Птичка в ветре

Во время расследования, Джим вынужден был признать, он чувствовал себя как дракон, оставивший без присмотра захваченное сокровище. Над всем мирозданием висело словно бы тонкое марево чуда. Чуда и страха. Чуда и ужаса. Чуда и смертоносной тоски. Джим почти удивился, когда зашел в комнату и Освальд шевельнулся все в том же углу диванчика, щуря призрачные глаза от яркого света. Он не разомкнул наручник булавкой, не призвал на помощь маленьких человечков, не воспользовался магическим заклинанием, чтобы освободиться и удрать. Похоже было, что он просто спал. Джиму даже захотелось поинтересоваться, задав какой-нибудь абсурдный вопрос наподобие «что ты здесь делаешь?», но тогда его потребовалось бы задать и самому себе. Птичка между тем уже уставилась на него своим острым взглядом. «Более острым, чем клюв». Джим, стремительно, как тень, вошедший в комнату, не сняв плаща, озадаченности у нее не вызвал. — Джим. — Удивительно, сколько разных интонаций Пингвин в разное время вкладывал в имя Гордона, произнесенное вслух. Сейчас оно звучало холодным вызовом. Почти как вчера, когда они только «заселили» себя в домашнее обиталище сирен. Джим не знал, куда ему деться, стоя между двух восприятий произошедшего, где на одной стороне он хотел примириться с совестью, жениться на Барбаре или на Лесли, растить детей, защищать закон и порядок, не идя на компромиссы и даже на тень компромисса — и все же именно на этой стороне он был монстром, не знающим жалости и печали. На второй же стороне он знал и чувствовал слишком много, чтобы обрести внутренний покой и цельность, и никакое примирение с совестью не светило никогда, и жизнь мгновенно и неизбежно распадалась на мнимость и суть, маску и скрывающегося под ней… кого? Кем он был на самом деле? Первый путь был легче, по нему можно было идти уверенней, и он давал колоссальную защиту и цельность. Особенно потому, что Джим в глубине души все еще считал его правильным. И если следовать ему, Освальд оказывался даже больше чем просто врагом. Он оказывался идеологическим противником, носителем чуждых ценностей, которые следовало истребить ради блага Джима и города. На обеих сторонах, хотя и по совершенно разным мотивам, Джим мог стать убийцей. Он даже не мог понять, какая сторона хочет убить Освальда больше — и опять вспомнил Нигму с его милой раздвоенностью на застенчивого ботаника и Загадочника. У Нигмы хотя бы одна сторона была вменяемой. Освальд не собирался ему помогать: наоборот, даже близость Джима к мыслям о возможности двух вариантов восприятия вводила его в состояние полнейшего опустошения. Малейшее колебание Джима он воспринимал лично на свой счет — как однозначное предательство. Настолько ему было не все равно, по какой из причин Джим его пришибет в итоге. Обычно в такие моменты из гордости он начинал демонстрировать Джиму раздражение и ярость. Сейчас сил и смысла в этом было не слишком много, поэтому он ограничивался подозрительным и ледяным взглядом. Это было куда хуже выбора на краю пирса, и Джим это прекрасно понимал. Он много раз нарочно оставлял Освальда в тотальном одиночестве, прикидываясь, что совершает тот выбор, который на самом деле и не думал совершать. Насколько убедительно он это делал, зависело от его искреннего намерения быть хорошим человеком. Как раз тем хорошим человеком, который вроде бы восхищал Освальда. Но кто из двух Джимов — делить себя так делить — на самом деле оставил Пингвина в живых, Гордон не мог бы сказать. И уже становилось очевидным, что ни один из Джимов не устраивает Освальда по-отдельности. Как все было бы просто, если бы Джим хотя бы приблизительно знал, чего хочет. Его мечты в отношении Кобблпота были такими… детскими, другого слова он не мог подобрать. Несмотря на все идентификационное сходство с эротическим безумием, это было скорее что-то из книжек про пиратов, приключения, клады и берега несуществующих стран. Секс на фоне этих желаний был бы, пожалуй, одним из самых уродливых механизмов достижения цели, подчеркивающим беспомощность и невозможность достигнуть того неизвестно чего, что плыло в воздухе над сказочными островами — или сказочным городом. Его можно было использовать разве что в качестве способа пытки и утверждения власти. Хоть какое-то соответствие природе происходившего. — Что, Джим? — голос Освальда дрогнул, словно он научился читать выражения за безэмоциональной маской Гордона. — Что бы ты ни придумал, ты знаешь, что я тебя поддержу. Открытая и бесхитростная правда этих слов от самого изворотливого и лживого создания Готэма — это было слишком. Гордон, скинув плащ и грохнув стулом, молча преодолел отделявшее его от птички расстояние. Освальд зажмурился, когда Джим откинул одеяло, освобождая его от наручников. На запястье, зажатом браслетом, остался отчетливый след. — Кое-что достал, что быстрее поставит тебя на ноги. — Джим, придвинув торшер, прикрепил темный пакет. — Пол-литра крови вместо десяти капельниц. — Сделаешь из меня вампира? — Освальд неуютно повел плечами, подставляя руку. — Лучше бы... — Лучше что? — Ничего. Забудь. — Джим удивился, не услышав в голосе Пингвина обычного саркастического изворачивания. — Спасать кого-то намного муторнее, чем убивать, правда? Ли всегда меня восхищала. Джим догадывался, что Освальд смотрит на его напряженное лицо, пока он пытался с первой попытки запихать иголку в вену. — Не шевели рукой, — вздохнув, когда ему все наконец удалось, он промокнул салфеткой пролившуюся кровь и закрепил на всякий случай иглу пластырем. — Спасибо. — Сказал Освальд и тут же исправил сказанное насмешливым хмыканьем. — Из тебя выйдет отличная сиделка, Джеймс. — Ты не зашел ко мне после Аркхэма. — Невпопад напомнил Джим. — Да. Не похвастался лучшей версией себя. Знал, что это временно. Не хотел тебя разочаровывать. А что бы ты делал, если бы зашел? — Решил бы, что тебя и вправду исцелили. От гордости. — Испугался бы? — Да. — Эд испугался. — И ты пошел бомжевать. Достойное решение. Мог бы оказаться здесь раньше. — Пытаюсь представить твою реакцию. Сложно убедить меня, что ты бы тогда обрадовался моему визиту. — По твоему, сейчас я рад? — Джим лукавил: какую бы каменнокирпичную морду ящиком ему не приходилось изображать в целях имиджесохранения, он всегда рад был Освальду, как бы тот ни расшатывал замок здравомыслия, тщательно выстроенный и хранимый Гордоном. — Сейчас бомжевать ушел бы разве что мой труп, если бы вы с Буллоком не подсуетились, как ты мог заметить. У меня есть… оправдание. Обстоятельства. Судьба. Дестини. — Для собственной гордости у тебя оправдание. — Да. Завидуй. А тогда… — Мы бы прижали Стрейнджа. Намного раньше. — Твоя работа так для тебя важна, Джим. Гордон отвел глаза, не желая, чтобы Освальд прочел в них все то же раздражающее его сомнение. Все равно решаемое в птичкину пользу, чего уж там. И это тоже позволять прочесть он не хотел. — Думаю, это можно было бы назвать гневом, — нейтрально сообщил он. — Надеюсь. Ты бы смотрел на меня с состраданием. И винил бы во всем себя. Ммм…. Пожалуй, из тебя можно было бы после этого веревки вить. — А ты потом бы пришел в себя, а передо мной это скрыл. — И не раз. — Извлек бы из этого выгоду. — Конечно! Видишь, Джим, как ты хорошо меня знаешь. Но я позволил бы тебе догадаться. — Когда это уже невозможно было бы не сделать. На пятом или шестом трупе, надо полагать? — Ты неисправим, Джеймс. Вспомни, я не выдавал лицензий на убийства. — Потому что их совершал бы не ты. — Не надо завидовать так откровенно. — Освальд фыркнул. — Наш веселящий газ выдал тебя с головой. Джим неожиданно призадумался о том, как подействовало бы распыляемое зелье Стрейнджа на Пингвина. — А если… — Ничего бы не произошло. Но мы можем попробовать, у тебя же есть пара пробирок в участке? Быть не может, чтобы не приберегли. Чертова искренняя тварь. Но Освальд был прав: в нем не было ничего, что можно было бы вытащить на поверхность. Все уже благополучно нашло дорогу в мир. — Завидуешь моей свободе, Джим? — с театральной удовлетворенностью поинтересовался Пингвин. — Это не свобода, а всего лишь отсутствие тормозов. Вот здесь. — Джим ткнул указательным пальцем ему в лоб. Освальд прикрыл глаза. — Может быть, может быть. — И внезапно уставился на него с другим, необъяснимым выражением. — Джим Гордон, что ты вообще делаешь? Вспомни, тебя хватало на то, чтобы убивать монстров. Я же всего лишь один из них, разве нет? — Иногда ты точно не соображаешь, что несешь. — Джим почувствовал, как холод лизнул спину изнутри. — Слететь вниз можно по-разному. Вопрос Освальда навел его на весьма мрачные мысли. Тогда он считал воскресших пациентов Стрейнджа не более чем куклами и ожившими мертвецами. Воспоминание заставило его прибегнуть к угрюмой шутке: — Потом, ты не один из них, ты их король и повелитель, насколько припоминаю. И да, работодатель. Но упорные подначивания Кобблпота что-то изменили в нем, как будто расшатавшийся механизм готов был вылететь из пазов — во всяком случае, он представил, что однажды они едут в доки, и то, что может из этого выйти. То, на что он получил согласие, которое король Готэма готов был для него повторить… он представил себе Освальда — дрожащего, напуганного и все же упорно лезущего туда, куда лезть никак не следовало, наивного Освальда с его невероятной надеждой и слепой верой в него, Джима. И, опомнившись, глянул на капельницу — пора было вынимать иглу. — Голова не кружится? — Джим помог птичке сесть, вернув дивану спинку. Освальд отрицательно помотал своим встрепанным гребнем, не выпуская джимовой руки. — Но ощущение какое-то странное. — Проследив за действиями Джима, королевствующий пациент отвлекся с живой заинтересованностью на бытовые реалии: — И мне бутерброд. Нет, два. Твое вампирское лекарство просто волшебно поднимает аппетит! — чтобы тут же вернуть своего спасителя к нерадостным размышлениям: — Ты иногда ведешь себя как глупец, Джим. Почему ты думаешь, что убивать так уж плохо? Гордон опешил. — Ты разве сам хочешь дожить до благородных седин, детектив? Или, что порой случается, обратно до ночного горшка? Спорю, что ты намерен сгореть на работе, капитан. Да даже Стрейндж не так уж ужасен с его экспериментами на фоне простой человеческой жизни. — Он помрачнел. — В Готэме нет даже смертной казни. Весьма безжалостно, не находишь? Боюсь, мы оказали Галавану благодеяние.