Птичка в ветре

Джим проснулся и некоторое время лежал в темноте, не открывая глаз. Он вообще будет видеть что-нибудь во сне, кроме этих дурацких историй? Освальд смирно лежал на своей стороне диванчика — даже дыхания не было слышно. Джим осторожно дотронулся тыльной стороной ладони до острого кончика пингвиньего носа. Теплый. Это его успокоило. Он удивился, что сон не прервался на том моменте, когда должен был прозвучать выстрел — обычно он просыпался именно в это мгновенье, и, чтобы кошмар не вернулся, шел наливать кофе или включал на некоторое время лампу. Любопытным было то, что сам выстрел даже в снах Джима не звучал ни разу — либо он просыпался, либо как-то все разруливалось. Все это не добавляло в его отношение к Кобблпоту ни терпения, ни теплоты. «Когда солнце встанет на западе и опустится на востоке. Когда высохнут моря и ветер унесёт горы, как листья». Нет такой информации, которую можно надолго скрыть, поэтому идеальный вариант — когда скрывать попросту нечего. Ели бы Освальд не стал все это из него вытряхивать… Джим с ходу мог назвать десяток вариантов, как можно использовать их друг против друга, объявись в Готэме кто-то вроде очередной Софии. Он даже не мог особенно себя винить: на самом деле, он выбрал самую безопасную для них стратегию поведения. Спящий рядом с ним на диванчике Пингвин, надвигающаяся на город зима, ясность холодного утра в высотной башне с панорамой Готэма в стеклянной стене — все это следовало оставить за рамками действительности. И все это, Джим понимал, очень сложно будет оставить теперь за рамками действительности. Это была вторая ночь, когда он спал, несмотря на сны, как младенец, и вставал отдохнувшим. Оказывается, он даже не подозревал, каким фоном, начиная с того дня на пирсе, все это в нем отзывалось. Все это время Освальд был чем-то вроде забытой в воротнике булавки: невидимой, намертво вшитой, которую и не вытащить, и в то же время она колет шею при любом неловком жесте. — Как я о тебе беспокоилась, — обняв его в тот вечер, Барбара заплакала от облегчения. На мгновение тогда все стало неважным, словно бы несуществующим, все произошедшее увиделось сновидением, далеким и не относящимся к Джиму. Он вернулся в привычный мир, и этот мир был полон тепла, здравого смысла и радужных надежд. Но чтобы чувствовать себя с Барбарой как всегда, как с самым близким и неравнодушным другом, он должен был рассказать ей о том, что случилось. Это было так правильно, так естественно — единственно возможный вариант. Но он так устал, был так измотан и физически, и нравственно. Джим решил, что расскажет ей завтра. А утром он проснулся с редким и детским ощущением случившегося чуда. Так он обычно просыпался в Рождество — необъяснимая ниоткуда идущая радость переполняла сердце, и он торопливо, пока семья еще не проснулась, бежал искать подарок, оставленный Сантой. Откуда-то он знал: в этот день точно не могло случиться ничего плохого. Заблудившись во времени и пространстве, он инстинктивно прислушался, когда донесутся с кухни голоса родителей — и тут же вспомнил, как давно их нет. Не чуял нос и знакомого аромата свежей хвои, а вместо огромного плюшевого медведя, охранявшего его в детстве, рядом лежала золотоволосая милая женщина, погруженная в утренний сон. Сознание, еще путаясь в сетях Морфея, поискало причину волшебства — словно он разводил руками водоросли в реке в поисках чего-то непонятного — уплывающей рыбины, ракушки, выроненной монетки — словом, сокровища, которое должно было блеснуть на дне. Река. Освальд. Джим рывком сел на кровати, мгновенно припомнив события предшествующего дня. Октябрьский дождь стучал в приотворенное стекло, но от батареи попыхивало жаром, и в комнате было тепло. Река. Пирс. Несостоявшееся убийство. Негнущимися после сна пальцами Джим набрал в поисковике погодную сводку с температурой воды. Сколько может выдержать неподготовленный человек, если ему придется пробыть в ней пять, десять минут? А потом? Как велика вероятность простыть и подхватить воспаление легких, если сразу не согреться и не найти укрытия? Харви не застрелил бы их обоих. Может, зря он не настоял на своем, потолковав с партнером как следует? Они могли бы просто вывезти Кобблпота из города, приказав не возвращаться. То, что вчера казалось здравым выходом, сегодня воспринималось, как настоящее безумие. И еще эта странная радость, не желавшая уходить. Как будто и в самом деле произошло что-то волшебное. Как будто Освальд заразил его своей необоснованной надеждой. — Все хорошо? — спросонок Барбара казалась мягче, черты ее были словно размыты заоконным туманом. — Все в порядке, — успокоил ее Джим. И, разумеется, у него все было в полном порядке: он сохранил жизнь, работу, выспался, под боком у него лежала прекрасная, любящая и любимая будущая жена. Он представил, где может быть сейчас Кобблпот, и внутренне содрогнулся. Река, смутно различимая из огромных, больше подходящих для офиса, а не для обыкновенного жилья, окон, колеблясь далеко между домов тусклым серым туманным полотнищем, вздыбливала на ветрах блестящую мелкую чешую. Произошедшее на пирсе и сейчас, спустя несколько часов, все еще было ближе, чем весь остальной мир. Вопрос был в том, что сказать Барбаре. Джим совершил, в общем-то, хороший поступок, спас человека — она поддержала бы и похвалила его. Но это было бы только половиной или даже четвертью правды. Гордон чувствовал себя словно в середине волны — чтобы произнести хоть слово, надо сначала выплыть — точно так же как Освальду надо было выплыть из Готэм-ривер. Барбара сразу бы поняла, что Джим о чем-то умалчивает, упомяни он хоть полусловом то, что случилось на причале. «Кто такой Освальд Кобблпот?» — спустя несколько недель спросит она напрямую. И даже тогда Гордон предпочтет укрыться за бормотанием о работе и делах, о которых ей знать не обязательно… жалкая, ничтожная уловка. Он сам всегда презирал такое отношение к женщинам, которое продемонстрировал ей этой фразой. Она была другом, который имел право знать, но правда была слишком странной, слишком многосоставной, состояла из слишком взаимоисключающих фрагментов. Правда несла разрушение в их тщательно выстроенный защищенно-стерильный мирок, в котором золотая девочка встречается с золотым мальчиком и выходит за него замуж во исполнение американской мечты. Тогда он еще не подозревал, насколько они с ней похожи и какой тонкой полиэтиленовой пленкой над бушующей реальностью является выстраиваемая ею для него и самой себя картинка девочки-отличницы, упорядочивающей мир во всем, будь то личная жизнь или сервировка обеденного стола с помощью идеально намытых, белоснежных тарелок и пучков эстетично смотрящихся гиацинтов: мания контроля над совершенством вселенной, казавшаяся ему естественной и женственной заботой о красоте. — Все хорошо, — подтвердил Джим еще раз, отвечая на невысказанный вопрос в глазах невесты. — Вчера был невероятно трудный день. Мы чуть не погибли. Мне пришлось беседовать со стариком Фальконе. Оказывается, он знал моего отца… Может быть, нажать на курок было менее скользкой дорожкой, чем та, по которой он отправился. Спустя пару часов, уже в участке, он узнал, что в двухстах метрах от причала обнаружили тело незадачливого рыбака с перерезанным горлом. Конечно, могло случиться всякое, но учитывая, что время смерти почти совпадало с моментом, когда они убрались с пирса — скорее всего, Пингвин выжил. И выбрался на берег не в самом пушистом настроении. «Тебе все еще хочется его защитить?», — мысленно укорил себя Джим, припоминая эпизод, в котором невзрачное создание с зонтиком увлеченно избивало провинившегося перед Муни человека дубинкой. Но озноб, охвативший душу, стоило вспомнить замерзшие пальцы Кобблпота, хватавшие его за руки, напомнил ему, чего бы он хотел, и внутренний голос заткнулся. Освальд, как в сказках, явился через три дня. Он любил эффектные театральные появления, как выяснилось позднее. Это было первым. Облегчение, которое накрыло Джима при виде мерзавца, тут же сменилось яростью. Это было за пределами всех рамок хамства и наглости — мало того, что не выполнить элементарнейшей просьбы после того как его спасли, так еще и явиться в гости прямо в дом к нехило подставляемым людям, распинаясь насчет «старой дружбы» — кстати, о чем это он вообще? «Я тебя провожу», — зловеще пообещал Гордон, проигнорировав сомнительно-пафосные извинения насчет неуместного беспокойства, сыпавшиеся из Пингвина. Пока они, в компании, к счастью для визитера, нескольких соседей, спускались в лифте, Кобблпот растерял часть своей уверенности, но вместо того, чтобы пуститься в разумное бегство, все же последовал за Джимом в безлюдный переулок. Видно, слишком сильно хотел высказать тот бред, который был у него на уме. Являлось ли это смелостью, которой следовало восхититься, Гордон предпочел не размышлять. В переулке он схватил незадачливого возвращенца за отвороты на этот раз с иголочки сидящего пиджака и ощутимо впечатал в стену. Помогло это мало. В ответ он получил все то же предупреждение о войне и предложение помощи, в почти истерической форме. Благодарность, преклонение перед его порядочностью, противоречиво смешанные с ужасом — вся эта смесь в устремленных на него сияющих глазах была как детонатор к бомбе. Джим почти физически чувствовал, что скользит к какому-то краю, от которого не будет возврата. Освальд, что и говорить, тоже в эту минуту не производил впечатление здравомыслящего. Особенно пихая Джиму в ладонь осколок удачно обнаружившейся под ногами бутылки, предлагая верить ему или закончить начатое. Бутылку, к слову сказать, Джим с немалым удовольствием у него из руки выбил, но против всего остального он был бессилен. «Я буду тебе нужен, Джим», — чтобы довести до сознания Гордона эту мысль, похоже, Освальд готов был не остановиться ни перед чем. Джим уже собирался было в красочных выражениях объяснить ему, что он не собирается заводить личного стукача, и что своей «помощью» Пингвин угробит их всех, стоит Фальконе узнать о том, что они натворили, а узнает он все очень быстро, Готэм не город тайн — но отвлекся на проходящих мимо подвыпивших подростков, а когда обернулся, сокровище из Готэм-ривер уже смылось, как провалившись сквозь камни мостовой. Оставалось только надеяться, что Освальд прав в своих предположениях и «никто не будет искать мертвеца». Увы, ни он, ни Джим не учли энтузиазма Рене Монтойи из особого отдела. Джим покосился на спящего рядом с собой. Поднимаясь обратно к Барбаре и пытаясь начать тревожиться за нее, себя и Харви, что отчаянно почему-то не получалось сделать, как и задавить любопытство к тому, насколько интересной станет теперь жизнь — думал ли он, что создание, чьим вторым рождением стала река, спустя полтора года соревновательной гонки за власть над Готэмом вот так придет и вручит себя ему, словно собственную визитку? Он помнил все предупреждения Харви. Он помнил, что нельзя верить поднятым кверху пингвиньм лапкам и тем более речам о том, что Джим единственный, кому он не собирается лгать. Но когда он разбил эту злосчастную бутылку и Освальд заговорил, уже другим тоном, о войне и о том, что погибнет много людей, и сказал, что станет для Джима секретным агентом, когда впервые прозвучало название Аркхэма — он уже не слишком скрывал от Джима свою вторую сторону. За внешним гиперэмоциональным безумным фасадом пряталась жесткая и собранная сила, пугающая и безжалостная. Джим именно в этот момент догадался, что его провели по пирсу на веревочке, как марионетку, надавив нужные кнопки. Почему-то вместо того, чтобы рассердиться, он почувствовал что-то вроде азартного восхищения. Наверное, такое чувствует охотник, обнаружив, что преследуемая загадочная рыбина оказалась на проверку электрическим скатом, которого не так-то и просто извлечь из мутной воды. — Правда или действие. — Предложила Селина. Джим беспомощно покосился на Освальда. — Чтоо? — протянула кошка. — Я обещаю. Я обещаю, клянусь своим хвостом быть тактичной, помня о том, какой зануда у нас офицер Гордон. Так что? Сыграем? …И жизнь действительно стала намного интересней — если интересно ожидать, когда все взлетит на воздух. Попытке ареста со стороны Монтойи он не был удивлен, как и реакции Харви на явление Кобблпота в участок — более существенная неприятность заключалась в том, что Джим чувствовал себя животным, истекающим кровью, и при этом тщательно подгребающим к раненому боку листья, чтобы никто ни о чем не догадался, псом, вынужденным весело тявкать и вилять хвостом, чтобы не расстроить дорогих ему людей. Первой не выдержала, сбежав от него, Барбара. Лесли, появившаяся в тот момент, когда Джиму показалось, что все налаживается и бред остался позади, была более адаптирована к творящемуся в Готэме безумию. Какое-то время она даже была его частью. Но и она не выдержала, угадав, что Джим никогда не уедет с ней из города и никогда не сменит образ жизни на более спокойный и жизнеутверждающий. И даже вернувшись, она больше не искала с ним встреч, хотя Готэм и ее жизнь пустил под откос с набирающей обороты скоростью. Под подушкой Кобблпота тренькнул телефон. Освальд поднял голову в темноте, быстро взглянув на Джима — тот был уверен, что оставил своего пернатого гостя без связи, — извлек магическим, не иначе, образом телепортировавшийся поближе к владельцу мобильник и, прочитав поступившее сообщение, удовлетворенно фыркнул. — Благополучный исход? — спросил Джим, не выказывая удивления. — Тебя поздравить? — Скажем так: насчет последнего инцидента можно больше не волноваться, — довольно сказал Пингвин. Его довольство ударило по нервам Гордона, возвращая в реальность из призрачной сказки. — Джим? — почувствовав в нем перемену, тут же отреагировала королевская птица. — Иди к черту, Кобблпот, — с ненавистью сказал Гордон. — Твои манипуляции меня достали. Освальд шумно выдохнул в подушку. — Прости, — осторожно сказал он. Гордон не отреагировал. — Ты знаешь, кто я такой, — как-то обреченно сообщил Пингвин, минуя притворство. — О да, — зло подтвердил Джим. Если бы не ранения, сейчас он охотно столкнул бы «старого друга» с диванчика и пинками бы выгнал из квартиры. — Я тебе не врал, — добавил Освальд, к счастью, не особо меняя интонацию. Или не меняя ее, потому что Джим в очередной раз раскусил его игру. В общем, куда ни плюнь, это был пиздец и финиш. Гордон бы рассмеялся, если бы мог. — Будь ко мне добрее, Джим, — попросил Кобблпот. — Это каким образом? — Джим, закусив губы, повернулся к нему лицом. — Трахнуть тебя? Выдать тебе халатик? Или, может быть, принести тебе воды? Знаешь, я охотно бы тебе врезал за все эти спектакли. Начиная от спектакля на пирсе. И за вот это все тоже. Чтобы утром тебя здесь не было. На этот раз Освальд молчал после каждого обвиняющего слова, — ну, может, чуть глубже зарываясь носом в одеяло. Джим знал, что гордость Освальда не позволит ему остаться после этих слов. Скорее всего, он уйдет даже не утром, а прямо сейчас. Он ждал этого, а часы тикали все отчетливей. Потом Освальд сказал, без своих дебильных интонаций, явно стараясь изгнать любую возможную коннотационную окрашенность своей обычно столь выразительной речи. — Как я могу доказать тебе, что я не лгу? Что бы я ни сделал, ты всегда можешь сказать, что я слишком хорошо тебя знаю. Ты не оставляешь мне выхода. И я не люблю твоих… моральных избиений. Думаешь, я хочу уйти? Я хочу остаться. Но пока ты не унизишь меня, ты мне этого не позволишь, так ведь, хороший Джим? Селина начала прекрасную игру. Нам бы надо сыграть в нее… вдвоем. — Правда или действие? Отсоси, — огрызнулся Джим. Освальд, вздохнув, сполз ниже по дивану и потянулся к резинке его штанов. Джим с силой удержал его. — Я пошутил. Вот придурок же. Идиот. — Тогда какая правда тебя интересует, Джимми? — тихо спросил Кобблпот, и Джим вспомнил вздымающуюся за его спиной в своем сне арку. — Ты так и не ответил, почему ты не вылечил ногу, — невпопад напомнил ему Джим. Вопрос был плохим, потому что ответить на него было сложновато даже для мастера философии, но сдавать назад он не стал, вглядываясь в лицо Кобблпота. Пытающегося быть искренним Кобблпота, надо же. Освальд усмехнулся в темноте, не удержавшись. — А ты жестокое существо, офицер Гордон. Может быть, все-таки действие? — А ты у нас скользкая тварь из скользкой воды. Освальд некоторое время еще смотрел на него, не отрывая взгляда, словно решая, достоин ли детектив Джим Гордон какой-то дополнительной информации по этому поводу. Вообще по какому-либо поводу, и уж тем более по этому. Джим терпеливо выдержал эту маленькую месть за свое свинство, почему-то припомнив, как он выгнал Пингвина из участка, когда тот принес приглашение в клуб — не потрудившись даже объяснить, что птичка сделала не так. Трудно сказать, какой реакции он тогда ожидал, напрашиваясь на ссору — наверное, окончательного отпора и разрыва, после которого он стал бы не больше чем одним из многих. Джим Гордон в роли неблагодарного мудака, не желающего быть «ручным полицейским» и демонстрирующий полнейшую эмоциональную тупость должен же был вызвать наконец в птичке гнев и презрение… и, самое надежное — скуку. Он ожидал, что Освальд швырнет приглашение ему в физиономию и уйдет. Но Кобблпот ему не подыграл. Растерянный взгляд, полный внутренней боли и неуместного сочувствия, — поганец умудрился ему еще и мораль прочитать по поводу дружбы! — резанул его тогда так, что только гигантским усилием Джим заставил себя следовать изначальному плану. Держаться подальше. Чтобы не сделать хуже. Чтобы не носить за Кобблпотом в зубах любой брошенный им мячик. Чтобы проверить… проверить, правда ли то, что, в его представлении, правдой быть не могло. Не в Готэме, нет. Только не в Готэме, только не в Освальде. Это было просто невозможно. Это означало, что он делает что-то не то. Он всего лишь пытался защищать порядочных обитателей Готэма от бандитов. Разве нет? Он всего лишь пытался вести себя так, как надо. И вдруг оказалось, что он был полным профанов во всем, что касалось не манекенов, а живых. Освальд, сумевший защитить Мартина — и Брюс, из-за которого погиб ребенок. Освальд, сумевший наладить возмутительную неправомочную систему, при которой никто не пострадал всерьез — и он, Джим, отказавшийся от компромисса и ставший причиной десятков смертей — в том числе своих коллег. Пока он перебирал это все в уме, взгляд Освальда становился мягче, и наконец он положил подбородок на руку, как пес кладет голову на лапы, всматриваясь в Джима, словно в речную воду. — Ладно, — задумчиво произнес он. — Будет тебе ответ. Если мы сейчас не прервем игру. Ты же не выйдешь сейчас из игры, Джим? Правда… или действие? Даже в полутьме Гордон остро почувствовал исходящую от него опасность. — Нет, — внезапно охрипшим голосом сказал он. Освальд наклонил голову набок, следя за его реакцией, и поведал худшее, что мог: — Правда — тот ответ, которого ты ждешь, Джим. Это могло бы быть даже защитой от тебя. Ты же никогда не ударишь калеку, так? Честный полицейский. Ты, конечно, изо всех сил бы держался за свою порядочность. Но правда в том, что я знаю, что тебе это нравится. Я тебе нравлюсь, Джим. Гордон почувствовал, что мир вокруг куда-то плывет. По реке Готэма. Весь. — Откуда… — но он не успел спросить, откуда в пингвиньей голове «этот бред». — Ты так меня боишься, — Освальд, усмехнувшись, не отрывая взгляда от его глаз, отцепил правую ладонь детектива, инстинктивно сжавшуюся в кулак, и притянул к поврежденному колену, направив пальцы туда, где сбоку, проваливаясь, выступала суставная косточка. — Давай, сожми руку. Нажми здесь. Ничего плохого не случится, не волнуйся. — Джим смотрел на него с вопросительным подозрением. — Это безопасно, — убежденно повторил Кобблпот, насмешливо поднимая бровь от его сомнений. — Никаких последствий, дорогой Джим. Особенно для тебя. — Освальд захихикал в темноте, но стоило Гордону едва-едва прижать плывущую кость, задохнувшись, дернулся, прикусывая костяшки пальцев, чтобы не закричать. Это было все равно что прыгнуть за ним в Готэм-ривер. Все равно что склониться над темной водой и увидеть там — города и летящих птиц. Русалочка Кобблпот, так? Джим, отшатнувшись, помотал головой, отгоняя желание, но Пингвин опередил его. — Нет, — и крепко перехватил Джимово запястье, возвращая руку обратно. Взгляд его стал жестким и цельным, как тогда в «Айсберге», когда он швырял в лицо Джиму неудобоваримые обвинения. — Правда и действие, Джим. Ты сам захотел сыграть. Реальность… иногда… может быть в чем-то удобной, — дрожь, выкручивающая его тело, когда Джим замер в миге от того, чтобы коснуться неправильно сросшихся осколков, была как сверкающий огонь во тьме. Безумию следовало сказать нет, но Джим чувствовал только гул собственного сердца в ушах и видел приманивающий взгляд. — Это называется «быть к тебе добрее»? — не удержался он от колкого замечания. — Что? — Освальд бы слишком погружен в какую-то свою реальность, чтобы слышать слова. — А. Да, Джим. И к себе. Давай же. «Ты не смеешь уйти. Улизнуть. Спрятаться, как ты делал всегда. Ты не смеешь отказать мне», — читалось за птичкиным взглядом. Джим представил тот яростный взрыв и количество летящих в камин бутылок, которые были бы разбиты Освальдом, если бы он, как всегда, сейчас пошел по пути добродетели, и ему невольно стало смешно. Снег шел словно внутри комнаты, когда он снова сжал ладонь, нащупывая уязвимое место. Освальд казался королем зимы в ледяных сугробах подушек, с этой ледяной бледностью, мгновенно затопившей лицо. «Лесли меня убьет», пронеслась последняя здравая мысль в джимовом мозгу. Потом все скрыли ледяные и острые волны.