Бикфордов шнур

Она танцевала. Для себя, а может и для меня тоже. Танцевала, сосредоточившись вся в одной точке, в одном месте – в этом просторном зале с идеальным паркетом и огромными зеркалами, в этом роскошном доме, и, одновременно, будучи не здесь, далеко отсюда. Танцевала так, будто ее выхватывал несуществующий прожектор или будто она сама и была прожектором – освещавшим все вокруг и режущим все на части выжжено-белым светом. Джой сделала несколько шагов в свободное пространство зала. Ей не нужно было нарочито вставать в самый центр, чтобы взгляды и даже самый воздух сконцентрировался и сгустился вокруг нее. Замерла, выпрямившись. В полушаге напротив нее медленно проступила безликая голограмма партнера – идеальный по росту и пропорциям бестелесный болванчик, без лица, без отличительных признаков. Только проекция, костыль, призрак, совершенный и несуществующий. Может потому и совершенный, что не существующий. Вы могли свободно смотреть сквозь него, как сквозь голубоватую тень, отбрасывающую невесомые блики и не видеть его, не замечать. Да, он вел свою партнершу, но танцевала для вас лишь только она, преодолевая каждым движением и поворотом утверждение, что для истинного танца нужно иметь горячую жидкую человеческую кровь, а не холодное густое масло. Вложив кисть ему в ладонь, другую Джой положила проекции на предплечье. Прямой взгляд без единой эмоции пропорол пространство за его правым плечом. Заиграла музыка. Медленный вальс. И я мог поклясться – это был самый светлый и чувственный вальс, что я видел когда-либо в исполнении дроида. Машина, сотворенная из огромного количества твердых и прочных материалов, кружилась, будто была сотворена из июльского пуха или ноябрьского снега. Сложно было сказать, что именно изменилось: технически — ничего, в целом – абсолютно все. Джой все так же оставалась ведомой, все так же слушалась, пусть и уже безымянной проекции. Но в этом вальсе стало больше ее самой. Он весь принадлежал ей. Идеальная работа стоп, чередование классического «раз-два-три» и дробного «раз-и-два-и-три», воздух и объем в рамке были не тем, что приковало мой взгляд. Это скорее дополняло главное: дыхание вальса. Болезненную нежность, которая буквально заполняла просторный зал и касалась каждого, кто мог бы увидеть это. Касалась меня. Заполняла, переворачивая все представление о том, что дроид – лишь помощник, учитель, наставник, бездушное скопление металла и технологий, умеющее «правильно», но не способное «чувственно». Джой была способна. Просьбу «потанцуй для себя» она явно приняла всерьез – то, что она исполняла, явно не было стандартной вариацией для танцевальных конкурсов. Стандартные конкурсные вариации предполагали постоянную закрытую позицию. Это было мне известно с тех пор, как я поработал парой на выпускном и прошел коротенький и простенький танцевальный курс. Джой же после одного полного поворота и двух пивотов вдруг разомкнула замок, скользнула левой ладонью по предплечью голограммы партнера до его кисти, и потянулась правой стороной вперед, к неизвестному зрителю. Тягучее «раз-два-три» в этот момент словно стало еще длиннее. И если бы глаза дроида могли что-то выражать, в этот момент в них бы плескалась неясная, неизбывная тоска. Но уже на следующей тройке Джой стремительным шене вернулась в закрытую позицию, продолжая совместное скольжение еще до того, как ее левая кисть вернулась на предплечье голограммы. И в наборе чередующихся левых и правых поворотов, которыми она миновала половину длинной стороны зала, в выходе на променад из угла, завершившемся совсем короткой позировкой на два-три, не было чего-то феноменально сложного. Во всей вариации не было сложного. Но я не мог оторвать взгляд. И если бы я был человеком, наверное, сказал бы, что не дышал. В какой-то момент Джой вновь разорвала закрытую позицию — теперь уже, чтобы исполнить несколько элементов параллельными, в двух шагах от голограммы, лицом к лицу, но не соприкасаясь телами. Их держали только взгляды, и мне отчаянно, до странного ощущения в стальной груди, хотелось спросить, кого она видит перед собой. На кого смотрит так, будто этот кто-то – самое важное, что у нее есть. И в момент, когда Джой протянула обе руки к голограмме, я верил, что она буквально умоляет этого неизвестного не покидать ее. И – повторюсь – если бы в глазах дроидов могли появляться эмоции, я бы увидел облегчение и радость в момент, когда голограмма партнера вновь подхватила Джой в закрытую позицию и увлекла из середины зала обратно к краю, продолжить подходящий к завершению вальс. Когда выплывшая вновь к центру зала Джой медленно вышла в финальный оверсвэй, с таким глубоким шейпом, какой редко показывали живые партнерши, потому что он требовал высокой гибкости и подвижности грудного отдела позвоночника (будь дело на соревнованиях, эту позировку бы стремились заснять все фотографы), музыка исполнила свои последние аккорды. И мне стало нестерпимо… грустно? Горько? Тоскливо? Холодно? Что-то из этих, абсолютно человеческих, чувств, возникшее от того, что все закончилось. Закончилось то, что я себе не мог даже представить, предлагая Джой станцевать. То, что навсегда останется внутри меня ярчайшим воспоминанием. Как в двух коротких минутах мне довелось увидеть душу у дроида. Такую, какую редко можно видеть у человека.