Это был вопрос времени

Хартли разбудила настойчивая трель телефона. Босиком, в одних клетчатых пижамных штанах и, конечно, очках он отправился на другой конец комнаты, где лежал мобильный. Себастьян с ворчанием приподнялся на локтях, и тогда увидел своего растрёпанного после сна бойфренда, отбрасывающего телефон обратно. Во взгляде Рэтэуэя читалось: «не говори мне ничего», и шатен осёкся. — Доброе утро, — только и сказал он. — Было бы добрее, если бы мы поспали ещё час, — проворчал Хартли, недовольно сведя брови. — Я знаю, что ты не любишь этот день, но и долго спать ты тоже не любишь, — успокаивающе проговорил Себастьян, пока брюнет прожигал его взглядом. И Смайт, решив, что терять всё равно нечего, спросил: отец? — Нет, — отрезал Хартли, замерев у кровати. Уперев руки в бока, он смотрел на Себастьяна сверху вниз. — Вы вообще разговариваете? — уточнил Смайт, видимо, подумав, что он бессмертный. — Нет. И меня это устраивает. Я не хочу мириться ни с ним, ни с матерью. По акценту на последнем слове стало понятно, кто именно звонил. О Рейчел Рэтэуэй Себастьян знал ещё меньше, чем о её муже. — Не хочу иметь с ними ничего общего. Когда я был маленьким мальчиком, я думал, что всё изменится, но этого не случилось… — Возьмёшь мою фамилию после свадьбы? — спросил Себастьян, привставая на коленях перед Хартли. И не дав ему ответить, шатен притянул его за руку к себе, а потом опомнившись поинтересовался, — не слишком рано об этом шутить? — Нет. Идея хорошая, — смягчившись ответил Хартли, возвращаясь в объятия Себастьяна. — Кстати, — проговорил он, запуская пальцы в чуть вьющиеся тёмные волосы, и завершая наконец неприятную тему, — ты готов? — Да. Выезжаем завтра, — кивнул Рэтэуэй, устраиваясь поудобнее. Они сильнее прижались друг к другу под мягким и тёплым солнечным светом. Стояла поздняя душная весна, слышалось пение птиц, и они снова были парой. Между ними всё ещё чувствовалось напряжение, но и оно постепенно спадало. Самоотречение — такая поразительная и действенная вещь. Себастьян познал это на собственном опыте. Оказалось, что многие вещи нуждались в исправлении, что-то приходилось начинать с нуля. Однако парная терапия помогла развязать запутанный клубок недосказанностей. Постепенно из глаз Хартли исчезли сомнения, а в руках и уме Себастьяна появились твёрдость и уверенность. Первое время было странно существовать так близко, но не касаться, не лежать рядом, не шутить колко и не смеяться так открыто. Будто они вернулись на четыре с лишним года назад, и это просто сожительство. Это было почти невыносимо, но всё должно было проходить постепенно. Оба прикладывали усилия, изучая друг друга; Себастьян учился видеть скрытое в мелочах и подтекст в молчании, а Хартли проговаривать всё вслух. Мелочи входили в их повседневную жизнь постепенно, как лекарство, увеличивая дозу; в один день задержать взгляд подольше, а на следующий уже произнести шутку вместо односложного ответа. И многое, наконец, обрело смысл. Например, пересилив себя, Рэтэуэй всё же рассказал об истинной причине отъезда из Далтона, а также поделился историей окончательного разрыва с семьёй. Себастьян уже около недели замечал странности в поведении Хартли. Его стальные глаза всё чаще сковывал лёд, а лицо искажали гримасы ненависти. Он раздражался по пустякам до боли сжимая кулаки. Несобранный. Нервный. Постоянно отвлекающийся на сообщения и звонки. Он больше не стеснялся таких вспышек при Себастьяне. Вечером пятницы он молча ушёл из квартиры, громко хлопнув дверью. Смайт никогда прежде не видел Хартли таким, и его охватило беспокойство. Конечно, Рэтэуэй до этого момента не был магнитом для неприятностей, в отличие от него самого, но тогда физик выглядел таковым. Приказной тон родительских сообщений и град отклонённых звонков преследовал Хартли, загоняя в ловушку. Он ненавидел себя за то, что даже отказавшись от жизни в своём «совершенном» пригороде, которому он не соответствовал, он всё равно пытался что-то доказать Рейчел и Осгуду. Хартли давно уже не видел дом, в котором вырос, но он знал, что он такой же, каким он его оставил, будто музей после закрытия. Консервативный дом консервативной семьи в консервативном районе, чего ещё можно ожидать. Всё тоже самое, кроме самого Хартли. Он уже и не помнит какого быть их сыном. Хартли показалось, что кто-то зовёт его по имени, но это были отозвавшиеся дрожью слуховые галлюцинации. Он пришёл в пафосный ресторан в духе Рэтэуэев. Осгуд что-то нетерпеливо объяснял официанту. Рэйчел так и не пришла, и Хартли это не удивило. Когда-то она понимала его, поддерживала его увлечение музыкой, гордилась им. Хартли даже подозревал, что она по-своему любила его. Но после признания, она лишь разочаровано отвернулась от него, не сказав ни слова. Это было больнее всех отцовских оскорблений. Юноша замер в центре зала, но тут же неспешно подошёл к столику и тихо сел, не привлекая внимания. — Наконец-то, — недовольный тон, твёрдый голос, плотно сжатые губы, что-то Хартли всё-таки унаследовал от отца. — Ты сам меня выгнал, если помнишь, — ответил младший Рэтэуэй, держа зрительный контакт. — Ты… — Хартли безошибочно определял начало гневной отцовский тирады, и это точно было оно. — Да, отец, я — гей. Да и на что ты надеялся, отправляя меня в школы для мальчиков? — не сдержавшись съязвил брюнет, — я не скажу тебе, что мне жаль, потому что, это не так. Ты не изменишь моей сути, и я рассказал тебе это не для того, чтобы выслушивать, что я позор семьи. Мы оба знаем, что случается с такими… Молчи, — Хартли поднял вверх ладонь, — больше я тебя не боюсь. Я много добился без тебя, и добьюсь большего. Возможно, для тебя это звучит наивно, но, я могу обеспечить себя и жить достойно. Быть может, я не достигну цели, но я не вернусь в твой дом. И представь себе, ты был не прав — чувствовать и любить не так уж и плохо. Я люблю, и то, что этот человек — мужчина — ничего не меняет. Я не буду делать никаких заявлений и играть с вами в счастливую семью я тоже не буду. Сегодня мы умерли друг для друга. Набросив капюшон чёрной кофты на голову, брюнет, не попрощавшись ушёл. Ни один посетитель даже не обернулся в его сторону. Даже дверь не хлопнула, придерживаемая услужливым швейцаром. Хартли хотелось позаимствовать склонность к театральности у Себастьяна и включить «Это грех» на весь ресторан, чтобы гордо уйти под неё. — Всё в порядке? — спросил Смайт, спуская ноги с дивана. Он листал очередную подростковую книжку, когда Рэтэуэй вернулся домой. — Нам нужно вырваться куда-нибудь, — спонтанное предложение Хартли звучало противоестественно. — Куда? — с удивлением спросил Себастьян. Хартли пожал плечами. — У меня есть приглашение на одну ужасно старомодную и скучную вечеринку, не хочешь стать моим «плюс один»? — Не думаю, что мне стоит там быть. Это больше неуместно, — еле слышно вздохнул Рэтэуэй. Себастьян немного помолчал. — Если ты не можешь там находиться, то это просто сборище баранов, — попытался подбодрить его шатен, но Хартли лишь недоверчиво вскинул бровь. — Один я туда всё равно не пойду. А так мы сможем смутить пару стариков, танцуя вместе, — подмигнул ему Смайт, — завтра в восемь, возьмём такси — ехать нужно за город. — Мы можем взять машину напрокат. Я умею водить, — предложил Хартли, думая, что вождение поможет ему меньше думать о проблемах. — И ты молчал? — чересчур живо отреагировал шатен, — теперь я от тебя не отстану. Нам нужна машина. Рэтэуэй закатил глаза под рассуждения Себастьяна об автомобилях. Идеально сидящий чёрный костюм из прошлой жизни и улыбка, будто всё это всерьёз. Хартли старательно держал лицо, зная, что оно единственное. Ловко подцепив фужер шампанского с подноса, он испытал твёрдое желание напиться этой кислой шипучкой. Себастьян куда-то исчез и это было очень на него похоже. Смайт был не из тех, кто волнуется о количестве чаевых, месте парковки или очереди. Он не тратил на это время. Он получал удовольствие от высшего общества, не забывая при этом высмеивать его. Зачем ему стоять с Рэтэуэем, пренебрегая развлечениями и приобретением новых и полезных знакомств? — Я наблюдал за тобой весь вечер, незнакомец. Не хочешь сбежать отсюда? — подойдя сзади, проговорил Себастьян в самое ухо, пуская мурашки. Он едва ощутимо коснулся дорогой мягкой ткани. Хартли привык носить дорогие рубашки, кашемировые свитеры, идеально скроенные узкие брюки и тонкие галстуки, и он не изменил себе даже оторвавшись от родителей. Себастьян не видел его другим, кроме как идеально упакованным, но смокинг — совершенно новый уровень. Шатен знал, где закончит вечер этот костюм. — С тобой? — Смайт прошептал «да». Ответить что-то другое было невозможно. — Хочу. Они ехали ночью по пустынной дороге. Хартли сосредоточенно вёл автомобиль. По радио играли Битлз, на заднем сидении лежал журнал с четой Рэтэуэй и громким заголовком — «У нас больше нет сына». Юноши молчали. Это была неудача. На том шоссе в той машине кружилось столько невысказанных обещаний, но их уже не заглушали привычные умиротворяющие звуки: размеренное дыхание, тихое постукивание пальцами по рулю и цокание языком на светофорах. Ещё одна песня закончилась, парни быстро переглянулись. Это были их лучшие годы — время страсти, любви и доверия, — они проводили их вместе. Неловкое молчание затягивалось. — Я рядом, — произнёс едва слышно Себастьян, положив ладонь на колено Хартли. В этих действиях не было ни кокетства, ни заигрывания, ни подтекста, лишь искреннее отрезвляющее желание помочь. Смайт никогда не врал ему. Он умалчивал, утаивал, недоговаривал, но не врал. Возможно, он просто изначально произвел неверное впечатление. — Мы можем всё уладить. — Спасибо, — с неожиданной нежностью ответил брюнет.