Птичка в ветре

В каких только вариантах не снился Гордону тот первый день их знакомства. Чем дальше, тем сильнее раскручивалась эта воронка, новые события наслаивались на предшествующие — точно так же, как они с Буллоком невольно привнесли в мир темную причину событий, произошедших с Айви. В этом сне ручейки вируса плыли в закатном воздухе, и город темнел грудой остывающих камней с прожилками световых пятен. Джим чувствовал себя хищником, вдыхающим ветер у воды, где о бетонные плиты, полуутонувшие в грязи, можно было бы точить отрастающие когти. Сознание было легким и свободным. Ослепительное спокойствие плело вокруг таинственные кружева, неразличимые обыкновенно за чередой забот. Ничему в мире нельзя было по-настоящему причинить вред. Машина стояла возле доков. Харви, выкинув сигарету, вдавил тлеющий окурок носком в песок. — Прежде чем мы его прикончим, я бы им попользовался, — выдал совет он, пропустив подразумевающееся "на твоем месте" и скептически пронаблюдав, как Джим обшаривает пиджак в поисках ключей от багажника. Гордон резко к нему повернулся, оглядываясь по сторонам. Берег был безлюден, железная дверь ангара поскрипывала от порывов сильного предштормового ветра. Но Джим не сказал ничего, что напарник готовился услышать. Ни «ты спятил, Харви», ни «что ты, собственно имеешь в виду». Перехватив взгляд Буллока, Джим остро и долго смотрел на него и потом медленно кивнул головой. — Тащи его внутрь. Я проверю пока, что там. Осенние листья щедро усыпали железный проржавевший порог. С цепью, на которой болталась полуприкрепленная дверь, пришлось повозиться, но Джиму все же удалось сбить замок, и пропустившие их внутрь створки издали странный звук, похожий то ли на тоскливый вой бродячего зверя, то ли на подводные голоса морских глубоководных животных, и сомкнулись за ними, как челюсти Моби Дика. Наверху деревянные стропила, поддерживающие жестяную крышу, кое-где покореженную и сорванную ветрами, и деревянные же боковые балки, уходящие двухсотметровой анфиладой, походили на ребра гигантского чудовища и только усиливали это впечатление. Харви втолкнул припадающего на правую ногу Кобблпота, не заботясь, что причиняет боль, и Джим снова увидел, как прежде в десятках сновидений, отчаянный и устремленный на него с надеждой взгляд. Сон-вирус, пробуя джимову кровь, закручивал нервы холодной воронкой восторга. Это был не вирус Тэтча — он не давил, закрывая все выходы, кроме одного, а размыкал любые очерченные круги, приводя мир в соответствие с его более подлинной реальностью: матрица и неуничтожимая голограмма, материализованный сияющий ветер, мчащийся среди высоких звезд. — Подожду тебя в машине. — Кивнув и бросив брезгливый взгляд на демонстрирующего не самый высокий уровень мужества Кобблпота, Харви направился к выходу, на прощанье посоветовав: — Не жалей его, Гордон. Он полностью твой. Никто здесь не будет защищать стукача, он свою судьбу заслужил. Железо грохнуло о железо, когда Буллок вышел, оставив их наедине. Джим вдыхал грязный ветер, как мед, некоторое время разглядывая свою волшебную добычу, с неистребимой надеждой заглядывающей ему в глаза, привыкая к мысли, что все возможно и вокруг только безбарьерные рифы. Ощущение было захватывающим и странным. В какой-то мере он оценил раздвоение Эда — если так жилось второй его составляющей, не способной испытывать страх перед собственными действиями, Нигме можно было и позавидовать. Пожалуй, он оценил даже смеховое приплясывание Джокера — безумие любых убийц и разрушителей с этой стороны стекла казалось просто немного более ясным видением правды. Страх царил там, где в этой ясности сомневались. Это было… да, как сказал бы Эд — потрясающе. Неразрушаемый мир. Но пора было переходить к практической части, которую обещала эта великолепная теория.  — Смотри, — сказал Джим, взяв в руки какую-то железку, отчего Освальд шарахнулся от него прочь, но Джим пружинящей походкой прошел мимо и метрах в десяти процарапал на земляном полу ангара глубокую линию.  — Сейчас мы поиграем в эстафету, Пингвин. Если ты доберешься до этой линии, за ней я тебя не трону. Освальд, не совсем понимая, уставился на него вопросительно и с предсказуемым сомнением. — Сейчас будет понятно. Три, два, раз, вперед! — Инстинктивно шагнув к линии, Кобблпот тут же получил подсечку полицейской дубинкой по ногам и, не удержав равновесия, растянулся на земле, выставив в защитном жесте затрясшиеся руки. Второй удар, скользнувший по ребрам, не заставил себя ждать. Поняв, что надо двигаться, Освальд пополз, отчаянно, стараясь не обращать внимания на боль, к спасительной черте. Она была далеко. Джим, невменяемый, безжалостный, раскрепощенный — близко. И каждый его удар отдалял от цели, потому что Пингвин после каждого вынужден был ждать, когда пройдет боль. Перед самой линией Джим остановил его, приказав — попросив: — Подожди. И очень удивился, когда Кобблпот его послушался — застыл в пяти сантиметрах от прочерченной канавки, вздрагивая всем телом — изломанной кучкой грязного и окровавленного тряпья, — мелкий подонок, утративший право даже на человеческую смерть. Шагнув к нему, Гордон слегка придавил ботинком бледные, как будто это существо вылезло из какого-то подземелья, столетиями не видевшего солнца, пальцы. Проклятая птичка даже не попыталась отдернуть ладонь. Сжав зубы от какого-то мучительного бессилия так, что скрипнула челюсть, Джим пинком перевернул Освальда так, чтобы видеть его лицо. В широко распахнутых глазах стыло понимание близкой смерти, но Пингвин не попытался ничего сделать для самозащиты. Хотя, Гордон не сомневался, мог бы. На что он, интересно знать, рассчитывал? Что Джим его пожалеет? Кровяные подтеки на белой рубашке и эта покорность существа, которое не далее как утром на его глазах с хищным наслаждением избивало проштрафившегося подчиненного Муни, вводили Джима в состояние какой-то мрачной и эйфористичной перезагрузки сознания. Желание избивать эту двойственную тварь расплавляло позвоночник — Гордон никогда еще не ощущал такого чистого, беспримесного, охватывающего психику и тело кайфа. Никогда возможность причинять другому человеку страдания не доводила его до всеохватного, пламенного, позорного возбуждения. Наслаждение ошпаривало, как кипятком, при каждом соприкосновении дубинки с этим хлипким, нелепым телом, — что ни говори, Освальд физически был совершенно не приспособлен под собственные амбиции — и Джим в помутнении желания, ревности и власти внезапно понял, что хотел быть причиной всех его увечий, всей боли, которую когда-либо причинял ему Готэм. — Распрямись, — он дополнил свой приказ легким пинком ноги в поджатое бедро. Освальд не отрывал глаз от его лица, и тем странней выглядело, когда он, хотя и не сразу, одну за другой вытянул искалеченные ноги, открываясь, и убрал руки, стиснувшие в защитном жесте ушибленные ребра. Размахнувшись, Джим ударил в полную силу, краем пылающего сознания поймав короткий вскрик, сменившийся прерывистым, шипящим, частым дыханием. Подождал, пока создание придет в себя. — Еще раз, — сказал коротко, обалдевая от того, что Освальд шел ему в этом навстречу, снова подставляя себя для удара и отводя дрожащие ладони. Трудноуловимая тень метнулась на дне завораживающих Джима глаз: словно бы некто второй в Освальде был сейчас вместе с Джимом, глотающий чужую боль и использующий ее как афродизиак. На его стороне. Странное, хищное понимание, странное согласие… Второй удар был сильнее.  — Еще. Третьего «еще» Пингвин не послушался. Попытался, но тело подводило, не желая подчиниться усилию. Спазм скручивал мышцы. О проведенной Джимом линии, он, казалось, забыл, хотя стоило перекатиться вправо, и он выполнил бы условие хотя бы прекращения избиения. Джим, наклонившись, ухватил его за воротник, грубо приподнимая и ставя на колени. Все, что в реальности было бы окрашено ужасом, сейчас вырвалось из глубин, прокладывая дорогу к поверхности, словно корабль, разбивающий многометровый арктический лед. Сон так же выморачивал чувства, как вирус, оставляя логичный и уже изрядно измотавший наяву Джима страх за готэмскую безрассудную птичку за рамками рассудка. Взгляд Освальда, измученный, доверяющий, провоцирующий, — солнце под стальным стеклом, — единственный по-настоящему живой взгляд, который он видел в жизни, легко срывал остатки самообладания. Пальцами, измазанными в освальдовой крови, Гордон расстегнул ремень брюк и, обхватив пингвиний затылок, притянул его голову к себе, чувствуя чужую растерянность и холод чужих ладоней, вцепившихся в край его нижнего белья. Тот Джим, который где-то в уголке сознания наблюдал за собственным сном, язвительно присвистнул и выдал нечто «ого, полицейский Гордон, ну вы и даете… то есть берете… тьфу» — Освальд коснулся его сперва так робко, что пришлось надавить ему на затылок и позволить себе утонуть в собственной безжалостности, показав тому, другому Гордону, не зараженному сумасшествием, средний палец — и все-таки ему и во сне стало жутко от того, какое чувство ослепительной, теплой, невъебенной правильности происходящего, похожей на благодарное счастье, он испытал, когда тупо физиологически, как последнее хамло и скотина, игнорируя все, что могло остановить безумие фантастических реализаций, погрузился в этот обычно искривленный скептической неприязненной улыбкой, тонкий, высокомерный пингвиний рот. Сон был так нереален, как… как сон. Джим спал, и во сне ему казалось, что он спит и в сновидении путешествует в сердцевине Готэма — того, который обычно скрыт. Происходящее в этом сне могло происходить только в каком-то другом, более потаенном сне. Волосы птички вопреки их встопорщенным и острым клиньям под ладонью казались мягкими и нежными, как уши новорожденного спаниеля или цыплячий пух. Пингвин или цыпленок, всплыла в сознании откуда-то знакомая фраза. Остановиться, пока не кончил, Джим не мог. По правде говоря, он не способен был остановиться даже после этого. Вынужденно проглотивший джимово удовольствие, умирающий от смущения, боящийся поднять глаза — наконец-то боящийся поднять на Джима взгляд! — Освальд, все еще ожидавший казни, был чем-то, что невозможно выносить долго — поэтому, в продолжение сна, — уже сбросив остервенелую жажду пробраться сквозь эту кожу к чему-то ускользающему от ударов и от любви, от всего, что вообще можно было с ним сделать, Джим — уже ставшим классическим — жестом приподнял его и поволок к устройству для нарезки металлических листов, бросив на необструганную поверхность, как мог бы охотник бросить на разделочный стол подбитую, но еще копошащуюся птицу. Здесь было значительно удобней ее разглядывать, при нормальном освещении: от выломанных кусков стены тянуло ветром, полосы дневного света проникали сквозь щели, снаружи доносился слабый плеск воды. Взгляд Освальда испуганно метнулся к раме с режущим лезвием, похожим на гигантскую гильотину. — Джим, — услышал Гордон знакомую половине Готэма песню, хотя только в отношении него она была искренней. — Пожалуйста, Джим… я никогда… я буду твоим слугой, я сделаю все, что ты захочешь… я буду твоим шпионом… только твоим, я буду говорить правду только тебе, Джим! — Заткнись, — это слово Джим и наяву-то произносил в сторону своего возмутительного союзника с большим удовольствием, тем более в такой раскрепостительной галлюцинации. Скользнув рукой за ворот пиджака, как за черные перья, он встряхнул тощее горло, и Освальд поневоле притих, только взглядом разрешая ему, вопреки мольбе, сделать то, чего Джим сейчас хотел больше всего на свете, — но что он бы сделал тысячу раз, а можно было сделать только один. Насильственный поцелуй, ничего нежного, и в глазах Освальда блеснули слезы, которые он сдержал из гордости. Внезапно одна мысль захватила Джима, и он бесцеремонно принялся освобождать Кобблпота от одежды. Задрав рубашку, не обращая внимания, что на этом теле нет живого места и каждое его резкое движение причиняет боль, он принялся сдергивать брюки, обуреваемый любопытством увидеть, какова птичка без этого неуклюжего оперения — что-то подсказывало ему, что сейчас он узнает, узнает… освальдовы бледные пальцы хватали его за рукава, пытаясь остановить, но он оттолкнул их, потянув белье вниз и увидел. Он сразу же вспомнил, где видел подобное — в фильме про Джея и Молчаливого Боба, когда Джей издевательски демонстрирует любопытствующим девицам и зрителям свою ангельскую природу. Нежная белая молочная кожа между двух ног с натянутыми сухожилиями и остро торчащими боковыми косточками потрясла его, как и худоба и поджарость, скрывающая затаенную силу — птичка без перышек скорее походила на гепарда. Открытие было так велико, что от удивления и сакрального шока Джим проснулся, не успев дотронуться, как он хотел сделать — не успев ответить на вопрос, что происходит при этом с настоящими ангелами. Проснулся с чувством ужасной потери и неудовлетворенности, потери шанса, который никогда больше не представится — поперек их совместной некогда с Барбарой кровати мордой в покрывале, и не сразу распознал негромкие комментирующие что-то голоса в соседней комнате.