Это был вопрос времени

Едва проснувшись, Хартли быстро собрал немногочисленные пожитки, и, оставив всё ещё спящего Ника, ушёл. Он был готов впервые в жизни благословить алкоголь за отсутствие допроса от любопытного, но страдающего похмельем Дюваля. При всём желании Хартли бы не смог говорить о произошедшем. У Рэтэуэя были планы на эти праздники. Особенные планы. Они с Себастьяном так мало виделись в последнее время, и Хартли собирался взять отпуск. Он чувствовал себя виноватым за то, что много работал. Ему нравилась его работа — в ней он был лучшим. Из-за врождённой одарённости, гибкого аналитического ума и глубоких познаний из различных областей науки его коллеги были готовы терпеть и заносчивость, и самодовольство, которые никуда с годами не делись. Он становился очень требовательным человеком, когда дело касалось науки. Однажды он довёл старшего инженера до нервного срыва своими придирками, зато добился необходимого результата. Благодаря работе он не упал на дно. Выброшенный из жизни родителей и своего кумира Хартли трудился на грани возможных сил, чтобы убедить других и себя в собственной важности. Благодаря работе он мог обеспечивать себя и ни в чём не нуждаться. Рэтэуэй выписался из номера, отдал свой ключ на ресепшен, а теперь ждал такси у входа, пытаясь хоть как-то упорядочить творящийся в голове хаос. — Хартли, привет. Из-за его спины послышался бодрый мягкий голос (сочувствующий до скрежета зубов, до слёз в уголках глаз и жгучего желания сломать что-нибудь, голос), который мог принадлежать лишь одному человеку. — Куда-то уходишь, Аллен? — вежливо спросил Рэтэуэй, не желая показывать, что скучал по оптимистичному пареньку из старой жизни. Барри ответил ему мягкой улыбкой, отрицательно качая головой. — Слышал о твоей работе, — многозначительно произнёс шатен, открыто показывая желание продолжить разговор, — тебе столько раз приходило предложение из Стар Лабс, но ты всегда отказывался. — Я не мог, — немногословно отозвался Рэтэуэй. — Не хотел возвращаться в Централ-Сити? — осторожно предположил Аллен. — Ты же знаешь, я бы всё равно не сработался с тем гиканутым фанатом ньюскула Доктора Кто, да и насколько я знаю, дела у них сейчас идут не очень, — с долей заметно фальшивого пренебрежения произнёс Хартли, — к тому же, мне нравится моя жизнь. Я занимаюсь любимым делом, не завишу от отца, живу в столице, — не отвечая напрямую на вопрос, сурово проговорил он. Уголки губ шатена одобрительно поднялись. — Я так и не попрощался с тобой. Тогда, — переводя тему, покачал головой Барри, — не сказал «прости». — Сказал. Много раз. В своих письмах — Ты их читал? Взгляд Хартли ответил Барри на все невысказанные вопросы без слов, — у тебя всё в порядке? Ты же приезжал с парнем, — снова меняя тему, спросил Аллен. — Не думаю, что нам стоит обсуждать мою личную жизнь, — мрачно отозвался Хартли, холодно посмотрев на Барри. Криминалист понял, что Себастьян — запретная тема. — Всё будет хорошо, — шатен осторожно коснулся предплечья Рэтэуэя, слегка сжимая его, — знаешь, Хантер… — Прекрати, — ледяным тоном прервал его Хартли. Ревность к Кларингтону сводит его с ума — одно упоминание, — и он взрывается. — Не успокаивай меня. В этой игре участвуют двое, Аллен. Это, конечно, ваше дело, но твой парень танцевал с моим у всех на глазах, едва ты ушёл. Я не хочу больше быть с этим связанным. Барри молча стоял, лишь уголки его губ едва заметно дрожали. Хартли больше не мог найти в себе доброту и сострадание. Он потерял своё сердце, возможно, оставил в том номере. — Прости, Аллен. Мне пора, — произнёс брюнет, открывая дверь только что подъехавшей машины. Шатен вгляделся в лицо Рэтэуэя и прошептал: будь счастлив, Хартли. Уолли передавал тебе привет. Провожая машину с Хартли взглядом, Барри подумал: «колючий, язвительный и придирчивый подросток, защищающийся от каждого человека стеной сарказма и дурного характера, теперь взрослый мужчина, защищающий кого-то другого». Раздражённость потихоньку сошла на нет. Закрыв глаза, Хартли прислушался к громко стучащему сердцу. Оставить ключи у Себастьяна было хорошей идеей — он бы точно не сел за руль на нервах. Тем более, что так он мог спокойно подумать. — Куда едем? — прервал его мысли вопрос водителя. — На вокзал, — лаконично ответил Рэтэуэй, возвращая контроль над голосом. Такси медленно выехало с парковки. Пробегавшие мимо пейзажи совершенно не привлекали Хартли. Он был погружён в себя. В его блуждающем взгляде не было излишнего любопытства или даже интереса. Глаза лишь касались предметов, не останавливаясь на них, не изучая. Наглухо застёгнутый воротник рубашки будто душил его. Хартли расстегнул верхнюю пуговицу. Стало немного легче. У Хартли довольно давно не было возможности побыть наедине с собой и встретиться со своими опасениями. Он неосмотрительно держал их подальше от разума и сердца, а теперь они стояли перед ним в ряд, обретшие плоть и имена. Подростком Хартли часто испытывал страх. Он боялся, что ему не хватит мозгов реализовать все те планы, что складировались в его голове. Разуверится в своём уме значило разуверится в себе. Ум был единственной вещью, что принадлежала ему и была результатом его трудов. Ему было не с кем поделиться этими страхами, тем более, что он вообще не должен был их чувствовать. Однако, близость к Себастьяну освобождала его от этих страхов. Освобождала от самого себя. Смотря в окно, Рэтэуэй подумал о том, что время постоянно кажется ему неподходящим. Он встретил Барри в неудачный момент — тогда он не мог оценить всех качеств Аллена. Да и чего греха таить, Себастьяна он тоже встретил в неудачное время – когда все желания Смайта сводились к попытке забыть Кларингтона (чёрт!). Он в неудачный момент открылся родителям, хотя наверное для такого не существует удачного момента. В неудачный момент он решил объясниться с профессором. И сколько таких моментов он испытал на работе за все эти годы. Рэтэуэй до сих разочарованно смотрит на папки с чертежами, осторожно касаясь правой ушной раковины. Затем Хартли вспомнил своё соло на региональных. Он пел «Отлучён от рая». Рэтэуэй не сомневался, что эта песня была в плейлисте у Барри. Но при этом она отлично вторила тем чувствам, что он сам испытывал при виде Себастьяна. «… с тобой я чувствую отлучённым от рая Так долго, так долго». И дело было не в сексе. Дело было в самом Смайте. В его дурацкой словно приклеенной ухмылке, в вечном желании поспорить и в его нездоровой любви к алкоголю. Хартли тряхнул головой — он опять думает о Себастьяне. Он много думает о Себастьяне. Рэтэуэй снова вернулся мыслями к Аллену. В отличие от Смайта, (один раз вспомнить своего бойфренда не считается) он даже не рассматривал вариант возвращения к своей школьной влюблённости. Они с Алленом были неопытными, неготовыми к чему-то важному и особенному, когда познакомились. Они искали в друг друге что-то большее, о чём читали в книжках. Опущенный взгляд, дрожь пальцев, очаровательное смущение на щеках. Любой человек за тридцать сказал бы, что переживал это. Только это не было историей любви. Это было историей взросления. И может быть, они заполучили бы друг друга и сбегали бы с физики, чтобы подержаться за руки. Но ненадолго. Хартли был уверен, что и без помощи отца всё бы испортил. Вспоминая Аллена-подростка, его мягкий голос и зелёные с прожилками глаза, (стоило признать, что несмотря на все старания Хартли, зеленоглазые упрямцы всегда были его слабостью) Рэтэуэй вспомнил и себя шестандцатилетнего. Нелюдимого злорадствующего молчуна. И сейчас он мог бы быть с Барри мягче, отшутиться, но всё звучало бы так неловко после стольких лет. Поэтому он просто хмурился. Как обычно. Но это не мешало ему отлично понимать Рэтэуэя. Барри был прав — он не хотел возвращаться в Централ-Сити. Даже ради работы с Харрисоном Уэллсом. Возможно лишь на день, и то, чтобы увидеться с Уолли. И почему он не удивлён, что они с Барри знают друг друга? Уолли был сообразительным, но совершенно непутёвым парнем. Получив стипендию в частной школе Хартли, он не слишком-то старался воспользоваться выпавшим шансом. Уэст даже высмеивал Рэтэуэя за его старательность: «при таких-то деньгах!». Однако, он не был ни хулиганом, ни задирой и никогда не старался по-настоящему задеть брюнета. Им обоим не нравилось в том месте, они чувствовали себя лишними, и это их роднило. Иногда парни пропадали на пустых трибунах школьного стадиона, обсуждая науку. Они никогда не были по-прежнему близки, Уолли обожал фаст-фуд, буддизм, Radiohead и болтать об этом, но их общение позволило не сойти с ума. После перевода Хартли в Далтон они поздравляли друг друга на Фейсбуке с какими-то праздниками. Отвлечённые размышления помогли. Хартли ощутил, что вечное чувство падения наконец отпустило его. Исчез и вечно преследовавший его треск. Конечно, он предпочёл бы быть там, где сейчас Себастьян, пойти за ним словно заворожённый ребёнок. Но в этот же момент он почувствовал в себе силы сопротивляться этому желанию. Он уже проходил это. Не всё в мире сходилось на Смайте. Рэтэуэй вновь достал из глубин своей души гордость, отряхнул её и набросил словно плащ. С этими мыслями Хартли вновь застегнул воротник. Во внутреннем кармане пальто лежали билеты в Лос-Анджелес. Брюнет вгляделся в чёрные печатные строчки, прислушался к ровному сердцебиению и обратился к водителю: — Простите. Можете отвезти меня в аэропорт? Я доплачу. Поцелуи были такими волнующими, пускающими разряды прямо под плотный форменный блейзер. Прикосновения были горячее расплавленного воска, когда всё же находили обнажённый кусочек кожи. Себастьяну казалось, что в тот день все звёзды и планеты встали в ряд. Чем прощание не повод дать Хартли то, о чём тот мечтал? Дело же определённо только в этом. Смайт подвёл парня к письменному столу, заставляя сесть на него. Хартли послушно встал на цыпочки и слегка подпрыгнул. Письменные принадлежности упали вниз. Бумаги разлетелись. Себастьян вновь добрался до голой шеи Рэтэуэя. Лёгкий укус под воротником, вызывающий тихий стон и мурашки, сменился очередным долгим и страстным поцелуем. — Я не могу, — брюнет с трудом оторвался от Себастьяна, посмотрев на него расфокусированным взглядом из-под съехавших очков, — прости. Мне нельзя больше задерживаться. Хартли спрыгнул с крышки учебного стола, стараясь отдышаться. — Ты же понимаешь, что отказы меня только возбуждают? — вновь прижал его к мебели Себастьян. — Я серьёзно, — отстранил его Рэтэуэй, поправляя форму, — отец ждёт меня внизу. — То есть, он может потерять терпение, подняться сюда и застукать нас? — Смайт запустил длинные пальцы в чёрные волосы Хартли и слегка притянул его голову к своей. Парень быстро взглянул на дверь. — Успокойся. Ничего он не сделает, — беспечно проговорил Себастьян, опуская ладонь на затылок, снова втягивая Хартли в поцелуй. Короткие волосы щекотали кончики пальцев. — Я не хочу этого, — облизнув губы, проговорил брюнет. Он взял в руки старомодный чемодан, стоявший у двери. Себастьян разочарованно выдохнул. — Не хочешь? — недоумённо поинтересовался он, поправляя и так идеально уложенные волосы. — Это был бы отличный способ сказать «прощай», — с невинным видом бросил Смайт, опираясь на стену. — Я не строю иллюзий и тебе не советую, — беря второй чемодан, произнёс Рэтэуэй. Ему не нравился этот разговор. Он смотрел прямо в зелёные насмешливые глаза Себастьяна и не мог даже злиться на него. — Зануда. Зато будет что вспомнить, — скрестив руки на груди, поспорил Себастьян, – это было бы пикантно. Хартли поджал губы. — Мне правда жаль, — он подошёл к двери и замер, — надеюсь, ты когда-нибудь приедешь и забудешь своего… Хантера. Себастьян закатил глаза. — Зачем тебе вообще уезжать? Почему бы тебе не доучиться в Далтоне? — спросил он, не желая снова думать о Кларингтоне. Особенно в тот момент. — Отец считает, что мне так будет лучше, — сглотнув, произнёс Рэтэуэй. Он сам не верил, что говорил это. — Он так разозлился из-за хора? — предположил Смайт. Хартли не упомянул причину своего неожиданного перевода. — Не без этого, — уклончиво ответил брюнет, сильнее сжимая ручки чемоданов. — Но твоё соло обеспечило нам победу на региональных, — протестующе проговорил Себастьян, будто так он мог так задержать его в Далтоне. — Его это мало интересует, — отмахнулся Рэтэуэй. Это прощание давалось ему труднее, чем он себе представлял. — И из-за этого он гонит тебя… а куда? — недоверчиво вскинул брови Смайт. Его отец бы себе такого не позволил, вернее он бы не позволил отцу такого. — В Питтсбург. Очередная частная школа. Хартли оглянулся на разбросанные у стола вещи. — А что же сразу не на Аляску? — продолжая наседать, съязвил Смайт. — Он узнал о том, что среди учеников этой академии есть геи, — сдался Хартли. Его голос непривычно дрожал. Себастьян прежде не слышал его таким. В любой ситуации Хартли контролировал собственный голос: холодный тенор, чёткая речь, уверенный и спокойный тон. — Ты не сказал ему?! — слишком громко спросил шатен. Хартли сжал челюсти, опуская взгляд. Смайт же выдохнул, видя напряжение собеседника, и успокаивающе положил ладонь на его побелевшую руку. — Мне правда пора, Смайт, — совладав с голосом, всё же произнёс Рэтэуэй. Мягкое касание тёплых рук вернуло его в норму. — Давай, я тебя хотя бы провожу. Замкну круг, так сказать, — с напускным ободрением проговорил Себастьян. Жалость точно не было тем чувством, которое он был готов показать, а Рэтэуэй был готов принять. — Спасибо, — тихо сказал Хартли, на секунду утыкаясь в его плечо своим лбом. Смайт задержал вторую руку в воздухе, не решаясь обнять его. Хартли снова отрывался от него. — Пойдём. Коридоры Далтона были непривычно пусты. Даже из-за закрытых дверей не доносились никакие, даже самые неприличные, звуки. Рэтэуэй старался не смотреть по сторонам — он понимал, что видит эти стены, двери, полы и потолки в последний раз. По этой же причине он не смотрел на Себастьяна, идущего по правую руку. Напряжённое молчание невысказанных слов едва ли заглушалось разносящимся стуком шагов по паркету. Они остановились у дверей школы. За стеклом мистер Рэтэуэй в нетерпении барабанил пальцами по рулю. — Дальше я сам, — глухим голосом произнёс Хартли. — Пиши, ладно? — Себастьян быстро похлопал брюнета по плечу со свойственной ему напускной беспечностью. Рэтэуэй сдержанно покачал головой. — Смайт, мы не друзья. Я влюблён в тебя, и ты это знаешь. А теперь я уезжаю. Прощай, — ответил ему Хартли, переступая порог академии и навсегда покидая её. Хартли гордо держал голову, смотря через стёкла очков на отца твёрдым взглядом. Равнодушное приветствие и вязкая тишина — Себастьян сам сталкивался с таким отношением, когда всё же приезжал к отцу, однако смотреть на это со стороны было более неловко. Брюнет присел на переднее пассажирское сидение. Чёрная машина медленно отъезжала от ворот Далтона, как тот лимузин в старой песне. Их взгляды на секунду пересеклись, но Хартли быстро отвёл свой. Себастьян прикусил губу, жалея, что они так нормально и не попрощались.