Птичка в ветре

— Ты Морра, Гордон, — скривила презрительную рожицу Селина, когда Джим, обнаружив после своего фантастического пробуждения, что стрелки близятся к четырем, бесцеремонно выключил монитор, перед которым Кошка и король (может ли кошка смотреть на короля?) смотрели мультики, и отобрал у Пингвина пульт, в очередной раз героически справившись с прикосновением к бесцветному запястью. — Брысь, — высказался Джим. — Белье в шкафу. Впрочем, вы же здесь почти прописаны с Айви, так что найдешь все что нужно и без подсказок. Подумав, он наклонился, подцепив раздвижную часть дивана прямо вместе с восседающим на нем Пингвином — сон и поздний час лишили его деликатности, а мысль провести утро в кресле с согнутым позвоночником не казалась воодушевляющей перспективой. Диван и Освальд лишились спинки, зато у Джима теперь была возможность нормально отдохнуть оставшиеся от ночи часы. — Можешь дышать и шевелиться, — бросил он через плечо в сторону притихшего гостя, застывшего в напряженном беззвучии. — Я сплю крепко, — и с наслаждением выпрямил спину на привычном месте, натянув одеяло до подбородка. Некоторое время в комнате стояла тишина. Потом Освальд сказал негромко и буднично: — Я хочу пить. Джим автоматически со вздохом поднялся, спустив ноги с дивана, и только потом догадался съязвить: — На этот раз гранатовый, абрикосовый, киви, быть может? — Просто воды, Джим. Гордону стало стыдно. Ли предупреждала его, что после такой потери крови Освальду будет нужна вода. Мог бы и сам об этом подумать. Сходив на кухню, он поставил графин на столике так, чтобы Освальд мог легко дотянуться до него в любую минуту, налил воду в стакан и протянул в темноту. — Спасибо, — церемонно поблагодарил его Кобблпот, возвращая стакан. — Постараюсь тебя больше не беспокоить. — Думаешь, это возможно? — фыркнул Джим, в энный раз делая попытку устроиться наконец для нормального человеческого сна. — О, ты себе такого не позволяешь, — с горечью усмехнулись в темноте ему в ответ. — Мне включить мультики обратно? — переспросил Джим, и вдруг ясно почувствовал, что Освальд плачет. В темноте было этого никак не увидеть, рассеянный неоновый свет от окна позволял различить только контур сжавшегося на соседнем краю дивана существа, но он понял это по какому-то наитию, и ему стало страшно. Страшно, что сейчас он мог бы увидеть настоящего Освальда, если бы комната была освещена. А увидеть настоящего Освальда было хуже, чем увидеть настоящего единорога. Он и так с трудом нацеплял, как маску, костюм Джима Гордона, переставая понимать, кто он и что он. Что бы случилось, если бы хрустальный шарик Готэма все-таки лопнул? — Не стоит, — ответивший голос звучал так спокойно, что никто, кроме Гордона, не смог бы заподозрить фальшь. — Спокойной ночи, Джим. Джим принял это как милосердие. Да и что он мог бы — сказав а, пришлось бы произнести и все прочие буквы алфавита. В восемь утра надо было поставить вторую капельницу. Да и есть, наконец, вещи попросту невозможные. Да. Но вместо того, чтобы следовать голосу разума, протянув руку, он нащупал освальдову кисть в темноте и переплел свои пальцы с дрогнувшими пингвиньими. С лапой ручного гепарда, птичьего короля, с небесами и морем, с готемским мостом, с тайной того, как устроен настоящий мир. Если кто-то думает, что ты можешь его спасти, стоит ли сопротивляться? Если кто-то думает, что ты можешь его уничтожить, стоит ли делать вид, что это не так? «Спасите друг друга», — сказал тогда Джим. Относилось ли это к ним обоим? — Джим, — неверяще окликнули его в темноте. — Да, — сказал Гордон. Он догадывался, что его жест может вызвать лавину, но когда Освальд заговорил, он не поверил своим ушам. Пальцы сомкнулись на его ладони, как птичьи когти, вцепились в плечо, притягивая к себе. Он вспомнил запутавшуюся в сетях лапами чайку, пытающуюся лететь. — Джим. — В какой из сказок нельзя было произносить чье-то имя три раза подряд, потому что этим ты приковывал его к себе? Его затрясло еще прежде, чем он услышал освальдов лихорадочный бред. Он сам был птицей, случайно опустившейся на коварно расстеленную на земле сеть. — Джим. Ты спас мне жизнь, и все, что произошло, произошло благодаря тебе, и если тебя это тяготит… если ты думаешь, что все обернулось к худшему… Джим, я позволю тебе сделать все, что ты хочешь. Я могу поехать с тобой… куда захочешь. Никто не узнает. Можешь… сделать. Все. Ну, что не сделал тогда. Можно… можно поехать в доки, Джим. Я думал об этом. Там легко спрятать все. Я хочу сделать это для тебя. Не думай, что ты плохой, Джим. Хочешь… я….я буду ездить туда с тобой каждую неделю. Хоть каждую ночь. Пока это тебе не надоест. И ты сможешь убить меня, когда тебе надоест. Джим, ты должен верить, я… Гордон, рывком нависнув над ним, зажал ему рот рукой. Прижался лбом к мокрому — он угадал-таки — виску. — Прекрати немедленно. — Раненого, Освальда было даже не встряхнуть для отрезвления. Он как-то без усилий отвел джимову руку. Ускользающая, хранящая тень. — Ты ничего мне не должен, придурок. Ничего, чтобы говорить такое. — Я же вижу, как ты мучаешь себя. Гордон заглянул в сияющие ему навстречу, он знал, хотя и не видел почти в темноте, глаза. — И ты решил, что знаешь, почему? — Но я же знаю, — возразила безумная птичка, и слабые бледные пальцы, дрожащие, неуверенные, вцепились в рубашку Джима сильнее, как будто Освальд заведомо признавал, что просит о невозможном — и это было хуже, чем когда он вымаливал свою жизнь. — Я это вижу. Каждый раз. Почти каждый раз. Не отказывай мне, Джим. Ты не можешь мне отказать! Его тоска и отчаяние потрясали и делали Гордона беспомощным. Он не учел, что для его птичьего антагониста все равно, каким методом и способом сносить стену, когда его начинало бесить существование этой стены. Освальда выбешивало его поведение давно, и он мог бы давно заметить это невооруженным глазом и предостеречься — да он и замечал, но предпочитал не обращать внимания, считая все это не более чем игрой в куличики в детской песочнице. Ассоциация с песочницей и с тем, что он оказался в роли мамочки, которая не знает, как успокоить пожелавшего унести неправильную игрушку ребенка, навела его на мысль, что Освальда неплохо бы отвлечь от продавливаемой им генеральной линии. Только вот как отвлечь его от старания убедить, что ему можно верить, когда он предполагал, что еще до сих пор не заполучил Гордона со всеми потрохами в свое единоличное распоряжение? Джим с ужасом осознал, что исступленно гладит птичкин висок, хотя вначале вроде бы просто пытался проверить, нет ли у Пингвина жара, вызвавшего этот припадок. «Не вздумай слушать, что этот ублюдок будет нести, — предупредил его Буллок, прежде чем распахнуть багажник. — Он только с виду такой дохлый и безобидный птенец из-под зонтика. А на деле — из тех тварей, которые в момент заговорят зубы, будут тебе улыбаться теплее рекламных агентов, но не успеешь оглянуться, как тебя же полоснут по горлу или чего похуже. Манипулятор и просекает слабые места сразу. Наверняка будет давить на жалость. Не слушай его, Джим. Не позволяй задурить себе мозги. Помни о Барбаре. Стреляй не раздумывая.» Только сейчас птичка заполучила, в общем-то, все, включая пледик, угощение, мультики и — хамски — даже половину джимова дивана. Насколько все это было продиктовано холодным пингвиньим расчетом? Может, это вообще, включая утреннюю перестрелку и звонок «помощь друга», было спланировано ради более опасной ловушки? Но что Освальд выиграл бы, если бы разбудил в Джиме то, что Гордон предпочитал держать под контролем, кроме кучи неприятностей? Впрочем — что он выиграл бы, если бы Джим не выбросил всунутое ему в руку бутылочное стекло в том переулке? Может, ему просто нравится очередное подтверждение того, что он не ошибается. Может, все это сказано ради того же, вовсе не наоборот. Но тут Джим чувствовал скользкое илистое готэмское дно, которое нельзя было разглядеть, такое же двойное, как двойная тварь, завораживающая его собственным отчаянием, скользкую необъяснимую одновременность свойств, не вписывающихся в четкую аристотелевскую логику. Открытость и манипуляция могли перетекать друг в друга и даже быть одним и тем же. Следовало предвидеть, что Освальд добивается своего любыми методами, в том числе используя и самого себя, и свою несдерживаемую эмоциональность. Гордон перебрал в уме все случаи, когда его антиреакция упрямства на очередную истерику Кобблпота заканчивалась тем, что он же и наступал на грабли. Пингвину следовало верить, этот урок ему пора было выучить. — Я спас тебя от Фальконе, — прошипела птичка, используя нечестный прием — потому что Джим хоть и догадывался, без чьего влияния тогда не обошлось, но сего приятного сюрприза точно все же не знал. То, что в ход пошло все, о чем Освальд предпочитал гордо умалчивать, говорило о том, что он действительно на грани, и искушать его упорством не стоит.– Ты не смеешь отказывать мне, Джим! Отказывать в чем, решал тем временем когнитивный диссонанс Гордон. Пойди туда, не знаю туда. Чего на самом деле хочет от него взбесившаяся птица? — Разве могут простые смертные отказывать королям? — Селина спасла их, появившись на пороге в лучшей пижамке Барбары и бесцеремонно включив, дернув за веревочку, нижний свет. На мгновение они увидели друг друга как есть: Освальд — растерянность Гордона, а Джим — рвущийся ему навстречу безжалостный огонь в ярких и светлых зрачках. Потом в сторону Кошки полетел стакан, разбившись о дверной косяк. Селина даже глазом не моргнула, чуть выгнувшись, чтобы не задели осколки. — Какой сок на этот раз желает его высочество? — невозмутимо спросила она Гордона. — Мою кровь, сдается мне, — меньшее его не радует. — Освальд захихикал, видимо, точности образного мышления Джима. — Почему ты все еще не спишь, Селина? — Решила немного почитать перед сном. Услышала, что вы все еще веселитесь. — Она продемонстрировала им обложку книги по орнитологии и, открыв на заложенной странице, с интонацией диктора передачи про животный мир прочла: — «Пингвины появились на этой планете около 60 миллионов лет назад». Освальд со стоном уткнул лицо в подушку. — Джим, убери ее отсюда. Селина плавно развернулась, ретируясь, прежде чем в нее полетел бы уже не стакан, а графинчик, бросив через плечо напоследок: — Еще один приказ короля, офицер Гордон. Ладно, не обсуждаю. Кошка, которая гуляет сама по себе — и птичка, которая летает сама по себе. Джим, начиная озверевать, поперся в прихожую за ведром, сгребать разбросанные у порога куски стекла — не хватало еще забыть и наступить на них ночью. Разумеется, он порезался второпях, и пришлось тащиться в ванную за пластырем. Когда он со всем этим закончил, идея придушить Освальда, избавив Готэм от самозванного короля раз и навсегда, уже не казалась такой уж недобродетельной. — Будут еще какие-то пожелания, кроме перечисленных, или на сегодня все? — На сегодня все, — подтвердил Освальд, хлебнув воды из обновленного стакана. — Если мне что-нибудь понадобится, я тебя разбужу. — Джим некоторое время верил в эту надменную фразу, пока не сообразил, что Освальд Кобблпот шутит. Правильный полицейский Джим Гордон всегда думал, что сочувствие и садизм — это две разных стороны бытия. Которые никогда и ни при каких условиях не пересекаются, потому что одно исключает другое. Ему и в самом кошмарном и абсурдном сновидении не вообразилось бы, что сочувствие может стать причиной садизма. Что бессилие спасти и защитить может стать поводом, провоцирующим на еще большую жестокость. Тогда, на пирсе, он отлично понимал, чего именно хочет, как желал бы закончить это двадцатиметровое — кажущееся тысячемильным — путешествие. В мыслях он, доведя Освальда до края пирса, крепко-накрепко прижимал его к себе, чувствуя каждую косточку скрытого под нелепым болтающимся костюмом тела, и, выслушав очередную просьбу о милосердии, выстреливал ему в висок. Вот на что толкало его внутреннее чудовище, которое, словно щупальца монстра, переплетало вокруг самого сердца жалость, восхищение, похоть и стремление к какому-то беспрецендентному, окончательному владению — стремление к неосуществимости. Этот клубок эмоций, затягивающий, как воронка, разделить на составляющие было, тем не менее, чертовски трудно — тогда он и не стал этого делать, отбросив все разом, спасительным образом отпихнув от себя желаемое — и самого Освальда — в холодную воду. Но все-таки несколько мгновений он почти ясно ощущал в воображении тяжесть навалившегося бы на него после выстрела безвольного тела, которое он и тогда не захотел бы отпускать. Наверное, так бы и стоял, держа мертвого Пингвина на руках, вместо того, чтобы избавиться, бросив в реку. Отнес бы его обратно к машине, скорее всего. Не хотелось даже думать, что было бы дальше. Джим знал, что этот выстрел был бы способом избавиться от боли раньше, чем она наступит, но привел бы, скорее всего, к еще худшему. Другое дело, что Буллок в своих прогнозах и предупреждениях не ошибся. Джим не поверил бы, что все в нем так легко можно прочитать — но двуличная готэмская тварь действительно обладала фантасмагорическим чутьем на скрываемые мотивы. Чего, однако, Джим так уж боялся? Что он не сможет после определенных вещей говорить Пингвину нет на его безумные проекты по усовершенствованию жизни в Готэме? Ерунда, еще как сможет. А в более существенном он и так не может сказать нет, что уж там. Или он опасается, что будет чувствовать себя окончательно только играющим роль «хорошего парня»? А сейчас, любопытно, он что, не так себя чувствует? Что, собственно, он потеряет, если переведет некоторые вещи из желаемых в осуществленные? Из воображаемых — в существующие? Господи, с внезапным ужасом подумал Джим, да много ли осталось переводить — учитывая, как он себя все это время вел? «Это называется групповая терапия, Освальд». Чем бы это ни было — он видел, что его «названому другу» плохо от этого. Но у него хватило силы воли отвернуться, хватило желания сделать хуже — хотя когда он уходил, у него все кости выворачивало от собственных холодных слов. Он что, правда считал, что увиденное им пойдет свободолюбивой птичке на пользу? Да ему просто западло было мучиться в одиночку. Чудовище в нем наслаждалось увиденным. Чудовище хотело видеть Освальда униженным и беспомощным. Оно хотело, чтобы Освальд страдал от его холодности и равнодушия — и уж от этого Освальд точно страдал, даже если выкинуть все деструктивные на корню самопресекаемые джимовы в отношении него порывы. А вот теперь птичка требует от него правды. Открытость за открытость, Джим Гордон. И чем ты ответишь? Очередным притворством? Птичка и сама неплохой садист — видит, как тебя развинчивают взаимоисключающие желания. 60 миллионов лет назад, как никак. И тебе ведь невероятно повезло, Джим Гордон. Никому в Готэме так не повезло, а ты до сих пор не можешь этого оценить. Берегись, Джим, Джим, Джим, на самом деле верящий птичке как никому и ничему на свете. Потому что, кроме дружбы с Буллоком, которую ты кстати чуть не просрал, потому что ее просрать все-таки можно, Пингвин — единственная твоя поддержка в Готэме. И все твои усилия это изменить ни к чему не приводили и не приведут, и это настолько больше всего, на что ты в принципе можешь рассчитывать, настолько больше любой заслуживаемой тобой справедливости, что ты каждый раз оказываешься в шоке, хотя, на самом деле, Освальд просто избаловал тебя до крайности своим не-меняющимся отношением. Вот и сейчас — что ты, Джим, делаешь? Птичка додумалась попросить у тебя то, чего ты бы сам хотел бы, а ты размышляешь, насколько это хитрый ход с ее стороны. В то время как совершенно очевидно, что навязавшийся тебе на голову владетель Готэма хочет все несколько упростить, только и всего. Потому что ему надоело в очередной раз ждать от тебя подстав не там, где ему нужно. Король Готэма тоже любит все контролировать, не забывай об этом, тупой солдафон Джим. Освальд между тем вертел в ладони стакан, и, хотя лицо у него было цвета белее простыни, смотрел на Гордона с любопытством. — Нет, — с угрозой предупредил его Джим. — Если тебе что-то может понадобиться, лучше скажи об этом сразу и сейчас. — Не знаю, что мне может понадобиться, Джим. — Освальд беспокойно заерзал под одеялом, когда Гордон, подойдя ближе, приземлился на его сторону дивана, вознамерившись добиться-таки возможности выспаться. — Это меня и настораживает, — согласился Гордон. — Может быть, тебе нужно в туалет? Или обезболивающее? Действие лидокаина должно было уже закончится, прошло больше десяти часов. Может, поэтому Пингвин и был таким бледным? Джим мысленно выругал сам себя — и тут же ощутил странное и прекрасное удовольствие от того, что Освальд молчал и не просил его проверить аптечку. — Где же твоя храбрость, Пингвин? — не удержался поддразнить он Кобблпота, как-то определенно пытавшегося вжаться в угол дивана. Потянувшись, он откинул уголок пледа и проверил повязку, заодно согнул руку короля в локте, проверяя, работают ли мышцы. — Так болит? Освальд поморщился. — Немного. — Здесь? — Джим нарочно повторил, фиксируя в самом болезненнном загибе, глубоко заглядывая в прячущиеся от него глаза, чтобы избежать недопонимания. Но недопонимания не было, было сомнение — существо перед ним пыталось выбрать линию поведения, но в итоге выбрало две одновременно, как всегда: подавшись вперед, Освальд сделал себе еще больнее, но глядел куда-то в угол мимо Джима, у которого заныло в солнечном сплетении. На некоторое время оба застыли — два неприрученных сфинкса в невероятной для обоих точке пересечения пустынь. Джиму было интересно, сколько тот сможет терпеть — судя по его сжатым губам, мистер упрямство мог потакать безумию бесконечно, и Гордон первым остановил это сомнительное занятие, разжав хватку и осторожно отодвинувшись. Освальд шумно выдохнул скопившийся в легких воздух. Вопреки намерениям и желаниям, аккуратная бережность, с которой Гордон распрямил птичкино поврежденное крылышко, выдавала Джима с головой. — Прости, — не слишком убедительно произнес Гордон. По правде, он не сожалел сейчас даже об Аркхэме — разве что о том, что не сам привязывал Кобблпота к электрическому стулу и включал ток, добиваясь покорности. Он хотел бы. Он хотел бы напугать и сломать чертову птицу по-настоящему. Ну, насколько это вообще возможно с таким, как Пингвин. После пристани проклятая слишком много возомнившая о себе птичка ни разу не испугалась его всерьез. Освальд просканировал его на секунду проверяющим взглядом и кивнул своим мыслям. — Днем было хуже, — заметил он. И добавил насмешливо, опять скрываясь в горделивом высокомерии: — В доках, Джим, ты сможешь сделать больше. — И какое-то ужасное, ужасное разрешение в глубине светлых зрачков, больше похожее на зашифрованный код, мелькнуло, подтолкнув Гордона к безумию — просто потому, что добраться до Освальда хотелось, а что именно сделать, он не знал уже совершенно: скользнув рукой под одеяло, он провел ею по птичьим ребрам и вниз, не удивившись, что Пингвин возбужден — а тот настолько офонарел, что забыл, что должен держать лицо, и потрясение в его взгляде наградило Джима лучше звания капитана полиции и беременности Ли. — Что ты делаешь? — паника и уязвимость в знакомом голосе на этот раз пролились на нервы Гордона настоящим бальзамом. — Хочу поспать нормально остаток ночи, — невозмутимо информировал готэмское сокровище Джим, наслаждаясь его испугом. Освальд, судя по всему, и не думал расслабляться: наоборот, стены вокруг его личности засияли прямо каким-то металлическим блеском, контрастируя с нежным в руке Джима — то, что у всех его партнерш спрятано внутри, здесь было вывернуто на поверхность и страшно беззащитно. Он задумался на эту тему стандартных, в сущности, различий в физиологии и едва не пропустил, как в зрачках лежащей перед ним твари мелькнула тщательно замаскированная тень торжества. «Так ты до него не дотянешься», — подумал Гордон то ли с отчаянием, то ли с грустью, видя, как колеблется Освальд между собственными образами и состояниями, между максимальным напряжением и расслабленностью, и последняя становится все отдалённей. Нельзя было понять, что делать. Восторг, тепло и железобетон наличествовали в улыбке готэмской твари одновременно — если бы не первые два, Гордон бы не рискнул продолжать. Дыхание оккупанта дивана между тем становилось частым, и в какой-то момент Освальд вполне трезвым голосом насмешливо предупредил: — Я испачкаю белье. — Костюм Барбары? На здоровье. Через пять минут Джим споласкивал руки в ванной, мечтая засунуть голову под холодный душ. Нет, он не был возбужден. Он не пустил себя на этот уровень, на котором он не отделался бы от себя самого так легко. Но все внутри него, где-то там, где к душе подведены нервные клетки, послевкусием очарованного восприятия представляло собой горящее пространство, или, скорее, полотно, по которому поводили утюгом. Вынутым из холодильника. Может быть, даже из холодильника в морге. «Огонь или лед — твоя кожа сойдет». — Тебе не кажется… — Освальд прервался, и начал снова, с некоторой опаской покосившись на Джима — и хитрым торжеством, и торжеством бесхитростным, и скрываемой, как рана, неуверенностью, от которой у Гордона подкашивались колени, и хотелось бесконечно доказывать, доказать… еще знать бы — как. — Тебе не кажется, что ты как-то странно понял мои слова? Джим бросил в него полотенцем. — Оботрись. Полотенце исчезло под пледиком. Увидев, что Джим продолжает на него смотреть, Освальд ответил вызывающим взглядом, и уже открыл было рот, чтобы сказать очередную колкость, но Джим опередил его: — У тебя уши горят, Пингвин, — и, предупреждая взрыв ярости, как ни в чем ни бывало обошел диванчик и плюхнулся на свое место. «Ты редкая тварь, Освальд. Ты готэмские небеса, Освальд. Ты умная сволочь, Освальд — ты выбрал того человека, который никогда не сделает ничего, чего ты не желал бы». На той стороне дивана стояла подозрительная тишина. — Ладно, — сказал Джим. — Барбара получила сообщение о сделке с Нигмой через осведомителя, и я знал, что осведомитель сообщит ей место встречи. Могу я теперь немного поспать? Поэтому он не хотел снимать с Пингвина наручники — знал, что тот быстро сориентируется и скорее всего всех оставит с носом. Он тогда столько же хотел избавиться от него, как от ничего не значащей вещи, сколько и приберечь для себя, и защитить от всех, включая себя. Так легко было запутаться в клубке разноречивых желаний, а под вирусом это было легко особенно. Так же как и под гипнозом — ты беспомощен, Джим, ты никогда не достигнешь желаемого, ты даже не знаешь, что назвать победой, это всегда будет проигрышем, от тебя один вред, Джим, вред всем, кого ты любишь. Эти странные сны, в которых он пытал Освальда и держал его в клетке, наяву защищая, скрывая от себя эту защиту и все-таки отлично зная о ней… Подумать только, он почти сразу сделал для Пингвина даже то, чего не сделал для Фальконе — повторил ту же игру, что и все, позволил птичке запустить в себя когти еще и так. Конечно, это был шантаж, но такой ли уверенный шантаж? Пара фраз нормальным тоном не слетевшего с катушек мудака — но он бы обосрался от уязвленной гордости, если бы их произнес. И что в итоге? В итоге своей головокружительной полицейской карьеры он только что отдрочил королю готэмской мафии и причине всех раздоров в охраняемом им городе, и это еще бы ничего, если бы растерянная и прекрасная улыбка, засиявшая в какой-то момент на дне умных и живых глаз, когда Освальд все же позволил себе забыть о тщательно возводимых от Джима стенах, — лебедь, воспринимавший свое отражение в воде исключительно в виде гадкого утенка, — не была вообще в принципе самым чудесным, что он видел в своей личной жизни. Хотя стоп, без Кобблпота ему правильнее было бы называть эту сторону жизни «общественно-личной». Даром что Буллок вечно подкалывал его, при каждом удобном случае напоминая о череде прекрасных сирен в его постели… кстати, сирены. Птички. Птички на худшую половину. Перья и когти… сияние и убийство. Так или иначе, все это было куда как похлеще шутки, когда причина и главный планировщик войны умолял пощадить его, рассказывая о грядущей войне и предлагая помощь. А теперь — да и тогда, впрочем, — ты готов умереть и убить за эту причину. Завтракал Джим с Селиной, у которой так и не решился спросить, насколько не случайно она организовала им с Пингвином вчера буферное пространство, или это так, автоматическое управление фселенной сработало у кого-то из них. Когда он вернулся в комнату, Освальд еще спал, напряженно свернувшись на левом боку, инстинктивно оберегая поврежденную руку. Поза его не была нормальной: даже во сне он выглядел похожим на бездомного, готового проснуться от пинка в бок, огрызнувшись или скуля от боли. Тоже, царствующая особа. От нечего делать Джим, устроившись в кресле, принялся его разглядывать, ожидая пробуждения и предаваясь нерадостным размышлениям. Больше всего его раздражало собственное напряжение. Ему должно было быть наплевать, а вместо этого он смертельно боялся сделать что-нибудь не так. Получится ли у него, к примеру, поставить капельницу, учитывая, как давно он проходил курсы по медподготовке, и как невнимательно слушал инструкции Ли, когда она пробовала рассказывать ему о его задачах? И вообще, кто знает, в каком настроении проснется готэмское высочество. Углубившись в мысли, Джим вздрогнул, осознав, что лежащее на его диване существо уже не спит, еще раз убедившись, что Пингвин все-таки ненормальный: нормальные люди расслабляются во сне, а не после пробуждения. — Дружище Джим, — ясно произнес Освальд, полусонно жмурясь — и волной идущее из-под век вопросительное тепло привело Гордона в замешательство, так очевидно читалось в нем заведомое прощение. Чего он не совсем ожидал, так это того, что Освальд уткнет нос в подушку и захихикает, видимо, вспомнив вчерашний трагический спектакль. — Что за… — Офицер Гордон, — сказал Освальд, который явно был не в силах не ржать, хотя и пытался изо всех сил — и Джиму захотелось придушить его трубочкой от капельницы немедленно. Примирило его только то, что хотя Освальд и хихикал неподобающим образом, щеки его пылали. И уши, и даже кончик носа покраснел. Чертов маменькин сынок, мистер невинность, черно-белое нечто. Справившись с капельницей и размотав трубки, Джим грубо взял его за локоть, закатывая рукав, попутно подумав — и почему он не попросил вчера Ли поставить катетер? — но, к счастью, ему удалось попасть в вену, хоть и не с первой попытки. Освальду все это не нравилось, и Джим знал, насколько он ненавидит после Аркхэма такие вещи, но он стоически вытерпел джимов непрофессионализм, даже прекратив глупые смешки, чтобы не мешать этой игре в прилежного доктора — но когда все лечебные процедуры закончились, он вздохнул с таким облегчением, что Джиму стало смешно. Он помнил инструкции Ли и не собирался продолжать сегодня выяснять отношения, а от умиротворяющего радостного спокойствия, от которого внутри делалось легко, предпочел бы отмахнуться, если бы не удивлялся контрасту. Никогда, ни с Барбарой в их лучшие и полные золотых надежд дни, ни с Ли, чье обволакивающее тепло способно было, казалось, отогреть и утешить даже камни готэмской набережной, никогда он еще не испытывал такого удивительного внутреннего покоя и тишины хоть в какое-нибудь из многочисленных совместнозавтраковых утр. По правде говоря, он уже невероятно долгое время с рассветом не испытывал желания остаться дома — с тех едва ли ни детских лет, когда в редкие выходные, в которые не надо было идти ни в школу, ни на тренировку, он позволял себе залезть с головой под одеяло и упоенно часами читать какую-нибудь приключенческую книжку под тихое шуршание за окном снега. Разделавшись с капельницей, Освальд умудрился самостоятельно добраться до ванной и даже попить чай с Джимом на кухне, прежде чем его физиономия, по мнению Джима, приобрела уж слишком серо-зеленый оттенок. Проследовав за ним обратно в комнату, как бдительный страж, он дождался, когда гость плюхнется обратно на диванчик, и тут раздался звонок. Харви, в своей обычной язвительной манере, поинтересовался, насколько весело Джим проводит досуг «в своем зоопарке» — от упоминания конкретики он воздержался, видимо, опасаясь прослушки, — посетовал на лентяев, которые предпочитают быть «нянькой для цыплят», вместо того, чтобы пахать, как иные непривилегированные полицейские, и, наконец, потребовал, «оставив бутылочку с молоком на видном месте», явиться для моральной поддержки по новому делу «хотя бы на пару часов». — Джим. — Он почувствовал, как Освальд потянул его за рукав, разворачивая к себе — оказывается, во время разговора он так и стоял возле диванчика — как обычно, с ним Кобблпот не соблюдал пространственной дистанции, как со всеми прочими. Дистанции, на которую он при первой встрече указал Нигме. Все утро Пингвин вел себя не хуже того примерного создания, которое с фальшивым усердием таскало за Фиш ее зонтик, мгновенно отбросив биту по первому же джимову приказу, но сейчас взгляд, которым он снизу вверх изучал Гордона, не предвещал тому ничего хорошего. Короли так смотрят на подданных, сомневаясь в их лояльности, и одновременно так прикидывают расстояние между краем и краем крыши перед прыжком. Губы неугомонной птички скептически изогнулись в решительной усмешке, а в расширившихся зрачках засиял темный свет, сопровождавший, как Джиму уже не раз доводилось наблюдать, генерацию Освальдом его особенно нестандартных идей. Странно, но он интуитивно знал, что Освальд сделает дальше, что попытается сделать. И у него не было возражений. Что там было написано учеными в книжке, которую откопала Селина? Императорский пингвин может нырять в глубину более чем на 500 метров. Насколько более чем на 500? Освальд осторожно положил ладони на его пояс — и Джиму захотелось навсегда забыть, что он-то, во всяком случае, человек, и не может ни нырять на подобную глубину, ни находиться под водой — как там было сказано в треклятом издании? — «более 18 минут»? — верная для людского рода смерть. Так же завороженно, как приговоренные следят за лезвием гильотины, он следил, как пальцы Пингвина расстегивают пряжку ремня на его брюках. Почти тем же невероятным жестом, как в его сне — но в отличие от темного сна, Джим чуял не ужас, а растворяющую безмятежность. Он не хотел говорить нет, потому что знал — его «нет» Освальд обратит против себя, а ведь Джим даже не мог представить, сколько бесстрашия было необходимо, чтобы рискнуть воплощать подобную неуместность. В горле у него пересохло, несмотря на выпитый чай, и на одно мгновение он испугался, что, перенервничав, как бывает в отношении всего, что слишком, он не сможет почувствовать ничего вообще — до той секунды, когда холодные кончики пингвиньих пальцев коснулись кожи, скользнув под рубашку, снимая избыточность желаний. Освальд делал все так просто и естественно. «Богатый опыт унижений», цинично постарался подумать Гордон, вспомнив отношение Фиш к маленькому ублюдку, но эта мысль только подстегнула возбужденность. «Освальд Кобблпот в розовом лонгсливе с нарисованной собачкой отсасывает у честного полицейского Джима, «единственной надежды Готэма», — картина, достойная кисти маляра». Теплый висок прижался к его животу, и Освальд скользнул ниже, закрывая обзор. Никакая королевская решимость не мешала его врожденной тактичности. И наверняка дикому смущению, если только он только не накрутил себя и не был достаточно раздражен. Джим засмеялся было этому, но почти сразу перестал, ошеломленно дотрагиваясь до того места, где между краем розового костюмчика и темными перьями прически на склоненной спине прощупывались под бледной кожей острые кромки позвонков. Не то чтобы они особо практиковали такое с Барбарой и с Ли. Гордон предпочитал поддерживать со своими подругами отношения, исполненные уважения и взаимного…о, черт. Накрывающая волна осознания размывала рассудок. Это был Освальд, живой, настоящий, не кто-то еще. Только ему могло прийти в голову… «Он похож на птичку», — кровожадно облизываясь, констатировала факт сумасшедшая дочка капитана, коллекционер птичьих косточек, сворачивающий дроздам шеи. — «Я люблю птичек», — всплыло в памяти то, что тогда он выслушал с каменным лицом, и над чем следовало бы уже тогда ржать долго и упорно. Мелкая дрожь под джимовой ладонью выдавала, что Пингвину не так уж легко дается этот сомнительный эксперимент — и только смутная память о докторских рекомендациях Ли удержала Гордона от того, чтобы не слететь с катушек и не уйти в приступ окончательной, безжалостной грубости. Не выдерживая, он перехватил-таки инициативу творящегося безобразия, одновременно сожалея об упущенных возможностях и в то же время желая побыстрее все это прекратить. От неожиданности закашлявшись, Освальд отпрянул было, но Джим надавил ему на затылок, не позволяя отодвинуться, и тот покорно разжал зубы, забывая, что может дышать носом, и, кажется, вообще этого не делая, отчего почти тут же закашлялся снова. Джим не стал ему ничего подсказывать — он уже был на грани, и буквально пара движений позволила ему кончить. Затылок Кобблпота дернулся, когда струя спермы ударила в горло — не слишком приятное, как подозревал Джим, ощущение, — впрочем, во всем этом в принципе, на его взгляд, можно было найти мало приятного. Он нарочно не стал проверять, возбудился ли от всего этого сам экспериментатор — желание повторить все еще раз, и не один, в гораздо более жестком ключе, он и так сдерживал с трудом. Запрокинув Освальду голову, он некоторое время разглядывал знакомые до боли черты и уворачивающийся взгляд. Стремление сжимало горло не хуже металлической удавки. Выхода не было — разве что в безнадежность или в смерть. Телефон звенел, вибрацией отброшенный уже на самый край стола. Как мог грубо, Джим спросил: — Думаешь, так ты будешь более полезен? — и боль, на миг протестом вспыхнувшая в глазах Освальда, снова обрадовала какую-то его скрытую, темную сторону — или просто прошла в унисон его собственной, терзающей его где-то внутри — рядом с подступившей безмятежностью, под аккомпанемент тиканья часов и накрапывающего по подоконнику дождя. Защелкнув наручник на здоровой руке Кобблпота, он притянул ее к спинке дивана, зацепив второй браслет за металлическую трубу под обивкой — это было неудобно, и вряд ли Освальд удержал бы что-то в той руке, которая была повреждена, так что бутылочка с молоком отменялась, но возражений от короля не последовало. Интуитивно Джим чувствовал, что что-то в Освальде благосклонно к его привычному с ним поведению, несмотря на то, что даже у Харви все это вызвало бы только неодобрительное покачивание головой. Уже не говоря о том, что это точно был не тот постельный режим, который предписывала Ли. — О, Джим, ты тоже моя мечта, — язвительно ответил Пингвин на его действия, и Гордон по дороге запустил в него пультом, усилием воли удерживаясь от улыбки, пока не закрыл за собой входную дверь.