Это был вопрос времени

Себастьян вернулся в пустой номер. Заполненный естественным мягким светом он казался совершенно незнакомым. Присев на край скрипучего кожаного дивана, мужчина оглянулся на свою жизнь. Где-то вдали лежали Далтон и Огайо. Так далеко, что они размывались и теряли свою важность. А ведь там ему было хорошо, там были друзья. Когда-то там лежала вся его жизнь. С радостью и разочарованиями. Там каждый новый день был новым началом. Но в этот декабрьский день, в Нью-Йорке он тоже мог начать всё сначала, придумывая себе новую мечту. Он ещё хорошо помнит того пылкого подростка, каким он когда-то был. Он же ещё достаточно молод, чтобы изменить всё, если захочет. У него есть всё для этого, но есть ли желание? Однажды он уже решился всё изменить. После выпускного (на который Смайт демонстративно пришёл в одиночестве), не прождав и недели, Себастьян снова вернулся в поезд, направляющийся прямиком до Кларингтауна. Он отправился за Хантером, поступившим в военную академию, в Нью-Йорк. В настырности и самоуверенности Смайту точно не откажешь. Он попытался поступить на журналистский, как мама когда-то, и даже поступил, однако не продержался в колледже и года. Неудачи в личной жизни, а именно полное игнорирование со стороны Кларингтона, не давали сосредоточиться на учёбе. После Себастьян отправился на поиски развлечений, в основном в штанах у малознакомых парней. Он знал, что секс — лучшее обезболивающее. Чистая разрядка без обязательств и желательно без имён была его выбором. Хороший секс ненадолго избавит от ненужных чувств, расслабив тело и мозг. Такой, чтобы в сплетении тел терялась личность, чтобы в смешении запахов терялась горечь, чтобы в единении стонов терялся плач. Такой, что оставляет ощущение краткосрочности жизни, сбитое дыхание и слипшиеся от пота волосы — ничего больше. Проторчав ещё год в Большом Яблоке, Смайт поехал по знакомым и друзьям. Почти полтора года он потратил на дешёвые бары в разных уголках страны, испытывая на прочность терпение родителей. Следующим пунктом его странствий стала Европа, где он старательно в течение почти двух лет избегал маму. Каждый день всё начиналось с начала: бессонные ночи, пропущенные звонки, запахнутые пыльные шторы, ненависть к дневному свету, гудение в голове и причитания, подозрительно похожие на проклятия. Казалось, что у этого не будет конца, ведь это не останавило ни чужие вопросы: «Всё в порядке? Выглядишь хреново», ни отчисление, ни таявшие деньги (когда деньги от отца заканчивались, вмешивалась мать, потом наоборот. И так по кругу), ни угрозы от отца о принудительном лечении. Но это стало таким надоедливым и навязчивым, что Себастьян вернулся в Штаты. Финиш это затянувшегося приключения неожиданно находился у Хартли. Внезапно появившись на пороге его небольшого многоквартирного дома на западе города, он уже не смог уйти. Он был лишь маленьким мальчиком, совершал ошибки, повторял, что выучил урок, и больше так не будет. И хотя он был уверен, что стал старше, он снова ошибся и причинил Хартли боль. Бежать было нельзя и Себастьян решил остаться в Нью-Йорке. Хотя бы ещё на выходные. Он подумал, что будет хорошей идеей присмотреться к месту паломничества всех участников «Новых Направлений». Может и ему стоило обосноваться в этом городе? Здесь у него было много знакомых, но идти к кому-то совершенно не хотелось. Даже выход на улицу не представлялся ему возможным. Рухнув на кровать, Смайт почувствовал, что его начинает заносить из крайности в крайность. Ему было нужно лишь успокоиться и передохнуть, чтобы снова не оказаться на обочине. Замешательство всегда заставляло его спешить. Себастьян сам не знал, сколько это продлится, и к чему это в итоге приведёт. Он лишь беспокойный трудный ребёнок. Может его путь лежит в Майями или в Вену? Пропущенный звонок с работы. Он напомнил Смайту о том, что у него в Вашингтоне осталась и другая часть жизни. Его карьера. Он оказался в пресс-службе на стажировке ещё на втором году обучения. Молодой, амбициозный парень с журналистской подготовкой, что не полезет за словом в карман, не был там в новинку. Но Себастьян показал, что он не просто очередной богатенький выпускник — он цепкий юноша с гибким умом, хорошо поставленной речью и наполеоновскими планами. Сойтись с коллективом было не просто, но он умел быть обаятельным и умел быть профессионалом. А ещё он отлично умел сочетать это. Себастьян даже подружился с молодым милым координатором по имени Энди и услышал похвалу из уст отца. Смайт-старший не надеялся, что сын добьётся всего полностью без его помощи, хотя и знал, что на меньшее настоящий Смайт не согласился бы. Себастьян вновь пришёл мыслями к Хартли. Стоило ли надеяться на прощение, если Себастьян сам подозревал, что этим всё и должно было закончиться. Хартли верил в него, был предан безо всяких старомодных клятв и разговоров о вечной любви. Смайт повторял себе, что он слишком молод, и что клочок бумаги, заверенный мэром, всё равно не заставит их оставаться верными друг другу. Но за этим показным равнодушием Себастьян не заметил, как складывал мечты у ног Хантера, пока Хартли держал его в своих объятиях. Их с Рэтэуэем связь, была достаточно сильной. Они через много прошли вместе. И Смайт не хотел быть один. Не сейчас. Но и вернуться к нему он не мог. Это было бы нечестно. Хартли не должен расплачиваться за Кларингтона. Он не был виноват в ошибках Себастьяна. Есть ли за чувством вины что-то большее? Этот вопрос был чрезвычайно важным для него. Рэтэуэй был из тех, кто всегда осторожен и просчитывает все пути отхода. Он боялся, что кто-то пойдёт слишком близко, вторгнется в его жизнь, но злился, когда этого не происходило. Проще презирать людей, чем дать им шанс. Коэффициент удачного исхода был слишком низок. Хартли не верил обещаниям, данным в пылу страсти, скрытой темнотой. Он был слишком умён для этого. Так его постель всегда была лишь для него. Это было безопасно. Все порывы оставались за пределами его личной спальни. Такому, как он, тяжело раскрываться, но он сделал это. Именно поэтому Себастьян больше не мог подвергнуть Хартли опасности. От спутанных мыслей в голове Себастьяна детали того странного сна всплывали словно давно забытые воспоминания. Они казались такими настоящими, складываясь в целые сцены.

***

Небольшая квартира в Нью-Йорке. Голые стены и минимум мебели, зато в западной части Квинса, поближе к Манхэттену. Повсюду на полу валяются пустые бутылки. Где-то даже разбитые, и осколки стекла лежат в липких лужах. От запаха алкоголя, смешанного со спёртым воздухом, кружится голова. Хотя, возможно, дело и в похмелье. Какой день подряд он уже пьёт? Он сбился со счёта в ожидании Хантера. Тот приходит сюда раз в месяц. По пьяни. Или со злости. Иногда по обеим причинам. Но парня нет уже тридцать четыре дня. И Себастьян как зависимый носит не снимая оставленную когда-то Хантером серую толстовку. Обычно Кларингтон, задерживаясь до утра, оставляет лишь горечь на губах от пьяных поцелуев и недопитый терпкий кофе. Когда Хантер всё же придёт, он обязательно устроит ему скандал. Выскажет всё ему прямо в симпатичное ухмыляющееся лицо. Спустя недолгое препирательство снова запустится их затёртый до дыр монолог, затем он снова ударит Кларингтона, а тот грубо сцепит его руки. После очередной порции оскорблений и алкоголя Хантер грубо заткнёт его рот поцелуем и действие перенесётся на диван. Этот сценарий выучен наизусть и сыгран уже тысячу раз. Он же истинный лицедей, способный играть на бис любимую пьесу в любом состоянии. Картинка сменяется другой. Высокотехнологичная лаборатория в пятидесяти оттенках серого. На фоне постоянно что-то гудит, а воздухе ощущается запах пластика и антисептиков. Рэтэуэй во всём чёрном словно большая чернильная клякса занимает угол комнаты. Аллен, облачённый в ярко-алый кожаный костюм (весьма развращённо), стоит поодаль. Хартли язвительно шутит, но Барри не смеётся. Барри лишь хмурится, пока Хартли отравлено улыбается. Они не знают друг друга, но ненавидят. Волосы Хартли кажутся чуть длиннее, а кожа – бледнее, – у неё не было того приятного оливкового оттенка. Голос слегка хрипит. Он часто морщится, недовольно поджимает губы, театрально кривится, фыркает и закатывает глаза. Словно это лишь один большой спектакль. Барри выглядит уставшим. На лбу уже наметились морщины. На дне посеревших глаз плещется горечь.

***

Себастьян крепко сжимает веки, отгоняя картинки, и все остатки сна тают в воздухе, рассеиваясь, как дым. Он не хотел бы, чтобы этот сон сбывался. На пустой улице спального района застыла тишина, Смайт не решался ни позвонить и зайти, ни развернуться и уйти. Себастьян хотел бы расслабленно улыбнуться, но он стоял под его окном в три часа ночи, узнав адрес от другого бывшего одноклассника спустя три года молчания. Протяжный звонок. Растрепанный Хартли в клетчатой фланелевой пижаме щурится от света в холле. — Смайт? Ты не сказал, что собираешься приехать, — не слишком удивлённо для ночного визита школьного друга проговорил Рэтэуэй. Он звучал сонно и явно не собирался включать режим вечно недовольного и саркастичного говнюка. — Я и сам не знал, — пожал плечами Смайт, бесхитростно улыбаясь. — Проходи, — впуская Себастьяна в небольшую квартиру, произнёс Хартли. Он уже и не мечтал, встретить Себастьяна, а уж тем более, он не мог даже представить, что тот сам придёт к его порогу с пустыми карманами и разбитым сердцем. Ему было постелено на узком диване в единственной комнате, а утром за завтраком Хартли прямолинейно спросил: — Почему я? — он сказал это тихо, но твёрдо и отчётливо, продолжая сосредоточено размешивать свой чай. — Мне нужно было где-то остановиться, — честно ответил Себастьян, забирая кружку. Воцарилась тишина, прерываемая лишь ударами металла о керамику. Смайт поднял взгляд на Хартли и добавил: я хочу забыть Хантера навсегда. — Столица? — неожиданно спросил шатен с интересом, переводя тему, пока Хартли молча пил свой чай. — Почему не Нью-Йорк? — А что там такого? Бродвей, бессонница и капризные толпы, а здесь много возможностей для меня. Себастьян вскинул бровь. — Я получаю вторую степень, подрабатываю младшим научным сотрудником в исследовательском центре при колледже. — Ух ты, — не очень-то восторженно произнёс Себастьян, осматривая обшарпанную тесную кухню, — я пока ищу себя. — Можешь поискать себя здесь, — едва заметно приподнимая уголки губ, сказал Хартли. Можно было подумать, что ему всё равно. — Спасибо, — проговорил Смайт, делая наконец глоток чёрного идеально подслащённого кофе. Себастьян остался, и Хартли заметил, как тот изменился за прошедшее время. В нём стало больше ядовитого сарказма и драматизма, а ещё наигранного и показного до самого нутра веселья, и Рэтэуэй не знал, что из этого хуже. Хартли понимал, что Себастьян не хочет ни говорить о Хантере, ни слушать нотации, что он просто молча отвернётся, и потому просто был рядом. Это далось им обоим нелегко. Брюнет, наверное, никогда не был так близок к совершению убийства (из лучших побуждений — избавить всех от страданий), но если было бы нужно — он прошёл бы сквозь всё это вновь. Он не собирался осуждать Себастьяна, а уж тем более бросать в него камень из-за безответной навязчивой любви. Можно было бы дать ему время в надежде на чудесное исцеление, но Хартли видел мир таким, какой он есть — Себастьян уже не мог спастись от самого себя. Однако, это не означало, что Рэтэуэй собирался просто сдаться. Он уже не мог просто так отпустить Смайта, дав ему исчезнуть. Они жили вместе почти две недели. Тогда же, наблюдая, как Хартли одевался в облегающие рубашки на мелких пуговицах и не менее облегающие джинсы, как тихо и методично он гасил свет, заменяя его мягким полумраком от ночников, как вставал среди ночи, стараясь не упустить возникшую в голове очередную гениальную идею, или как читал многотомный труд со сложно выговариваемым названием, Себастьян забывал о происходящем снаружи. Но Смайт не был бы собой, если бы не ранил Хартли пренебрежением, а себя — собственной злостью. Ему понравилась роль мученика, и он играл её каждый вечер, не реагируя на полные участия серые глаза. Потребовалось очень много терпения, чтобы Хантер убрался из их жизни. Как и дурные привычки Себастьяна, что он привёз с собой. Прошло несколько месяцев прежде, чем Себастьян решил попытать себя в политике и поступил в колледж, вполне разумно сделав ставку на собеседование и на свой длинный язык. Ему даже удалось перепрыгнуть один курс, совмещая учёбу со стажировкой. Хартли повысили. Или он сменил место работы? Себастьян не слишком вдавался в подробности профессиональной деятельности Рэтэуэя, но этих изменений хватило для того, чтобы не жить впроголодь. Смайт понятия не имел, сколько могут зарабатывать учёные, но всё равно удивлялся, что достаточно для сытой жизни двоих парней в столице. Себастьян проводил всё время на учёбе и неоплачиваемой стажировке, что не приносило дополнительных денег, а в отсутствии материальной помощи со стороны Рэтэуэя-старшего он уже не сомневался. Конечно, имелась поддержка со стороны отца Себастьяна, но она была крайне умеренной. На единственный за всё время вопрос Смайта, Хартли, поджав губы, ответил: — Если ты думаешь, что я ворую драгоценности, то нет. Я просто работаю. В какой-то момент стараниями заскучавшего Себастьяна квартирке Рэтэуэя грозило превращение в бордель или притон. Хартли слышал, чем они занимаются за тонкой перегородкой стены, прячась в такие моменты на кухне, и всячески старался заглушить эти навязчивые звуки. Стоны, скрипы, грохот — всё это сливалось в единый гам и действовало ему на нервы. Впервые за столько лет он хотел оглохнуть. Хартли сдерживал ревность, как мог, а получалось это плохо, и он срывался на работе, сохраняя дома маску холодного безразличия. Хартли провожал каждого гостя суровым испепеляющим взглядом, игнорируя при этом Смайта. Сначала шатена это устраивало, но потом такое отношение ему утомило. А затем забота Рэтэуэя начала прорастать в расположение.