Птичка в ветре

Рене Монтойя на удивление быстро спихивает неприятную обязанность на новичка.

***

Харви, искренняя душа, терпеть не может лицемеров. Тем более — стукачей. Как только он замечает на горизонте Кобблпота, язвительные комментарии и Джиму, и его новой «работе» обеспечены. Вот и сейчас Буллок не испытывает желания проявить хоть какую-то сдержанность.  — Гляди-ка, Джимбо. К тебе пришли. Твоя черно-белая крыска. Господи, так и тянет удавить этого уродца собственными руками. Как, Джим, ты можешь иметь с ним дело? — Конечно, куда веселей жрать пирожки от мисс Крингл в морге за шахматами с Эдом, — говорит Джим, потихоньку наблюдая, как, опустив ресницы и втянув голову в плечи, Освальд торопливо и подобострастно пробирается между рядами офисных столиков. — Кто бы сомневался. Принеси тогда и мне заодно. — Если останутся, — фыркает Харви и уходит, захватив пиджак. В морге даже с пирожками и кофе бывает холодновато. Джим сверху видит, как Освальд в спешке случайно задевает плечом какого-то офицера и, обернувшись, долго и заискивающе извиняется. Обычно Освальд незаметен, и привлекать к себе излишнее внимание подобным образом не слишком умно. Джим окликает его сверху. — Кобблпот. Тот сразу же дергается, подняв голову, завершает беседу и торопится, явно поскорее стремясь оказаться наверху. Поближе к Джиму.

***

Освальд может многое рассказать про дела Фиш Муни. А дела Фиш Муни — это во многом дела Фальконе. Ценное приобретение для отдела, что и говорить. Теперь Харви сравнивает все, что узнает от Фиш, с тем, что Джиму рассказывает Кобблпот. Это удобно. Неудобно только Освальду. Но его никто не спрашивает. Стоит ему отказаться, и Харви расскажет о нем Фиш. К которой к тому же относится намного теплее, чем следует полицейскому. И тогда свежий могильный холмик Освальду обеспечен. В мире Фиш предательство карается быстро и надежно. Рене и Аллен честные копы. Им бы не пришло в голову шантажировать того, кто единожды предоставил им нужную информацию. То, что об этом станет известно Харви Буллоку, с которым они поддерживают весьма натянутые отношения, Освальд предвидеть не мог. Теперь он расплачивается за эту ошибку. Во всяком случае, на поверхностный взгляд все выглядит именно так. Если не знать, что Харви, откажись Кобблпот приходить, не стал бы выдавать его Фиш. Если не знать, что Освальд слишком талантлив и слишком проницателен во всем, что касается слабых мест встретившихся ему на пути людей, чтобы не понимать этого. Джим не представляет, что и думать.

***

Освальд приходит не реже, чем раз в две недели. И приносит информацию — не всю, было бы даже смешно предполагать, что у него нет своей игры — но даже те фрагменты, которыми он делится с ними, бесценны и иногда спасают человеческие жизни. Для всех остальных в участке он просто еще один из многочисленных свидетелей, родственников, экспертов и прочих, порой гораздо более странных, личностей, посещающих отделение полиции. Никто, кроме них четверых, не в курсе, что Освальд Кобблпот — информатор и крыса. И никто из них четверых не знает, почему. И если Монтойю и Харви этот вопрос не слишком-то и волнует, Джим не может им не задаваться. Хотя бы из чувства самосохранения. Монтойя и Харви видят только трусливого доносчика, поддавшегося на дешевый шантаж. Джим видит за маской крысы крысиного короля.

***

Или человеческого. Он еще не может сделать правильного вывода. Может быть, в Готэме правильных выводов не существует. Так или иначе, Джим не знает, что ему думать о Кобблпоте. Теоретически, он должен испытывать к нему отвращение. К его бледным пальцам, вечно дрожащим, вцепляющимся в подлокотники кресла или в край стола, к его смешной слегка подпрыгивающей походке, даже к острым перьям слипшихся от лака волос, гребнем уложенных на затылке и дополняющим сходство с пингвином — он знает, насколько Освальд ненавидит эту кличку. К его срывающемуся, торопливому голосу, которым он докладывает информацию. Докладывает. Это было бы смешно. Правильное слово — доносит. На тех, с кем в одной команде, пусть они и преступники. На тех, кто доверяет ему. Что может быть омерзительней? Джим знает, что этот человек достоин презрения. Кобблпот и сам это знает. Знает, кто он, кем он выглядит в глазах Джима, и горбится сильнее, словно надеясь скрыть себя от прямого взгляда полицейского. Ему неуютно за его столом. Он с радостью сбежал бы, с радостью оказался бы за тысячу миль отсюда, такой у него запуганный и в то же время наглый вид. И Джим каждый раз не может понять. Не может понять, почему он приходит. Рискуя всем. Подвергая себя смешкам и презрению Монтойи, Буллока, Аллена. Достаточно одного случайного слова — и свои же дружки обнаружат стукача в своих рядах. Возможно, не все в полицейском управлении так честны, как Джим. У многих есть связь с криминальным миром. Такое вполне может произойти. Джим уверен, что это произойдет — очень скоро, очень быстро Освальда уберут. Поэтому он должен использовать сведения, пока он здесь. И каждый раз он думает, что видит Освальда в последний раз. И каждый раз внутри остается неприятный осадок, словно он будет виноват. Словно он будет причастен к его смерти. С каждым разом ком в груди становится ощутимей. Но Освальд приходит снова. И снова. Наконец Джим не выдерживает. — Обязательно ли нам встречаться здесь? — спрашивает он. Освальд смотрит на него растерянно, словно то, что о его жизни кто-то может заботиться, для него в новинку. Такого просто не бывает, никогда не было, понимает Джим. Он соглашается, кивая, на любой другой вариант. Более безопасный. Где они будут с Джимом один на один. Машина, выбираемый накануне перекресток. Кафе на окраине Готэма. Автобусная остановка за пару кварталов от полицейского участка. Но все равно долго это продолжаться не может.

***

— Наша крыска прокололась, — однажды говорит ему Харви. — Фальконе поручил убрать Кобблпота тебе. Чтобы проверить твою лояльность. Иначе… — и он выразительно проводит ребром ладони по горлу. — Иначе крышка тебе, мне и твоей ненаглядной Барбаре. И если ты хочешь что-то сказать — а ты хочешь что-то сказать, я вижу это по твоим глазам — я отвечу нет. Права на обдумывание у тебя нет. И времени тоже. Харви поднимает крышку багажника. Бледный, как снег, который вот-вот закружится над Готэмом, Освальд встречается взглядом с Джимом. У него даже не связаны ходящие ходуном руки. И бледен до синевы он не только потому, что ему страшно — на улице почти минус, и он элементарно замерз. — Пожалуйста, — произносит он оледеневшими, разбитыми губами. И Джим внезапно понимает, что не так. Они не на пирсе. Здесь нет воды, которая может послужить спасением. Они в тупике между домами, в заброшенном готэмском углу. С трех сторон стены, с четвертой –машина, в которой они приехали. Мусорные баки у стены переполнены, и ветер швыряет под ноги обрывки полиэтиленовых пакетов. — У нас мало времени, Джим, — напоминает напарник. — Отведи его за эту помойку и пристрели. Это все, что от тебя требуется. Джим вытаскивает Кобблпота из машины. Борясь с желанием поправить на нем сбившуюся одежду. Освальд всегда был хорошим мальчиком. Хорошим мальчиком в наглаженным мамой костюмах. Воротник белоснежной рубашки забрызган кровью, стекающей из разбитого носа. И Джим не представляет, как вообще можно опираться о сломанную ногу, даже при закрытом переломе. Кобблпот пятится, подталкиваемый оттесняющим его Джимом, и молчит. Он всегда правильно оценивал ситуацию. Он не просит его о пощаде. Сейчас не о чем просить. Они в тупике. Он просто смотрит — испуганно, обреченно. Понимающе. Джим толкает его на колени рядом с кучей перехлестнувшего край бачка мусора и поднимает пистолет. Смаргивает, потому что глаза внезапно начинают слезиться от холодного ветра. Ли. Харви. Барбара. Он должен сейчас спасти их всех. Всего один выстрел. Харви или Освальд Барбара или Освальд Готэм или… Джим взводит курок. — Чего я не знаю, Кобблпот? — спрашивает он. — Б-б-удет война. — Прыгающими губами говорит Освальд. Просто для него. Последний подарок, завершающий ключ, информация, которая больше ему не пригодится — но может пригодиться Джиму. — Фиш намерена скинуть Фальконе и занять его место. Человек, которому доверяет Фальконе, его правая рука, заодно с Фиш. Они планируют… столкнуть оба клана. Будет война, Джим. Пока он говорит, Гордон наклоняется, скрывая движение за полой распахнутого пальто и подбирает с земли камень. Со стороны кажется, что он наклонился, чтобы расслышать, что говорит Пингвин. — Харви! — Окликает он. — Подойди сюда. Со стороны кажется, что Джим дал слабину, поддавшись на уговоры Освальда, или услышал что-то, что заставило его передумать. Буллок, наблюдающий эту сцену от машины, бросив окурок, подходит ближе, еще на полпути негодующе восклицая: — Чтоб тебя, Джимбо, я предупреждал тебя, что его нельзя слушать! Хватит тянуть! Джим оборачивает к нему лицо, имитируя растерянность. Мастер подобных имитаций стоит сейчас в готэмской грязи, ожидая выстрела в затылок, но и у Джима кое-что получается. Видимо, уровень актерской игры зависит и от того, что поставлено на карту. — Я не могу, — просто говорит Джим. — Какого… Гордон, имитируя раздражение, вкладывает напарнику в ладонь пистолет. — Я не могу, Харви. Если ты считаешь, что это необходимо — ты и стреляй. Думаешь, Фальконе станет проверять, кто именно нажимал на курок? Может, ты ему расскажешь? — Ну и засранец же ты. Трус чертов, мать Тереза, твою мать! — Извини, Харви. Я не могу убить невинного человека. — На Фиш Муни святые не работают, совестливый ты идиот! Убедившись по выражению лица напарника, что тот непреклонен, Харви берет оружие и поворачивается к Пингвину. Поворачивается к Джиму спиной.

***

— Отпустил? — орет на него Харви назавтра, потрясая пистолетом, как божией дланью. Должно быть, шишка на его затылке размером с яйцо. Не перестарайся Гордон, был бы он настроен чуть более миролюбиво? Джим решает, что нет. — Вот так взял и отпустил? Ты ж наша мать Мария! Может, ты меня усыновишь и наследство оставишь, а? Отпустил, гребаный свет! — Буллок ударяет кулаком в стену чуть сбоку от головы Джима, не в силах переварить услышанное. — Взяв слово, что эта тварь не вернется в Готэм? Этот маленький ублюдок, которому всралось на все и на всех? И ты поверил его слову? Да ты понимаешь хоть, что с нами теперь будет?! Но Гордону уже ясно, что Харви смирится с произошедшим. Как ни возмущен он, какими бы угрозами ни сыпал и в какое бы бешенство ни впадал — он неплохой коп, Харви, и неплохой человек. Здесь, в Готэме, вообще много неплохих людей. Вот и Харви Буллок из тех, чьи рыцарские доспехи сверкали бы на солнце, не будь они осознанно обмотаны болотной готэм-риверской тиной. Харви защищает свои доспехи. Ему важна маскировка. Он имеет на это право. Поэтому Джим отвечает спокойно и не боится, что напарник приведет в действие пушку, которой сейчас тычет ему в подбородок: — Если это не пойдет дальше тебя — ничего. Но ты покричи погромче. Фальконе отсюда еще не слышно.

***

 — Дай слово, что ты не вернешься в Готэм, — говорит Джим. И добавляет вполголоса непонятное: — Даже когда ветер переменится… Освальд недоуменно на него косится, тяжело вздыхает и молчит, отвечая неопределенным полукивком. Джим — единственный человек, которому он никогда не врал напрямую. И он не хочет начинать сейчас. — Или нас всех убьют из-за тебя, — сурово напоминает Гордон. — Готэм мой дом, Джим, — с идиотским упрямством портит себе карму Освальд. Только самоубийца может в подобных обстоятельствах настаивать на своем — или же тот, кто чувствует себя в полной безопасности. Для Освальда, подозревает Джим, это редкое чувство. — То есть мне сразу начинать желать о несделанном? Может, тогда сразу и исправить упущенное? Кобблпот вздрагивает от упрека, но молчит. Джим морщится, понимая — в его угрозе слишком много облегчения, оставшегося от сегодняшнего дня. Мокрый снег хлещет по ветровому стеклу, и они едва не пропускают, когда на трассе появляется из-за поворота автобус, сигналя габаритными огнями. Освальд боком, неловко выползает из автомобиля. Джим тоже выходит, звонко и раздраженно хлопнув дверцей, подходит к обочине, выразительно сигналит, перекрещивая над головой руки — на глухой станции в такую погоду водитель может и пролететь мимо ожидающих пассажиров. Перед тем, как подняться в салон, Освальд мнется, не зная, какие слова будут уместны. Адекватное «спасибо» — кажется недостаточным, «я стану твоим рабом» — пожалуй, в этот раз перебор. — Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, Джим, — наконец благодарит он, не решаясь протянуть руку, чтобы пожать руку детектива — слишком хорошо помнит, кто такой он сам. — Прощай, Освальд, — намекающе говорит Джим, демонстративно не пытаясь помочь ему в его затруднении. Последнее, что он помнит — ясный испытующий взгляд и улыбка, быстрая, кривая, скрывающая раненность. Совесть начинает мучить его в то же самый момент, но он справляется с этим. У Освальда все его эмоции обычно написаны на лице, даже удивительно, как он умудряется кого-то обводить вокруг пальца. Автобус отъезжает еще прежде, чем закрываются двери.