Птичка в ветре

Ему снился город с обрушенными и пылающими мостами, погруженный во тьму, тонущий в ней, как корабль, как оторванный от земли остров, и смех Освальда, горький и резкий, и тяжесть оружия в руке — темным пророчеством, последним предупреждением, манящим и грозным. В этом сне Освальд до неузнаваемости отличался от того существа, которое он впервые увидел на задворках у Фиш Муни, а потом загонял в октябрьскую воду Готэм-ривер — холодная и блистающая сила окружала его, и троном за спиной возвышалась темная алмазная арка, и наведи Джим на него пистолет, этот Освальд не стал бы молить о милосердии, а рассмеялся бы ему в лицо, как смеялись те готэмские твари, которых Джиму пришлось убить. Темные ветры были на его стороне, и въедающийся в волосы и одежду запах гари, и пепел развалин, и своды полуразрушенных дворцов, и Джим знал, что у него больше нет выхода, нет оправдания, нет надежды. Оружие, словно гиря, оттягивало руку, и он поднимал его медленно, словно город уже затопило и смыло водой на дно реки, а Освальд все смотрел на него прямо и остро, напоминая не встрепанного пингвина, а ястреба, собранного перед броском вверх. Казалось, прикрой король города ресницы в разрешающем жесте — усиливающийся ветер вырвет пистолет из ладони Джима, а его самого сбросит на громоздящиеся где-то внизу камни. И даже когда палец коснулся курка, наполовину прижав его, а ничего из этого все еще не начинало происходить, Джим не мог этому поверить. Сквозь ветер что-то, надрываясь, кричал ему Харви — не медли, Джим, стреляй, Джим, неужели ты этого не видишь, Джим, и Гордон и ждал схватки, сражения, упреждающего молниеносного удара, и знал, что его не будет. Освальд смотрел на него, не скрывая себя, и высота за его плечом громоздила себя на высоту, сверкая продолжением мрака. Когда и как — постепенно ли? — на его глазах неуклюжий и взбалмошный, презираемый всеми Пингвин превратился вот в эту темную птицу с ясным и умным взглядом, с ледяным сердцем и алмазными крыльями? Разбитый город проглядывал из тумана и дыма скорлупой огромного черного яйца. Затемненный, обугленный, неотвратимо погружающийся все в ту же холодную реку — предмет спора, главный приз, пространство абсурдной игры. Их настоящий дом.