Это был вопрос времени

Хантер пришёл на вокзал, как и планировал — за семнадцать минут до отправления поезда. Большие настенные часы подтвердили его расчёты. Предвкушая не совсем полезное для мышц и позвоночника долгое сидение в поезде, он хотел пройтись и слегка размяться. Одна из старых военных привычек. Уезжать от Барри, а уж тем более на обязательные сборы не хотелось совершенно, но это было отличной разрядкой, без которой он уже вряд ли мог обойтись. Особенно, после встречи с Себастьяном. В районе костяшек появился давно забытый зуд. Хантер, конечно, подозревал, что встреча не закончится ничем хорошим, и даже сомневался — брать ли Барри с собой, — но такого исхода он всё же не предвидел. Взгляд Смайта в клубе напомнил ему о тех временах, когда этот нахальный паренёк не давал ему прохода, всё сильнее распаляя глубоко спрятанные искры. И он снова поддался, полетел на этот огонь, как мотылёк. А ведь Баст даже не нравился ему. В привычном понимании. Себастьян просто раскрывал своей энергетикой и уверенностью те чувства, которые Хантер потенциально мог испытать. Их первая встреча была случайной вспышкой в ночи, той, что должна была раствориться в ночном воздухе, и Кларингтон уж точно не рассчитывал на продолжение, всё ещё считая себя твёрдо стоящим на земле натуралом. Жаль только, Себастьян совершенно не разделял его точку зрения, не отступая ни на шаг. Да и отрицать ту силу, что действовала на них, было невозможно. Хантер и не отрицал, просто он не мог её идентифицировать. Это точно не была любовь, благодаря Барри он может это утверждать с абсолютной уверенностью. Да и страстью это можно было назвать с натяжкой. Он никогда не хотел затащить Себастьяна в постель, несмотря на все попытки последнего. Может эту встречу идеальную в своих страсти, накале, недосказанности они оба и хотели повторить. Иначе он не мог объяснить, почему пригласил Смайта танцевать, стоило лишь Барри уйти, да ещё и на глазах у Хартли и остальных Соловьёв. Это было иррационально, но Себастьян — живое воплощение иррациональности. Это стало понятно при близком знакомстве ещё в Далтоне. Чем чаще они пересекались, тем явственнее виделось, что они приносят друг другу лишь неудачу. Когда они оказывались рядом, кто-то обязательно терял голову, устраивал сцены или что-то в этом духе, будто они ядовитая смесь газов. Два легко доводимых до точки кипения парня действовали, как керосин и зажигалка. Хантер использовал всю свою силу воли, чтобы держать этот пожар под контролем, но даже её не хватало, чтобы задуть с лёгкостью разгорающиеся искорки. Из этого огненного кольца был только один выход, и Кларингтон не постеснялся им воспользоваться. Несмотря на всю их историю, он жалел Себастьяна, который собственными руками рушил своё счастье ради смутных сиюминутных желаний. Всем, кроме самого парня, было видно, что у них с Хантером ничего не получится, что он гробит себя в барах, и что они с Хартли — хорошая пара. Себастьян просто не хотел это видеть, сопротивляясь очевидным вещам. Все, кто желал ему лучшего, чаще всего оказывались не у дел. «Мне не нужна ничья помощь» — вот, что обычно слышали неравнодушные, оказываясь по ту сторону двери. Сначала Кларингтон хотел провести черту «дружба» и держаться за ней, но потом он добровольно изгнал себя за дверь, предпочитая сделаться безразличным к проблемам неудавшегося друга. И всё почти удалось… Также Хантер сочувствовал Рэтэтуэю. Кларингтон мало знал наследника миллионной корпорации, но на его глазах происходило действие романтической комедии «Когда Хартли встретил Баста». Себастьян заигрывал с парнем, как кот с крысёнком, не придавая этому совершенно никакого значения. И даже спустя столько лет, оставив позади академию и университет, Себастьян продолжал бездумно натягивать протянутые между ним и Рэтэтуэем нити так, что те грозили порваться, не осознавая, что даже ангельскому терпению когда-то приходит конец (а терпение жителей Централ-Сити, если судить по Барри Аллену, хоть и близко к ангельскому, всё же не дотягивает до него). Бросив последний взгляд на город, Хантер облегчённо выдохнул. Он не любил Нью-Йорк. С ним было связано так много грязи. Захотелось курить, как во времена военной академии, хотя он и бросил из-за Барри, вечно произносящего поучительные речи о вреде никотина. А сам Хантер и не замечал, как много осталось привычек из прошлого, той большой части его жизни, что связана с формой цвета хаки, ежедневными тренировками и подчинениями приказам. Но так, наверное, лучше. Они незаметно стали частью его личностью, слившись с другими характеристиками. Потерев руки и поборов резко возникшее желание, Кларингтон сел в поезд. В перерывах между строевой подготовкой и учебными занятиями к Хантеру уже третий раз за неделю прибежал загнанный тщедушный посыльный первокурсник и сообщил о визите. На лицах курсантов тут же появились кривые усмешки, послышались сальные шутки. Кларингтон до боли стиснул челюсть, сжал кулаки и процедил сквозь еле слышное «Смайт». Хантер понимал, что все реагировали бы иначе будь Себастьян милой миниатюрной шатенкой, а не долговязым парнем в дорогущих кроссовках. Это портило Хантеру и без того шаткую репутацию. Он думал, что оставил «безобидные эксперименты» в Далтоне, но они, похоже, пришли за ним в обличье смазливого открытого гея. Готовясь к серьёзному разговору со Смайтом, Хантер вышел к нему с самым угрожающим лицом, на которое был способен. Но злость спала, стоило ему увидеть Баста воочию. Для любителя сдабривать все хоть немного значимые события в жизни алкоголем он чертовски быстро пьянел. И тогда он еле держался на месте, отчаянно цепляясь за стол. — Что ты здесь забыл, Смайт? — расстеряв часть своего раздражения, но всё ещё сурово, спросил Хантер. — Повидаться и заодно узнать, зачем ты мне врал, — чётко произнёс Себастьян, собрав остатки трезвости. Кларингтон сразу понял, о чём тот говорит. Комната Смайта в общежитии. Лунный свет падает на бледную кожу Себастьяна. Их колени соприкасаются. Стоило лишь протянуть руку, поддаться искушению, признавая чувства Себастьяна и разделив их с ним, как сказка стала бы реальностью, но Хантер не поддался. Он перестал жалеть его и почти что выплюнул в ту ночь в лицо Смайта «я — натурал», желая прекратить его приставания. Это была нечестная игра, но в глазах Кларингтона она стоила свеч. Конечно, Себастьян расстроился бы не получив игрушку, но быстро бы забыл о ней, найдя другую, если бы не застал Хантера за поцелуем с парнем за углом, в подвортне клуба. Сейчас Хантер вряд ли вспомнит даже внешность того парня, а ведь ради его губ он подставил своё прикрытие. — Я сам верил в это, — наконец ответил Хантер, — но ты просто мне не нравился. И ничего не изменилось. На заплетающемся языке Себастьяна всё ещё крутились не слишком разнообразные ругательства вроде «выродка» или «ублюдка». Он встал, пошатываясь то ли от алкоголя, то ли от злости. Металлическая дверь закрылась с характерным хлопком, и эта была последняя их встреча. Хантер изнывал в академии, и потому, когда умер его отец, он смог без зазрения совести оставить военную службу и открыто признать свою бисексуальность. Он не хотел оставаться там, видя, что с людьми делает война, как рационализм и трезвое мышление сменяют фетиши и ритуалы, не поддающиеся объяснению, где его никогда не примут без осуждения и смеха. Ему это было не близко, но это всё, что он умел. Так что направление деятельности было выбрано не случайно. Уже через год появилось частное охранное агентство и контракт с Куин Консалидейтед. Он быстро нашёл общий язык с главой компании Оливером. А ещё через год в его жизни появился Барри.