В Манчестере все нормально

      Кунья опускается на колени в заполненной горячим, мокрым паром душевой. Чувствует, как в ушах стучит кровь бешеными толчками, чувствует себя пьяным и сумасшедшим; тепло чужого тела под ладонями сносит крышу.       Кунья любит свой футбольный клуб.       Кунья любит просыпаться в случайных местах города. С лёгким прищуром сканируя стены комнаты, пытаться вспомнить, как он здесь вчера оказался. В чьей он вообще постели. Интрига. Элемент сюрприза.       Кунья любит пушистые волосы Джошуа Зиркзи.       Они восхитительно приятные наощупь, они всегда пахнут невероятно, и удивительно расслабляюще запускать в них пальцы. Кунья ещё очень любит его голос, глубокий, басовитый, с раскатистыми шероховатыми согласными, и его очень мягкие пухлые губы. Тащится с их разницы в росте. С огромных ладоней его Жозе*, с его размера; Кунья перед Джошем тает, теряет всяческую силу воли. Смотрит из-под полуопущенных век, как пьяный, и кусает губы. Джош легко подхватывает его на руки и тащит в свой номер.       Кунья любит очаровательную улыбку Мейсона Маунта.       И его очень, очень профессиональный рот - если такое понятие существует. Кунья любит его мягкие золотисто-русые волосы: они так легко струятся меж его пальцев, и можно кончить лишь от того, насколько красиво выглядит Мейсон на коленях и с членом во рту, со слюной, стекающей по подбородку, с опухшими губами - просто невероятно, как картина Ренессанса. Маунт невероятный. Кунья ему это говорит в затылок, обнимая поперек груди. Мейсон хныкает, как капризный ребенок, и лезет целоваться, притягивая ближе за шею. У него синдром отличника. И синдром оставленного ребенка. И прекрасная задница.       Кунья очень любит засыпать с Патриком Доргу.       У Патрика невероятно красивые темные глаза и застенчивая улыбка; он млеет от поцелуев в шею и ластится, лезет под руки, как большой кот, засыпает, уткнувшись лицом в ключицы нападающего. Во сне он очаровательно сопит. У Куньи от него всегда очень доброе настроение. Он любит гладить потихоньку его плечи, мягкие дреды, осторожно, чтобы не разбудить, и чувствовать себя заботливым и правильным, наконец-то, а не несуразным раздолбаем - как всегда.       Матеус никогда не думал, что он станет здесь родным и уместным. Рыдал, как идиот, в кабинке туалета, размазывая слезы по лицу и пытаясь не подвывать уж слишком неприлично громко, после того, как подписал заветный контракт. Не мог поверить себе в футболке красных. Не мог подавить дрожь где-то в глубине желудка, когда заходил в первый раз на тренировочную базу. Самозванец, чужак. Никогда не будешь своим.       Но вот Амад занимает полностью все подушки и отбирает всё одеяло, а ещё он пинается во сне, и только Брайан может его утихомирить. Теперь он знает их всех, как пять пальцев, как самого себя, и любит их, мать его, ужасно сильно любит. До проклятий на родном языке и задыхающихся всхлипов, до ногтей, впивающихся в кожу. До желания покрывать поцелуями все тело - с Амадом, правда, не выйдет, он не такой. Он бы умер от смеха, потому что ему щекотно.       Но есть одно но.       Большое но.       Но больше всего Кунья сходит с ума по своему капитану.       В пару и дымке забитой людьми душевой шпионит за его силуэтом. Ловит его взгляды, голову подставляет под руки, но не может коснуться.       Бруно святой, не иначе - только нимба не хватает вокруг головы. Прекрасный и грозный, справедливый, преданный, гениальный, взгляд мечет молнии.       После побед он светится. После побед Бруно безумно горячий, громкий и тактильный, его очень много, и он очень везде, и он восхитительно хохочет над любой самой глупой шуткой, и улыбается много на интервью, в раздевалке и ещё день после матча и заполняет собой всё пространство. Такой Бруно влюбляет в себя немедленно и неотвратимо, от него такого невозможно уйти, хочется греться и греться. После побед Бруно заставляет всех гореть так же, как он сам горит, потому что он и есть воплощение этого беснующегося внутреннего пламени, даже если его глаза закрывает налипшая на лоб мокрая челка, даже если от усталости он едва может шевелиться.       Кунья мечтает убрать со лба мокрые волосы и прижаться к коже губами.       После поражений от Бруно лучше держаться подальше. Не попадаться на глаза, желательно, и в целом в его сторону не дышать. Рычит и кусается, как злая собака, никому не даёт подойти на расстояние метра. Разочарование и усталость витают в воздухе.       Кунья смотрит и мечтает расцеловать его руки. Костяшки пальцев и горячие ладони, запястья, татуировку восьмерки на предплечье языком обвести; на колени перед ним уже встать, чего мелочиться - обнять за ноги, и чтобы он по голове, как щенка, гладил. Объяснить ему, что он не прав, что проигрыш - не его вина, что он вообще лучшее, что с ними было, что он, Кунья, будет лучше стараться, будет бежать быстрее, бить дальше - ради одного только взгляда.       В раздевалке Бруно устало стаскивает с плеча капитанскую повязку. Сваливается на скамью, выжатый до последнего вздоха, пальцами закрывает лицо; капли пота стекают по вискам, перегруженые мышцы ходят под золотистой кожей. Я хочу его, думает Кунья обречённо, горло сдавливает. Рядом Лича медленно поднимает на него брови.       Позже вечером Матеус укладывает голову на широкую грудь аргентинца, пытаясь отдышаться. Рассказывает ему о своей беде вперемешку с мокрыми долгими поцелуями. Лича всегда пахнет восхитительно, всегда выглядит восхитительно, и у него невероятно красивые губы, сейчас стараниями бразильца покрасневшие и немного припухшие; Матеус любуется и тянется к ним ещё раз, придерживая рукой за подбородок, облизывает острые клыки защитника и мягко прикусывает нижнюю губу. Лисандро хищно улыбается ему, свободной рукой, как кота, почесывая за ухом. - Я с ума схожу, Личи, - Кунья ноет. Лисандро смеётся над ним, скаля белые зубы. - Не всем везёт, малыш. Не всем, не расстраивайся. У тебя же есть мы все, в конце-то концов.       Но "мы все" недостаточно. Когда под боком такое - гордое, ломкое, огненное. Прекрасное до безумия.       Кунья любит его руки. Пальцы, плечи, улыбку, Кунья любит его гениальность на поле и бесконечное тепло - за его пределами, внимательный наклон головы и мягкий португальский акцент с приглушенными "ш". Кунья любит его безумие, его злость и настойчивость; и вместе с этим осторожность и ранимость и мягкость, с которой он тянется к остальным. Кунья любит его до невозможности.       В заполненной клубами горячего пара душевой он прижимается губами к нежной коже внизу живота, ещё и ещё; Бруно глубоко втягивает носом воздух, пальцы неуверенно гладят щеку бразильца - что ты делаешь, Ма́те? Кунья умоляет позволить ему это. Просто маленький эпизод безумия. Он задыхается в клубах белого пара и не может оторвать взгляд от того, как его пальцы оставляют краснеющие следы на чужих бедрах; он смотрит снизу вверх на свое португальское божество, прижимаясь щекой к горячей коже, и внутри все дрожит от восторга. В ушах стучит кровь. Кунья медленно целует внутреннюю сторону бедра, языком собирает капли воды, ещё и ещё, ты же и не представляешь, как от тебя сносит крышу, от твоего запаха, от изгиба шеи, от глубоких рваных вдохов. Бруно всхлипывает, вскидывает голову назад, когда Матеус берет его в рот - сразу целиком, технично, красиво, правильно; ладонь находит свое место на затылке бразильца, пальцы зарываются в жёсткие волосы. Не забывать дышать только. Кунья отсасывает ему медленно, с чувством; смотрит с щенячьим восторгом, как дрожат длинные ресницы, как рука скользит по запотевшей перегородке в поисках точки опоры, как Фернандеш кусает губы, чтобы не издать ни звука - в глазах темнеет от собственного возбуждения, но он не смеет отвлечься. Старается, мать его, надо ведь впечатлить; проходится языком по всей длине, ещё и еще, берет ещё глубже, игнорируя навернувшиеся на глаза слезы, помогает себе рукой. Доводит до оргазма своего капитана уверенными движениями; Бруно тихонько всхлипывает, сам себе зажимая рот ладонью, когда его накрывает - так невероятно красиво, драматично, - Матеус смотрит, как вздымается его грудь и, черт, сносит крышу от мысли, что это его рук дело. Он все до последней капли глотает, облизывает губы и смотрит так преданно в его лицо, прошу, не отталкивай, дай шанс.. хотя бы вот так, у твоих ног. Тишина, нарушаемая только звуком льющейся воды - на несколько мгновений; Кунья на коленях перед своим капитаном, пытаясь справиться с собственным возбуждением, мягко оставляя поцелуи на распаренной покрасневшей коже, отчаянно пытаясь поймать взгляд, пока тот приходит в себя от наваждения.       В следующую секунду его спина встречается с шершавой настенной плиткой; Кунья чувствует горячий язык на своей шее, руки на своих бедрах, секундная паника сменяется безумным восторгом, и он едва не стонет в голос, когда осознает, что, черт возьми, происходит; крепкая ладонь капитана моментально накрывает его полуоткрытый рот, и Кунья благодарно облизывает пальцы в ответ. Бруно прижимает его к стене всем телом; вторая рука уверенно обхватывает напряжённый член бразильца, и тот дрожит, сходит с ума, впиваясь ногтями в чужую спину, черт, он столько раз себе представлял, он мечтал, он закусывал зубами край одеяла по ночам, а иногда и собственное запястье. Он закидывает ногу на бедра Бруно, чтобы притянуть того ближе, ещё ближе, чувствовать каждой клеточкой своего тела; капитан лижет его шею, ухо, губами проходится по челюсти, у Мате все силы уходят на то, чтобы сдерживать стоны. Он нетерпеливо толкается бедрами в чужой кулак и кожей чувствует улыбку Фернандеша, чувствует себя невероятно жалким, смешным, но, черт возьми, нужным. Бруно держит его в объятиях, когда он кончает, и все ещё крепко зажимает бразильцу рот ладонью; Матеус ему благодарен, потому что не отвечает за себя совершенно. От его ногтей на плечах капитана определенно останутся красные полосы.       Ему нужно несколько секунд, чтобы собрать мысли в кучу. Бруно медленно отпускает ладонь, ласково проводит по щеке большим пальцем. Заглядывает в лицо почти с интересом, наклонив голову. Потом тянется и мягко целует в уголок приоткрытых губ; Матеус срывается, мгновенно отвечает, словно услышав сигнал, целует жарко, со всей страстью, обеими руками притягивая капитана за шею, ещё, ещё, пытается всё, что думает, сказать одним поцелуем - только бы не пришлось объясняться, только бы не пришлось проблемы решать по-взрослому. - Чш-ш, ти-хо, - мурлычет Бруно ему в губы. Мягко гладит по спине, успокаивая, улыбается всезнающе, как обычно. Горячая вода стекает по прижатым друг к другу телам, Матеус не может удержаться и сцеловывает каплю с чужой ключицы. - Быстро в автобус, - шепотом приказывает Фернандеш, - нас все уже заждались. Говорить будем позже.       Он, мать его, обожает свой чертов клуб.