... нужен. И не только нам: уверен, что Мэгги и Лили с радостью ждут твоего возвращения!       - Мэгги, - отзывается Снейп, - Лили и Эйлин... Ради них я готов был отдать жизнь...       - Чего ты там бормочешь? Живо доставай палочку и швырни ее в лоб дементору! - Я указываю наверх: там, прямо над нашими головами, витает мрачное пятно, заслонившее тусклые солнечные лучи - единственный источник света в этом склепе. - Вот он, стоит и пялится на нас...       Раньше я никогда не видел дементоров - исключение составляли разве что картинки из школьных учебников. Но это живое (или же - мертвое?) создание, представшее неожиданно, воплощает собой самый настоящий ужас. Черный балахон, нависающий на том месте, где должна быть голова; раскидистые ветви вместо рук, стремящиеся охватить все свободное пространство... Но главное - страх, пустой, необъяснимый... но всеобъемлющий, будто рвущий тело и душу в клочья. Да, теперь я начинаю понимать Душителя: редкий храбрец бы смог просидеть бок о бок с этим красавчиком и сохранить хотя бы малую толику светлых чувств!       - Лили, Мэгги, Эйлин, - шепчет Снейп, смело направляя палочку прямо на монстра. - Лили...       И тут происходит настоящее чудо - даже мне, с малых лет привыкшему к волшебству, не приходит на ум иного сравнения. Из его палочки вылетает серебристый луч, в мгновение ока обратившись в телесного Патронуса - змею, что преследует напуганного дементора. Хищница, раскрыв пасть, набрасывается на чудовище - последнее же, испуганно закрываясь рукавом балахона, постепенно растворяется в пустоте.       - Ну вот, Снейп, - устало обращаюсь я к нему, - я пришел, чтобы вытащить тебя из этой дыры. А в итоге ты спас меня: покалеченный мизинец не в счет.       Внезапно сильная усталость разливается по телу. Что происходит? Мне знакомо это чувство: кажется, нечто подобное было, когда Душитель уничтожил крестраж в кольце. Я перевожу взгляд и внимательно осматриваю бывшего однокурсника. Воротник его бессменной рубашки с жабо - Мерлин бы ее побрал! - оттянут так, словно он поправлял цепочку с медальоном на шее. Но где же сам оберег? И тут я начинаю понимать: еще один крестраж. Оказывается, он все это время был на шее у Снейпа! Сейчас же он разрушен: останки медальона разбросаны прямо у нас под ногами.       - Эй, Душитель! Если ты знал об этом крестраже, почему же молчал? Подумать только, в какой опасности я находился!       Он не отвечает: лишь смотрит куда-то в стену, словно видит сквозь нее то, что недоступно простым смертным.       В конце концов Душитель, закончив свои размышления, страдальчески закатывает глаза:       - Прекрасно, что некоторые вещи с начала мироздания остаются неизменными: день сменяется ночью, едва всходит луна, океаны по-прежнему заполнены соленой водой, вулканы продолжают извергать лаву, а ты, Бродяга, никогда не утратишь своего поистине нездорового чувства юмора и патологического эгоизма.       - Рад стараться, дорогой друг. - Я полушутливо делаю книксен, отведя ногу назад, присев и слегка наклонив голову.       - И этот тип еще учил меня светскому этикету. - Он вздыхает, опустив глаза в пол. - Даже я, имея весьма отдаленные представления о высшем обществе, наслышан: в реверансе приседают исключительно дамы.       - Действительно, ваши познания, сэр Снейп, поражают меня до глубины души.       При этих словах происходит что-то невероятное: Душитель... улыбается? Не веря глазам своим, я прищуриваюсь и моргаю несколько раз. Этого просто не может быть: гораздо проще увидеть нос Волан-де-Морта, чем улыбку Душителя! И тем не менее он действительно улыбается, и похоже, совершенно искренне.       - Заключение изменило твой характер... Северус, - я слегка запнулся, произнеся его имя, - если ты способен улыбаться, тебя нельзя считать пропащим.       Он не остается в долгу:       - Полагаю, и ты, Блэк, не безнадежен - если еще умеешь видеть положительные качества в людях.       - Они остались и в тебе - раз ты смог вызвать телесного Патронуса.       - Я не смог бы этого сделать без посторонних, - от удивления я едва не подавился: сегодня настал парад планет? Снейп благодарит меня за помощь? - Потомок Блэков, что помог выпустить на волю источник светлых воспоминаний... - Задумчиво проговаривает Снейп, вновь уставившись в стену. - Тьма, породившая свет...       - А теперь нам надо возвращаться. Скажем... как насчет парной трансгрессии? У меня есть в этом небольшой опыт, - пострадавшая рука внезапно начинает ныть, словно напоминая о неудачном перемещении. - Вот только остается гадать, что по окончании путешествия пострадает больше, - дурачась, я отвлекаю его, чтобы не слышать невнятного бормотания, - ты сам или твое уязвленное самолюбие?..       - Сириус Блэк, - звучит в ответ его хриплый голос. Я, заметив, что он впервые назвал меня по имени, прилагаю все усилия, чтобы улыбка, предательски растягивающая губы, задержалась в уголках рта. - Какой же ты идиот...