Птичка в ветре

Кошка… — Уау, — Джим проснулся от ее возгласа, не сразу сообразив, где и почему он спит в кресле, да еще в такой неудобной позе. Силуэт Селины отчетливо выделялся на фоне огромного, в полстены, окна, подсвеченный неоновым туманом с улицы. Мягко ступая, она обошла вокруг, изящно покачивая бедрами — перетекающий секс, хотя уж она думала о таком меньше всего, презирая подобные материи и мечтая, скорее, быть воинственным пиратом, а не носить личину слащавой богемной дамочки наподобие маскировки Айви. Джим потер лоб. Буллок и Ли ушли пару часов назад. «Еще две капельницы и проследи, чтобы он никуда не упрыгал хотя бы завтра, Джим». Кажется, Ли не очень в него верила. Освальд спал, бродя, вероятно, во сне по таинственным северным пингвиньим землям, волшебно заживляющим душевные и прочие раны. — Что ты здесь делаешь? — полушепотом спросил Джим, и Кошка потрясла в ответ банкой, которую успела стащить из кухни. — Пришла за кофе, — непринужденно ответила она. — А тут такой, мм, сюрприз. Надо же — самый честный и неподкупный полицейский города в обществе самого изворотливого готэмского мафиюги. — Мафиози, — поправил ее Джим. — Не будь скучным, Гордон. — Она плюхнулась в соседнее кресло. — Но картинка мне, в принципе, нравится. — Надеюсь, ты не побежишь докладывать об этом Барбаре? — поморщился Джим, выпрямляя затекшую спину. — Это зависит от того, что мне за это будет, — пояснила юная нахалка, закидывая ногу на ногу. — Если заваришь мне кофе и накормишь чем-нибудь приличным, может быть, я потребую всего полмиллиона долларов… а не тот миллион, который за него назначен, — она мотнула головой в сторону Пингвина. Час от часу не легче. — Это что-то новенькое, — сглотнул Джим, связывая утренний звонок Пингвина с этой согревающей информацией. — Пошли, расскажешь. — Не слушай, Джим, — с явным неудовольствием донеслось от дивана. — Обычная рутина, ты знаешь. Мне тоже кофе, кстати. — Нет. Ты слышал Ли: никого кофе и алкоголя. Так что на выбор — вода, молоко, кефир или свежевыжатый сок. — Тогда гранатовый свежевыжатый сок. Селина хихикнула. — Сделай ему лимонный. Освальд прожег ее не предвещающим ничего хорошего взглядом. — Ладно, ладно, — миролюбиво протянула она, впрыгивая на подоконник. — Так и быть, будет вам гранатовый сок. Готовь деньги, Джим, и кофе — я вернусь быстро. — Подмигнув, она одним пальцем подцепила, сдвинув, тяжеленную раму и скрылась в неоновой радуге. Джим знал, что, если выглянуть ей вслед, ничего не увидишь, хотя каким образом она вытворяла такие штуковины, оставалось тайной. Он надеялся, что она научит им Брюса. Плохому тоже попытается научить, но… плохому. Он перевел взгляд на Освальда, сидевшего на диванчике, обернув себя одеялком и рассматривающего включенный ночник на столе. Лапки сложены ровно, как у одомашненного сфинкса — или как плотно прижатые к бокам птичьи крылья? — только встопорщенная искаженная тень на потолке нависает напоминанием, насколько не безобидно кажущееся таким ни к чему не пристегиваемым, неотмирным, и, опять же, потусторонне одиноким существо. Круги под глазами от неровно падающего света добавляли его облику зыбкости и какой-то странной несуществующести, так что Джиму захотелось окликнуть его и проверить, не привидение ли перед ним, не тень ли Освальда явилась перевезти его в лодке среди взорванных мостов на другие, немыслимые берега. «Никаких стрессов», — сверля его подозрительным взглядом, отрезала Ли. — «Никаких вообще… чтобы ничего вообще, Джим. Ты понимаешь меня? Ну, если ты, конечно, не хочешь растянуть ему удовольствие еще капельниц на десять». Джим кашлянул. Нет, конечно, он помнил, что у Пингвина на каждый случай есть какой-то особый план. И вся его искренность не мешает ему быть хладнокровной расчетливой тварью с охренительно творческим подходом в вопросах личного возмездия. И по его, Джима, подсчетам, он заслужил с десяток вариантов отличной высококачественной пингвиньей мести. Почему же до сих пор ничего даже близко похожего не произошло? Когда Буллок обмолвился, что у Гордона вирус, Освальд кинул в его сторону такой удивленный взгляд, что… то есть он считал, что все, что делает Джим, он вполне способен делать на трезвую голову. — Ты меня ненавидишь? — вот и прощайте, советы Ли. Никаких стрессов для бедного израненного пингвиненка, ага. Освальд, оторвавшись от созерцания ночника, глянул на Джима с несказанным изумлением. — Что? — переспросил он. — О боги, Джим. Конечно, нет. Я… я считаю тебя своим другом, ты знаешь. — И нервно повел плечами, поморщившись от неприятных ощущений в ранах. Джим наклонился вперед, настойчиво и неумолимо. — Я бросил тебя в Аркхэме. Тормозил с Галаваном. Убил Фиш Муни. Я сдал тебя Нигме. Все еще думаешь, что я твой друг? — Может быть, не сейчас? — грустно спросил Пингвин. — Эда ты тоже сдал. Суду Сов, припоминаешь? Благородный Джим, спаситель Готэма. — Сейчас, — сказал Джим. Освальд вздохнул, видимо, понимая, что Джим станет настаивать. Хотя самому Гордону, не умеющему извиняться, казалось — то, что он начал перечислять, вопреки изначальному намерению, больше походило на пояснительную записку, чем на демонстрацию какого-то сожаления или раскаяния. Или даже на вариант допроса. Но как, скажите на милость, делать то, что не умеешь в принципе?  — Я хочу знать правду. Ладно, можно было как-то объяснить Аркхэм, потому что… словом, я приходил потом тогда, но Стрейндж обвел меня вокруг пальца. Можно объяснить Галавана… наверное. Потому что я тупой типа правильный коп, что с меня взять. Так? Но последнее… Освальд прикрыл глаза. Наверное, считает про себя до десяти, чтобы мне не врезать или не наорать на меня, подумал Джим. Сейчас я опять доведу все до взаимной истерики. И буду успокаивать птичку кулаками. Может, пора признать, что я… — Тебя это так волнует, Джимми? — спросил Пингвин, не открывая глаз. — Оно того не стоит, поверь. Я же сам тебе все это разрешил. — Что? — у Джима отвисла челюсть. Освальд, мотнув головой, открыл глаза и теперь смотрел на него с тем же странным теплом и грустью. Джим как будто слышал, как трещины с шипением бегут по стеклянному шарику, пока стекло не лопнет, оставив вместо города и мягко падающего над ним снега пустоту и тьму. — Я же сказал тогда, что у тебя есть выбор. Когда пришел к тебе после пирса, припоминаешь? «Верь мне или убей». Он не сказал — убивай, что начал делать Джим. То существо, в которое он чуть не превратился, к которому не хотел иметь отношения… он думал, что, избавляясь от Освальда, избавиться от своей темной стороны. Но вместо этого… ведь он ни с кем, в отношении ни к кому не позволял себе так поступать. Только с Пингвином. Драконий хвост торчал за каждым из этих поступков. За каждым равнодушным отталкиванием. К тому времени, как он перешел все рубежи, Освальд просто привык… просто и не ждал ничего другого. Привык к его выбору, смирился… с тем, что рано или поздно… поздно или рано… — Вы с Нигмой в чем-то похожи. Способны убивать тебя и укутывать в пледик, да. Должно быть, на лице Гордона отразилось что-то особенно красноречивое, потому что Освальд вдруг, спохватившись, заговорил быстро и покаянно-успокаивающе, как с ребенком: — Это я виноват, Джим. Ты вовсе не плохой человек и не плохой полицейский. Ты наивный, но не плохой. Ты и сейчас… не совсем понимаешь. И я совсем не… хотел тебя разрушить. Поэтому никогда… — он отчаянно махнул не забинтованной рукой на все, что объяснить было невозможно. Как объяснишь, что Джим ему нравится весь, и его светлая сторона, и чудовище, чуть не прикончившее его на пирсе, а потом издевавшееся так, как могло, уничтожая равнодушием и жестокостью? Как объяснить, что ему нравится и тот, кто его убивал, и тот, кто его спас? Но Джим уже, кажется, понимал. Понимал, в какой узел все завязано в рождественском шарике. То, что Буллок пытался столько раз ему поведать в нетрезвых излияниях и язвительно-стремных намеках… — К тому же, Джим, — хихикнул вдруг Освальд. — Все твои попытки меня сплавить, признай, были недостаточно решительными. И успешными. Даже насчет того, что ты благородно собирался спасти Готем, ну то есть Ли, отдав меня Нигме — все-таки мне остается в утешение то, что ты не смог сделать этого своими руками. Джим вспыхнул. — Но после того как погибла Фиш… — О, да. Помню. — Освальд бессознательно дотронулся до своей шеи — синяки тогда не сходили неделю, и ему приходилось, несмотря на жару, обматываться декоративным шарфиком. — Ну, ты был на эмоциях. Мы оба. И тебе понадобился... солидный разогрев. Солидный разогрев. Гору трупов назвать разогревом — да, вполне в духе Пингвина. — Если бы не Харви… — Джим. Да успокойся ты насчет своего морального облика. Ну, хорошо, если тебе поможет правда — я тебя спровоцировал. Спровоцировать больного в неадекватном состоянии не так уж трудно, особенно еще и искренне на него злишься… Джим растерянно уставился на него. — Спровоцировал, Освальд? Ты-то вроде был в своем уме? Хотя о чем я спрашиваю. И главное — зачем?! — О, это была импровизация. Вдохновение. Мне интересно было, остановишься ли ты. Ну, разве не забавно было бы протрезветь, обнаружив в своих руках труп короля Готэма? Тебе бы вручили медаль. Повысили бы в звании. В том звании, которого ты так добивался, спихнув Буллока и подольстившись к Софии. Ну и вообще, твоя жизнь стала бы куда определенней и спокойней, не находишь? Джим набрал было в легкие воздуха, чтобы в самых эффектных выражениях объяснить и высказать — как вдруг ясный и лукавый взгляд и склоненная по-птичьи набок голова подсказали ему, что Пингвин, веселясь, ждет от него именно этой реакции. Маленький мерзкий манипулятор. — Боже, — только и сказал Джим, неожиданно прыснув, совсем несвойственным для героического несгибаемого и угрюмого капитана полиции образом, а потом и вовсе согнувшись пополам от смеха. — Ты меня сделал, Кобблпот. Некоторое время они смеялись вместе, хотя Джим не был идиотом, чтобы не улавливать за смехом птички что-то еще. Всегда что-то еще. Что-то нервное, неустойчивое, как будто Кобблпот не слишком верил в происходящее и страховался на всякий случай. Как будто кто-то внутри него не смеялся, а недоверчиво разглядывал Джима из-под острых ресниц, прикидывая шансы на спасение. Нет, с Пингвином определенно невозможно было расслабиться ни на секунду. Но пока они смеялись, Джим вспомнил еще один эпизод их… общения. — Постой-ка, постой. Тот случай с Пугалом. В «Айсберге». Пингвин скромно опустил ресницы, и, кажется, покраснел, утвердив Джима в его подозрениях. — Освальд. — Джим? — Ты меня разыграл. Сквозь освальдовы попытки сделать трагическую моську рвалась явная улыбка удовольствия. От того, что Джим оценил его театр, хоть и с опозданием. И щеки его все так же горели пятнами предательского румянца, потому что… «Потому что он не мог выдумать другого предлога прикоснуться к тебе, идиот». — Порошок был настоящим, — застенчиво признал, что все же воспользовался ситуацией, а не разработал столь гениальную стратегию от первого шага до последнего, бывший мэр. Ну да. Еще хуже. Под действием этой наркоты сориентироваться настолько, чтобы все прогнуть под себя, придумать всю эту историю с шантажом, а заодно добраться до Джима с воплями о помощи — прошу заметить, под «генератором страха» ничуть не струсив пожертвовать своим королевским достоинством и не побоявшись смешков готэмской публики… получить повод явиться к нему потом в участок… Стукнула рама. Селина, спрыгнув, сбросила к ногам Гордона тяжелый рюкзак. — Давай, коп. Поиграй в Альфреда, сделай этому чижику-пыжику что он там заказывал. Не поняла, где мой кофе? Вы что, все это время просто сидели тут и, — она хотела ляпнуть «трепались», но встретилась с взглядом Освальда и, словно на уроке по школьной грамматике, внезапно надумала воздержаться от небезупречной лексики, — … разговаривали?! — Да, — покивал головой ей Освальд с ослепительной улыбкой. — Ты правильно поняла меня, Селина. — Бооже, как все… — проглотив сленговое словечко, она подхватила кинутый на пол рюкзак, направившись в сторону кухни и бросив Джиму по дороге: — А ты хорошо на него влияешь, коп. Он выглядит в три раза более агрессивным… то есть, бодрым, бодрым, конечно, я хотела сказать, — уворачиваясь от запущенной в нее Освальдом диванной подушечки, с безопасного расстояния она показала им язык. Гранатового сока хватило на всех. Некоторое время его пили в глубокомысленном молчании. Его нарушил Освальд, первым не выдержав всеобщей задумчивости. — Как семья муми-троллей, — обвел он всю троицу театральным жестом. — Не хватает только камина и очага. — Вы просто ничего не умеете, — сказала Селина. Взяв со стола лампу, она пристроила ее у стены, по хитрому обвязав полотенцем и какой-то цветной бумагой, отчего комната стала похожей на уютную веранду, пощелкала зажигалкой и зажгла пару фитилей внутри каких-то стеклянных фонариков– Джим даже не знал, что они настоящие. Цветные пятна заплясали на потолке и лицах, запахло то ли летним ветерком, то ли рождественскими каникулами. На кухне забулькал суп, потянуло запахом кофе, жилым, а не покинутым домом. Освальд перестал стискивать плед так, словно боялся, что Джим еще не забыл своей угрозы выставить его за дверь — Гордон завороженно смотрел, как расслабляются напряженные черты и взгляд теряет режущую собранность, как улыбка перестает быть ролью. Ему вдруг пришло в голову, что он никогда не видел Освальда просто смотрящим на звездное небо, или на море, или на что-то красивое и занимающее, что не требует надевания хоть какой-нибудь защитной маски. Никогда вообще. Только когда Освальд боялся или ему было больно… но этим всем он тоже успешно научился манипулировать, значит — все-таки никогда. Селина, не ограничиваясь сделанным, везла из холла черный пластиковый квадрат на колесиках. — Если ты не будешь ловить преступников завтра, а он — она кивнула в сторону Пингвина, — завоевывать Готэм — вы умрете со скуки без сериала.