Это был вопрос времени

— Харт? — удивлённым шёпотом проговорил Себастьян. Он не ожидал звонка от Рэтэуэя ближайшую вечность. — Я сегодня улетаю в Лос-Анджелес на праздники, — без приветствий и долгих подводок выдал Хартли. — Ты же ненавидишь Лос-Анджелес, — недоумённо произнёс Смайт, уставившись в свою дорожную сумку под кроватью. — Я не прошу тебя присоединиться, но аренда дома и билеты уже оплачены, — сухо ответил Хартли, не вдаваясь в подробности обмена билетов двадцать четвёртого декабря (но хотя бы страховка окупилась).  — Кстати, забыл сказать, вчера пришла открытка от твоего отца. — Не сомневался, — хмыкнул Себастьян, представляя эту поздравительную картонку с парой строчек на обратной стороне, — я позвоню ему и маме. Спасибо. — Не стоит. Я уже отправил им ответы и подарки, — Хартли сделал паузу и тихо добавил: как обычно. Если захочешь забрать вещи — квартира в твоём распоряжении, — Рэтэуэй проговорил это так же чертовски безэмоционально, как и Смайт-старший писал поздравления. Себастьян уже забыл, что Хартли может быть таким. — Хороших каникул, — только и смог ответить шатен. — И тебе, — Хартли отключился, а Себастьян всё ещё смотрел на серую сумку — подарок Рэтэуэя на прошлое Рождество. Закончив звонок, Хартли обессиленно откинулся на жесткую спинку сидения. Он чувствовал себя очень глупо, ощущая, как заготовленные слова прилипали к языку. Наверное, ещё слишком рано. Он не был готов. Зачем он вообще позвонил Себастьяну? А зачем едет в Лос-Анджелес? Ему же и правда там не нравится: слишком жарко, слишком людно, слишком пошло. Назло? Или потому что с этим городом слишком много связано? В той поездке даже не было ничего особенного, кроме сантиментов. Но он не мог просто так выбросить из головы их Лос-Анджелес. Раздражающий сосед, дурацкие венгерские кроссворды, вежливо-милые стюардессы, уверенный голос капитана. Смотря на огни аэропорта, Хартли на секунду захотелось развернуть самолёт. Но он тут же подавил это желание. С ним всё обязательно будет хорошо. Может быть, он осветлит волосы, похудеет или просто пережив этот день, он напьётся и повеселится как никогда прежде. Возможно, всё не сразу будет хорошо, но он не позволит всей этой ситуации сломить его. На трапе и эти мысли исчезли, уступая место усталости. Шесть часов пути и борьба с часовыми поясами вымотали Рэтэуэя. Хартли был уверен — Себастьяну бы понравились французские окна и близость домика к побережью. Хозяйка удивилась, заметив Хартли одного, ведь оплата была произведена за двоих. Она попыталась не слишком тактично что-то выведать, но прекратила, едва ощутила на себе прожигающий насквозь взгляд. Хартли скрылся в спальне. Помещение было залито декабрьским солнцем. Бледно-лимонные вспышки мигали перед глазами. Рэтэуэй зажмурился. Хартли решил для себя, что приезд в Лос-Анджелес позволит ему обдумать, что именно ему дало всё это время, и оно ли привело его сюда. Для размышлений он решил отправиться на небольшую прогулку. Хотя обычно он предпочитал проводить время в домике, выходя лишь после заката солнца. Этим он всегда раздражал Себастьяна, готового веселиться с полудня до полуночи. Рэтэуэй отмахнулся от хозяйки, поинтересовавшейся, о том, куда он так рано без защитного крема. Прогуливаясь по нагретым асфальтовым дорожкам, уворачиваясь от людей на роликах, Хартли пришёл в единственное хорошо знакомое ему место — крытое пляжное кафе. Очередное Рождество в любимом месте Себастьяна с видом, конечно же, на океан. Правда, Себастьяна в этот раз здесь нет, и Хартли заказывает очередную бутылку текилы, чтобы убрать тоску по крепким объятиям Смайта. Это поездка должна была быть не такой. Хартли внёс в неё продуманную спонтанность — у них был лишь минимальный набор одежды и туалетных принадлежностей (всё нужное будет куплено на месте). Но, главное, в ней должно было быть больше Себастьяна. Смайт положил бы голову ему на колени, пока они ехали бы в такси. Он бы смущающе флиртовал со стюардессой, пока они летели бы через полстраны. Он бы делал кучу снимков, что они так и не распечатали бы. Он бы заигрывал с ним, целовал бы его, пока они смотрели бы на океан из окна. Выпивка помогала слабо. Хартли с силой вжимает пальцы в собственные плечи, ведь Себастьян не касался их; вдыхает аромат своей одежды, ведь она пахла его гелем для душа; разговаривает сам с собой в язвительной манере, будто следом должен был прозвучать саркастичный ответ. Рэтэуэй ненавидел Лос-Анджелес, текилу и это кафе тоже. Там пахло нагретым деревом и цитрусовыми — это точно не было классическим запахом Рождества. Закусанные губы с горьким привкусом алкоголя начали ныть. Хартли не знал, как долго сможет здесь оставаться. Как долго он сможет терпеть свои обгоревшие плечи? Он ведь мечтал о снежном бело-красном Рождестве, которое видел в детстве; о тихом семейном Рождестве, которого у него не было, о ярком Рождестве, в котором дети поют, а огни сверкают. Сколько таких праздников он потерял, оставаясь с Себастьяном? А сколько потенциально счастливых мгновений? Слишком много, чтобы считать. Слишком мало, чтобы пренебрегать. Расплатившись он вернулся в домик и закрылся в спальне, продолжая сеанс самоистязания. Изнывая от жары, Хартли достал потёртый чёрный плеер и, надев наушники, поставил альбом Мэрайи Кэри. Он упал на кровать и, рассматривая обычный однотонно-белый потолок, повторял «Скучаю по тебе (сильнее всего в Рождество)». Улыбающийся, игривый и задорный Себастьян был создан для этого солнечного места, а он такой меланхоличный, язвительный и мрачный, словно чёрная дыра затягивал в себя всё радостное. Хартли остановил песню и нашёл другую, более подходящую. Заиграла тихая «Река», и с ней уходил очередной год, словно другая жизнь… «Скоро Рождество. Повсюду спиливают елки, Ставят фигурки северных оленей И распевают праздничные песни о мире и радости. O, как бы я хотел, чтобы у меня была река, По которой я смог бы скользить вдаль… Но здесь не бывает снега, Деревья остаются зелеными. Я заработаю много денег И тогда покину это сумасшедшее место. О, как бы я хотел, чтобы у меня была река, По которой я смог бы скользить вдаль…» С перебором клавиш в голове звучал лишь один вопрос: правильный ли он сделал выбор в то Рождество? Они уехали в Калифорнию никого не предупредив, зная, что никто не станет их искать раньше января. Хартли думал, что так даже лучше — Себастьян сможет развеяться и выбросить из головы все глупости. Солнце, алкоголь и пальмы — отличные лекарства от любовной тоски. Но как на зло, их встретили бесперебойно стучащие в окно дожди. И хотя Хартли была по душе подобная погода, она совершенно не устраивала его в тот момент. В их отеле было полно народа и постоянно душно, а Себастьян всё время хмурился. Он даже не старался сделать вид, что осматривает местность. Его мысли были слишком далеко. Рэтэуэй уже пожалел о поездке, а ведь они только приехали. Взяв всё в свои руки, он разбирался с портье. Седой мужчина был достаточно сговорчивым. После всего одной фразы и трёх купюр Хартли повернулся к Смайту с ключом-картой. Они уже по какой-то привычке заселились в один номер. Было бы странно разъехаться по разным. Неестественно. Их встретил тесный старомодный лифт доставляющий до нужного этажа целую вечность. Каждый из них в этот момент думал о чём-то своём. Их мысли и взгляды, в отличие от коленей, не соприкасались. Хартли уставился в панель, Себастьян — в двери. В первый же вечер, даже не разобрав сумки, Себастьян пропал где-то в городе. «Когда ты вернешься?» — спрашивал вслух Хартли, смотря на вещи Смайта, и злился. Всего этого не существовало бы без Себастьяна, а его не было рядом. Зачем он поехал с ним, бросив всё? Он же не выносит местный климат. И чужое равнодушие он тоже не выносит. Поджимая тонкие губы, Хартли сделал глубокий вдох. Сейчас он просто одинокий парень. Хотел бы Хартли одной пусть и фальшивой улыбкой стереть этот сурово сжатый рот и эти грустные глаза. Почему он не может просто стать снова бесчувственным? Это же всё, что он знал до знакомства с королём Далтона. А в голову лезли другие вопросы, перекрикивая друг друга, будто заголовки желтушных газет. Чувствует ли Себастьян пустоту без него? Ведь Хартли чувствует и заполняет её, чем только может. Слышит ли Себастьян телефон, когда он звонит? Ведь он не выпускает свой из рук. Слышит ли Себастьян треск, в очередной раз разбивая ему сердце? Ведь этот звук сопровождает его повсюду. Интересен ли он ему вообще? Ведь он ощущает падение, когда Себастьян на него не смотрит. Неужели для него и Вашингтон такой же перевалочный пункт? Неужели для него и Хартли просто очередной прохожий? Рэтэуэй не знал ни одного ответа, и оттого считал себя жалким. Накинув капюшон чёрного дождевика, он отправился на их поиски. Время приближалось к двенадцати. Себастьян, как и ожидалось, нашёлся у барной стойки пляжного кафе с явно не первым стаканом алкоголя в руках. Бар почти опустел — в зале остался только он и бармен, — но юноша не спешил уходить. Где-то на дне его стакана виски плескалось отчаяние, смешанное с каплей злости и растаявшим льдом. Шатен осушил его одним порывистым глотком. Его бледная кожа отлично принимала загар и теперь золотистый налёт лежал на ключицах, скулах и других выступающих частях тела. Хартли не мог оторвать взгляд. Он подошёл к нему и молча сел рядом. До него тут же донёсся усталый вздох, резонирующий от стенок стакана. Смайт жестом сделал очередной заказ. Насквозь мокрый дождевик висел при входе. Волосы Рэтэуэя окончательно почернели от воды, а стёкла очков покрылись разводами. Себастьян удивлённо посмотрел на него, отрываясь от опустевшего бокала. Алкоголь разливался теплом по телу. Смайт сидел в расслабленной позе, его напряженные мышцы приятно размякли. Он хотел что-то спросить у Хартли, но пронзительно-холодные глаза сбили его. — Если захочешь меня видеть, я буду в баре, — едва слышно ответил на немой вопрос Хартли. Миллионы фраз, будто предгрозье, висели в воздухе. Осмотрев бар, брюнет, стараясь скрыть сквозившее во фразе пренебрежение, осведомился: как ты вообще нашёл это место? — Гугл-карты, — пожал плечами Себастьян. — Четыре звезды, между прочим. — Из десяти? — фыркнул Хартли, брезгливо проводя пальцем по стойке, которая к его удивлению, всё же не была липкой, — зачем ты взял меня с собой, если всё равно торчишь здесь в одиночестве? «У всего есть причина» — эта была единственная мысль, за которую он держался в призрачной надежде. — Я не хочу быть один. Себастьян никогда не врал Хартли, даже во благо. — Мои родители не хотят видеть меня дома, но твои…? — Я сам отказался приезжать. Мама не прилетит, а папа предпочтёт уехать куда-нибудь с моей новой потенциальной мачехой. Все довольны тем, что я не мешаю, — без привычного напускного равнодушия произнёс Смайт. Хартли посмотрел на дрожащие губы Себастьяна и подумал о собственном одиночестве. Никто бы не заметил его пропажи или даже смерти. Ни одногруппники, ни коллеги, ни тем более Осгуд и Рейчел (он не мог называть их родителями) — они слишком заняты разрушением жизней других. И всё потому, что такие заносчивые засранцы, как он, умирают одни, всеми забытые. Про друзей Хартли даже не стал спрашивать. — Выпьешь со мной? — спросил шатен, покрутив в руке пустой стакан. — Давай, — зачем-то согласился Хартли, хотя точно не планировал пить. — Знаешь, Хантер… — после продолжительной паузы начал Себастьян. — Я точно не хочу сегодня слушать о твоих бывших, — с едва заметной улыбкой проговорил Хартли и вновь начал потягивать прозрачный ледяной мохито. — Ты прав, — Себастьян повернулся к Хартли, — мы в лучшем месте в лучшее время в лучшей компании, — и пока Рэтэуэй смотрел на него, не отводя глаз, стёр с его щеки каплю. — Выпьем за это, — слегка дрожащим голосом произнёс Хартли. Они чокнулись. Из бокала Рэтэуэя выплеснулось немного напитка, а на губах Смайта наконец мелькнула улыбка. Хартли снова купился на это. Ему не нужно было, чтобы Себастьян менялся — он всё равно его не оставит. Пусть он просто улыбается. Он не зайдёт далеко — не разобьёт его сердце. Они пройдут вместе через хорошие времена и тяжелые минуты, только пусть вместе. Даже мрачный Себастьян, постоянно думающий о Хантере, лучше, чем его отсутствие. У него всегда была к Смайту невыразимая словами и необъяснимая логикой страсть, даже в те моменты, когда и самому Хартли казалось — он безразличен. Всё может получиться, ведь Себастьян достаточно бегал, а Хартли достаточно боялся. Их пути разошлись ещё в академии, планы полетели к чертям, а мечты просто не исполнились. Но Хартли знал, что ему было плевать имеет ли Себастьян хоть какое-то представление о его работе и интересно ему ли это вообще, ведь сейчас тот сидел рядом и говорил с ним. А вершиной самообмана была сопливая фраза — всё лучшее ещё впереди. Себастьян пьянел от алкоголя, а Хартли от искрящихся глаз цвета песка и моря. — Всем романтикам уготована одна участь: стать кем-то циничным, пьяным и скучным, — проговорил Себастьян, вырвав Хартли из размышлений. — Ты умрёшь от цирроза печени раньше, чем станешь скучным. — Я хочу встречать так каждое Рождество. С тобой. Вдали от всех.