Фульгари: гениальный - безумная

Если и была в их мире какая-то особенная стабильность, так это неизменное, почти звериное желание жить, граничащее с безумием. Даже если будет тоненькая ниточка надежды на спасение — они бы за неё уцепились зубами и никогда больше не отпускали. Люмин была одной из половинок этой медали жадности. Сознание возвращалось не сразу — оно не даровало облегчения и ясности в голове, а будто просачивалось сквозь толщу воды, медленно, с сопротивлением. Первым пришло ощущение веса. Чуждого, навязчивого. Тело не слушалось, но Люмин чувствовала его слишком хорошо — словно что-то сдерживает её, давит на каждую мышцу, сведённую судорогой, каждый нерв, отзывающийся тупой, вязкой болью. Она попыталась вдохнуть глубже — и сразу же поплатилась за это. Грудную клетку словно сжали и давили сильнее и сильнее, с каждой попыткой втянуть в себя хоть каплю свежести становилось лишь хуже. Воздух вошёл рывком, обжигая лёгкие, и тут же вышел обратно, оставив после себя металлический привкус во рту. Кровь. Она не видела её, но знала — по вкусу, по запаху, по тому, как медленно темнело зрение, которое и без того едва набралось ясности. — Не дёргайся. Ровный тон, неизменно мягкий голос, пусть и совершенно кажущийся безжизненным со стороны. Однако, было в этом что-то ещё, что-то с новым привкусом горечи на треснувших губах. Конечно же, он был слишком спокойным для ситуации, в которой она находилась. Ведь не он оказался в самой настоящей ловушке. Люмин попыталась сфокусировать взгляд. Потолок над ней расплывался, дробился на кусочки, будто кто-то неправильно собрал мозаику. Свет был холодным, резким, направленным — не комнатный, отдающий теплом и привычно согревающий после пробуждения нежными, солнечными переливами. Он был чисто точечный, впивающийся куда-то в её оголённую грудную клетку. Она моргнула, и по внутренней стороне век потекло что-то тёплое. — Кровоизлияние в склеру, — произнёс голос с лёгким интересом. — Ожидаемо. Дотторе… Что он с ней делал? Ощущение мороза по оголённой коже на груди стало более явным, более неловким. Её касалось что-то металлическое, что-то скрежетало по рёбрам. Люмин слышала, что Дотторе стоял где-то сбоку, вне поля её зрения, она буквально чувствовала его присутствие физически — не как угрозу, а как давление. Словно теперь само пространство вокруг подчинялось ему. Она попыталась повернуть голову, но затылок удерживало что-то жёсткое. Фиксаторы. Осознание пришло медленно, не без доли паники. Ремни на запястьях, на плечах, на бёдрах. Едва дёрнувшись, она захрипела. Ремешки были не грубые, не тюремные, но очень тонкие и размещённые так, чтобы ограничить движение ровно настолько, насколько нужно. — Я бы не советовал проверять их прочность, — продолжил Дотторе, и в его тоне мелькнула тень раздражения. — При твоём состоянии даже микросмещение может ускорить некроз тканей. Люмин открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — задать вопрос, потребовать объяснений, — но из горла вырвался только хрип. В тот же момент её тело скрутило. Судорога прошла волной, от шеи до пальцев ног, выжимая из лёгких остатки воздуха. Она снова застонала — тихо, почти неслышно. Такой себе способ облегчить совершенно гадостное состояние, но лучше ничего нельзя было придумать. Она будто балансировала на грани, проваливаясь в сон каждые пару минут. — Да, — сказал он, будто отвечая самому себе. — Вторая фаза. Что-то холодное коснулось её предплечья. Затем — резкая, точная боль. Она почувствовала, как кожу будто вскрыли, как в вену вошёл катетер. Без предупреждения, без лишних слов. — Токсин контактного типа, — говорил Дотторе, пока работал. — Остаточная эссенция, нестабильная. Кто бы ни использовал устройство, он либо идиот, либо считал, что ты не доживёшь до этого момента. Он сделал паузу. — Теперь я вижу, что они просчитались. Перед глазами Люмин вспыхнули тёмные пятна. Мир сжался до узкого тоннеля, в центре которого оставался только звук его голоса и ощущение собственных пульсирующих вен. — Ты не умираешь, — сообщил он почти буднично. — Пока что. Она хотела рассмеяться. Или выругаться. Или хотя бы закрыть глаза, но веки не слушались. Они дрожали, пропуская свет, который резал изнутри. — Я остановил разложение до уровня капилляров, — продолжал Дотторе. — Частично. Свёртываемость крови восстановлена искусственно. Это временно. Всё продолжает рушиться точечно. Он наклонился ближе. Теперь она видела его — не целиком, фрагментами. Белый воротник, перчатки, отблеск металла на инструментах. И маску. Полумаску, скрывающую нижнюю часть лица. А вот это уже что-то совершенно новое. В этот раз его глаза, словно две замороженные капельки крови, смотрели на неё без тени чёрной маски, неизменно находящейся на лбу и переносице. — Проблема в том, — сказал он тише, — что яд уже в плазме. Он не выводится стандартно. Он… цепляется к частицам. Его пальцы легли ей на шею. Не грубо — лишь уверенно. Он нащупал пульс, задержался, будто прислушиваясь то ли к биению сердца, то ли к реакции организма. Как-то запоздало Люмин поняла, что пульс можно было проверить и иначе — незачем касаться её холодной шеи. И именно в этот момент она поняла ещё кое-что: он не спрашивает, хочет ли она жить. Он решает, стоит ли. Её снова накрыла волна слабости. Края зрения потемнели окончательно. Последним, что она почувствовала, было тепло — не болезненное, а странно контрастирующее с холодом металла под спиной. Его ладонь удерживала её голову, не давая ей упасть вбок, когда сознание начало гаснуть. — Потеря сознания через… — он бросил взгляд на показатели. — Три… Две… Она так и не услышала «одну». Она так и не увидела, что… Дотторе снял перчатки.

***

Сознание вернулось резко, без предупреждения — не мягким всплытием, а ударом, словно утопленницу вытолкнули на поверхность и заставили вдохнуть слишком рано. Люмин захлебнулась воздухом. Грудь вздёрнулась, ремни натянулись, тело попыталось выгнуться, но вместо движения пришла боль — глухая, распирающая, будто внутри неё что-то продолжало расширяться, не находя выхода. В горле застрял хрип, перешедший в судорожный кашель. С губ сорвалась кровь — на этот раз тёмная, густая. — Осторожно, — произнёс знакомый голос, и теперь в нём не было ни насмешки, ни притворной мягкости. Только концентрация. — Ты уже потеряла достаточно. Не будем оставлять меня без столь драгоценного материала, ладно? Будь умницей. Она не сразу поняла, что её держат. Не ремни — они всё ещё были на месте, но чьи-то руки фиксировали её поверх них. Одна — на груди, чуть ниже ключиц, удерживая от резкого вдоха. Другая — на затылке, пальцы вплетены в волосы, не давая голове запрокинуться. А она всё так же обнажена по пояс. Тепло. Контрастное, почти неуместное на фоне холодного стола и металлического запаха в воздухе. Зачем он снял перчатки? — Дыши медленно, — сказал Дотторе. — Если сможешь. Нельзя позволить ране снова открыться. Она попыталась. Получилось плохо. Воздух входил рваными толчками, будто лёгкие забыли, как это делается без боли. Перед глазами всё ещё плавали тени, но теперь они не слипались в сплошную тьму. Потолок был на месте. Свет — приглушённее. Значит, прошло время. — Сколько… — выдохнула она, но слово оборвалось. — Четыре дня без сознания, — ответил он сразу, будто ждал вопроса. — Сутки — на грани остановки дыхания. Три дня — с критическим падением давления. Ты так любишь ходить по тонкому лезвию, не так ли? Он убрал руку с её груди, но оставил другую на затылке. Не потому что ей было нужно — потому что он ещё не решил, можно ли отпустить. Люмин сглотнула. Горло саднило. — Ты… — она снова остановилась, собирая силы. — Ты отравил меня? В этот раз он действительно посмотрел на неё. Она почувствовала это даже прежде, чем смогла сфокусироваться. Давление взгляда — тяжёлое, оценивающее. Не злое. Не виноватое. Чуждое. — Нет, — ответил Дотторе спокойно. — Я остановил то, что тебя убивало. Право же, неужели я бы стал опускаться до подобной низости? Слишком просто. — Удобная формулировка, — прошептала она. Он хмыкнул — коротко, беззвучно. — Яд был на твоей одежде, — сказал он, отстраняясь наконец и подходя к столу с инструментами. — Остаточная эссенция с экспериментальных капсул. Их использовали без корректной стабилизации. Без фильтра. Без понимания последствий. Иногда меня окружают одни идиоты, — он сделал паузу, словно исправляясь: — Нет, почти всегда. Он что-то ввёл в систему, и рядом с ней тихо зажужжала установка. Люмин ощутила, как по телу распространился холод. — Ты активировала капсулы ударом, когда пыталась выбить дух у одного из опричников Фатуи, — продолжил он. — Механическое разрушение... прямая абсорбция через кожу. Микротрещины. Кровь сделала всё остальное. — Значит… — она задышала ровнее, — Та форма Фатуи?.. Определённо, какой-то глупец случайно убил себя и чуть не сделал того же с Люмин. — Ты оказалась достаточно живучей, чтобы не умереть сразу, — поправил он. — Это редкость. Люмин закрыла глаза на секунду, вспоминая последние минуты до того, как сознание её покинуло неделю назад. — Ты собирался меня оставить, — сказала она, не открывая их. Пауза была короткой. Но она была. — Я собирался оценить, — ответил он. — Стоит ли вмешательство ресурсов. Она открыла глаза. — И? Он повернулся к ней. Теперь без спешки. Его маска скрывала рот, но глаза были открыты, внимательны, странно сверкая в холодных отсветах хирургических ламп. — И ты стала переменной, — сказал Дотторе. — А я не люблю, когда переменные исчезают до завершения расчётов. Он подошёл ближе. Слишком близко — снова нарушая дистанцию. Его пальцы коснулись её шеи, проверяя пульс. Медленный. Слабый, но стабильный. И снова… он касался именно шеи. Прислушивался к дыханию, внимательно смотрел в поблекшие, почти тусклые глаза. — Токсин всё ещё в крови, — сказал он. — Я связал его. Замедлил. Но не вывел. У Люмин не было сил препираться. — Почему? — только и спросила она. — Потому что это невозможно, — ответил он без тени раздражения. — Он нестабилен. Любая попытка агрессивной фильтрации разрушит тебя быстрее, чем яд. Он убрал руку. — Ты жива, потому что я контролирую процесс. Поэтому, даже не думай убежать. Слова повисли между ними. — Значит, — сказала Люмин, — я у тебя… на столе. — Ты у меня в процессе, — поправил он, красноречиво сверкнув глазами. — Не путай. Но и на столе тоже. Она усмехнулась — едва заметно. Это движение далось ей с трудом. Проклятый еретик, он явно наслаждается моментом. — Ты всегда так говоришь, когда не хочешь признавать, что держишь кого-то между жизнью и смертью? Его взгляд стал острее. — Я всегда так говорю, когда это правда. Система рядом тихо пискнула. Он повернулся, проверяя показатели. — Судороги прекратились, — отметил он. — Кровоизлияние прекращается. Зрение сейчас не восстановится полностью. И, пожалуйста, не двигайся слишком резко — рана на рёбрах не способна затянуться. — А потом? — спросила она. Он посмотрел на неё через плечо. — А потом мы увидим, — сказал Дотторе. — Придётся ли мне снова мыть тебя. — Что? — Что? — Дотторе посмотрел на неё кристально ясным взглядом. Затем усмехнулся: — Посмотри вниз, медленно. Весь пол был в крови, Рядом лежала кучка аккуратно сложенных салфеток и какая-то банка с мутной жидкостью. Он отключил часть фиксаторов. Не все. Только те, что удерживали грудную клетку. — Я же говорил — рана не способна закрыться сейчас. Ты теряешь много крови каждый раз при пробуждении. Не пытайся вставать, — добавил он снова. — В следующий раз я могу не успеть тебя поймать. Эта фраза прозвучала слишком буднично. Люмин смотрела, как он отходит, как снова погружается в работу, что-то записывает, что-то бормочет. Почему-то, это успокоило её. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе не бороться. Единственное «но», осталось честно не сказанным. Вот так вот ей мыться точно не хотелось.

***

Она не спала — это Люмин поняла почти сразу. Тело было слишком тяжёлым, слишком чужим, чтобы это можно было назвать сном. Сознание держалось на тонкой грани, где мысли появлялись медленно, как через густую жидкость, и тут же рассыпались, если она пыталась ухватиться за них слишком резко. В груди больше не жгло. Это пугало сильнее боли. Она сделала осторожный вдох. Воздух вошёл глубже, чем прежде, но ощущение было неправильным — будто лёгкие работали не сами по себе, а потому что им позволяли. Где-то рядом тихо, ритмично щёлкало оборудование. Люмин открыла глаза. Комната была шире, чем она запомнила. Или ей так казалось из-за неподвижности. Стены — тёмные, без украшений, испещрённые следами старых креплений и кабелей. Это не была полноценная лаборатория — скорее временный узел, развернутый на базе, которую давно не использовали по назначению. Здесь не планировали долгую работу. Здесь рассчитывали на быстрый результат. Дотторе стоял у дальнего стола, спиной к ней. Пиджак снят, рукава рубашки закатаны до локтей. Он работал молча, сосредоточенно, перебирая ампулы и контейнеры с той же точностью, с какой хирург выбирает инструмент — без суеты, без колебаний. Она наблюдала за ним дольше, чем следовало. Было слишком странным подмечать отсутствие маски на его лице, видеть сменяющиеся на его лице выражения — от едва заметной озадаченности к раздражению. — Ты не потеряла сознание, — сказал он, не оборачиваясь. — Будем считать это хорошим началом? — голос у неё был слабым, но ровным. Он повернулся. — Это показатель того, что стабилизатор работает, — ответил он. — Если так можно выразиться. Он подошёл ближе, и теперь она заметила изменения, глядя на саму себя. Цвет её кожи — слишком бледный. Тонкие следы крови на руках и рёбрах отсутствовали. Катетер в вене, второй — в подключичной области, аккуратно зафиксированный, чтобы его даже случайно нельзя было повредить. — Ты оставил меня в сознании, — сказала Люмин. — Почему? — Потому что ты начинаешь реагировать, — ответил он просто. — И потому что следующий этап требует обратной связи. Нужно выводить яд локально. Он остановился рядом, положив ладонь на край стола. Слишком близко, чтобы это можно было назвать случайным. — Я не согласна, — сказала она. — Можно сделать это быстрее? — Тебя никто не спрашивает, — спокойно парировал он. Спустя паузу добавил каким-то странным тоном: — Я ничего не делаю быстро. Так лучше, убедишься в этом позже. Вот что он сейчас имел в виду? Что? Она выдохнула. Медленно. — Ты говорил, что яд невозможно вывести. — Я говорил, что агрессивное выведение невозможно, — уточнил он. — Это разные вещи. Он взял ампулу. Жидкость внутри была мутной, с едва заметным серебристым отливом. — Я связал токсин, — продолжил Дотторе, занимаясь сортировкой. — Он больше не разрушает ткани напрямую, но он всё ещё циркулирует. Организм пытается адаптироваться. Это… интересно. — Для тебя, — сказала Люмин. — Для меня, — согласился он без колебаний. — Ты удивительное создание, Люмин. Не стоит терять и капельки твоей крови. Он ввёл препарат медленно. В этот раз она почувствовала не холод, а тепло — странное, расходящееся по венам, будто кровь стала гуще. Хотя нормальный человек не почувствовал бы ничего подобного. Сердце сбилось с ритма. — Не паникуй, будь умницей, — сказал он почти лениво, но пальцы уже лежали у неё на шее. — Это реакция… она ожидаемая, всё под контролем. — Ты всегда так говоришь, — выдохнула она, — когда что-то идёт не по плану? — Я говорю это, когда знаю, чем закончится, — ответил он. Её тело снова дёрнулось — слабее, чем раньше, но достаточно, чтобы ремни натянулись. Она зажмурилась, стиснув зубы. — Прекрати сопротивляться, — сказал он резче. — Ты мешаешь. Никакой потери крови, помнишь? Или… ты хочешь помыться снова? — Ты используешь меня, — прошептала она. Он наклонился ближе. Настолько, что она почувствовала его дыхание — слегка ускоренное, глубокое. Будто он волновался, будто был заинтригован происходящим. Аномальный блеск в его глазах не смог скрыть даже он — или вовсе не замечал его, поглощённый новыми расчётами. — А ты — меня, — тихо ответил Дотторе, продолжая пристально смотреть в её глаза. — Ты ведь хочешь избавиться от яда? Она стиснула зубы. — А если я откажусь? Он смотрел на неё долго. Затем медленно выпрямился. — Тогда ты умрёшь, — сказал он без угрозы. — Не сразу. Не красиво. И совершенно бессмысленно. Он снова проверил показатели. — Но ты не откажешься, — добавил он. — Потому что ты всё ещё здесь. Ты всё ещё смотришь. Ты хочешь выжить. Тонкие ремни созданы для безопасности, желай ты вырваться — уже бы сбежала, не так ли? Люмин молчала. — Кроме того, — продолжил он, — тебя отравили, используя мои разработки. Это делает ситуацию… личной. Она тихо рассмеялась, тут же закашлявшись. — У тебя вообще бывает что-то не личное? Он посмотрел на неё поверх маски. — Редко. Он ослабил ещё один фиксатор — на плече, намеренно проверяя реакцию. — Отдыхай, — только и сказал Дотторе. — Следующая фаза будет неприятнее. — Сколько у меня времени? — спросила она. Он выключил часть света, оставив только направленную лампу над столом. — Пока я рядом — достаточно, — ответил он. — А потом посмотрим, выдержишь ли ты больше, чем рассчитывали те идиоты. Алчность — иногда худший порок. Он развернулся и отошёл, прошептав ещё что-то так тихо, что уже было не разобрать.

***

В этот раз она проснулась не так, как раньше. Не рывком, не болью, не удушьем — а странным ощущением пустоты в теле, как после долгой лихорадки, когда жар уже спал, но силы ещё не вернулись. Дыхание было ровным. Сердце билось спокойно, без прежних сбоев. Даже голова — впервые за всё это время — не раскалывалась на части. Люмин открыла глаза. Свет был мягче. Не хирургический, не слепящий — рассеянный, приглушённый. Потолок всё тот же, но теперь он не плыл и не дробился. Она моргнула, проверяя зрение. Чётко. Почти нормально. Это походило на проверку состояния по кусочкам — от взгляда и вздоха, до малейшего колебания, до жжения в груди. Она сделала осторожное движение рукой — и тут же замерла. Ремней не было. Ни на запястьях, ни на груди, ни на бёдрах. Только тонкая ткань под пальцами — чужая, непривычная. Люмин опустила взгляд и нахмурилась. На ней была медицинская рубашка, слишком большая, с запахом антисептика и чего-то ещё — металлического, лабораторного. — …Ты уже очнулась, — раздался голос сбоку. Она резко повернула голову. Дотторе сидел у стола, листая данные на голографической панели. Без маски. Лицо — спокойное, почти расслабленное, если такое слово вообще можно было к нему применить. Кажется, она впервые видела его полностью. Никакой вуали загадочности и тайны, только бледное, почти белоснежное лицо с безупречными чертами. Этот Дотторе моложе, чем она думала. Какой из сегментов? Этот Дотторе… подобрался слишком близко. — Ты… — Люмин сглотнула. — Ты меня переодел? Он даже не поднял взгляда. — Да. Прямо — без оправданий, без паузы — будто бы заранее готовился к данному вопросу. И не смотря ей в глаза. — Сам? — уточнила она, уже зная ответ. Теперь он посмотрел на неё, словно только что услышал самую большую глупость. — Здесь больше некому было это сделать. Она молчала несколько секунд, прислушиваясь к себе. К телу. К коже. Там, где раньше жгло и пульсировало, теперь было… тихо. Не хорошо. Но стабильно. — Следов нет, — заметила она тихо. — И не будет, — ответил он. — Токсин разрушал сосуды внутри, не ткани. Я остановил процесс до необратимой стадии. Он встал и подошёл ближе, бегло осматривая катетеры и делая какие-то записи на планшете. — Твоя кожа не склонна к рубцеванию, — добавил он, словно это был не просто медицинский факт. — Хорошая регенерация. Удобно. — Звучит так, будто ты проверял, — сказала она. Он чуть приподнял бровь. — Я видел достаточно, чтобы сделать вывод. Повисла пауза. Не неловкая — напряжённая. — Я не пленница? — спросила Люмин прямо. Он усмехнулся — краем губ. — Если бы я хотел тебя пленить, — сказал Дотторе, — я бы сделал это осознанно. Собственными средствами. А не пользуясь чужой глупостью и твоей слабостью. Да и варианты плена были бы более… впечатляющими. Зачем довольствоваться малым? Он наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза. — Это было бы… неэстетично. Она отвела взгляд первой. — Я хочу встать, — сказала она. — Не рекомендую. Разумеется, она проигнорировала совет. Люмин медленно села, опустив ноги на пол. Мир не закружился — уже победа. Она осторожно перенесла вес вперёд, вставая… и тут зацепилась за какой-то кусок ткани. Край медицинской рубашки попал под пятку. Движение получилось неловким, резким. Равновесие ушло мгновенно — едва ли успеешь вдохнуть и вскрикнуть от удивления. Она не успела даже выругаться. Дотторе среагировал быстрее, чем она ожидала. Руки сомкнулись на ней резко, почти грубо — одна на талии, вторая на спине. Он поймал её, но инерция сделала своё: Люмин буквально влетела в него, потеряв опору. Её колени оказались между его ног. Лицо — уткнувшись ему в грудь. Носом — прямо в ткань рубашки. На секунду мир сузился до чужого дыхания, тепла и твёрдого ритма сердца под щекой. У него и правда было сердце. Он правда был живым… но человеком ли? Она замерла. Он тоже. — …Это начинает входить в привычку, — произнёс Дотторе спустя мгновение, с сухой иронией. Люмин медленно подняла голову. — Ты мог бы отпустить, — сказала она, смотря прямо в чужие глаза. — Мог бы, — согласился он. — Но это пустило бы под откос труды последних нескольких дней. Зачем проводить столь долгую операцию с очищением крови и выбрасывать результат даже не на ветер, а… на этот пол? Его руки всё ещё держали её. Не сжимали. Но и не отпускали. — И ты снова упадёшь, — добавил он. — Я предпочитаю избегать повторений. Люмин могла бы ощутить себя глупо, если бы не была столь раздражена и несколько смущена происходящим. Чужое дыхание на коже отдавалось странным жжением в груди. Она выпрямилась, осторожно отстраняясь, медленно поднялась, используя чужие ноги в качестве опоры для рук. Получалось скверно, нежели быстро и стойко. — Не своди на нет все мои труды, хотя я бы и мог начать всё сначала — сказал Дотторе. Он посмотрел на неё внимательно, почти оценивающе. Медленно встал с пола, на котором спокойно сидел, ожидая, когда Люмин прекратит его трогать, опираясь на его бёдра. — И да, Люмин, — добавил он напоследок, уже подходя к двери, — В следующий раз, когда будешь падать на меня… постарайся делать это менее эффектно. Она фыркнула. Вот что он имел в виду? Что хотел этим сказать? Она перевела взгляд на дрожащие руки. А, вот как… не стоило сжимать его бёдра так сильно. Кажется, человеческого в нём было и правда много.

***

Сознание возвращалось рывками, будто кто-то дёргал её за край, но каждый раз отпускал прежде, чем она успевала ухватиться. Холод. Потом жар. Потом снова холод, пробирающий до костей. Где-то рядом звучал голос — ровный, низкий, раздражающе спокойный. — Пульс нестабилен… дыхание поверхностное. — Нет, это уже не просто интоксикация. Это системное поражение. Люмин попыталась вдохнуть глубже — и закашлялась. В груди будто разлили жидкий свинец. Глаза открылись на секунду, не больше: потолок распался на пятна света, а потом снова исчез. Кажется, она шла к шкафчику и потеряла сознание, едва успев ухватиться за металлический поднос. Тот свалился на пол с громким и звонким стуком одновременно с самой Люмин. — Чёрт… — голос стал ближе. — Я же говорил тебе меньше двигаться. Мир накренился, тело повисло, как тряпичная кукла. Что-то коснулось губ — стекло, прохладное. Похоже, её перенесли на кровать и настойчиво пихали какую-то жидкость в рот. Дышать удавалось с трудом, она даже ничего не видела, успевая лишь кашлять и выплёвывать что-то горькое. — Люмин. Слышишь? — настойчиво. — Глотай. Она хотела. Или правда не хотела. Но язык не двигался. Горло сжалось, кажется, она снова что-то выплюнула. Жидкость коснулась губ… и просто вытекла по подбородку. — Так, — тихо сказал Дотторе. — Хорошие девочки глотают сразу. Нельзя выплёвывать. Не раздражённо. Опасно спокойно. Он попытался ещё раз, поддерживая её голову, чуть приподнимая подбородок, но её челюсть не удержалась — мышцы просто отказали. Вторая попытка закончилась так же: лекарство пролилось на ткань, прямо на руки. — Прекрасно, — произнёс он сквозь зубы. — Именно этого мне сейчас и не хватало. Люмин что-то пробормотала — бессвязно, почти детски. Ресницы дрогнули. — Не… не надо… — Ты даже не понимаешь, о чём просишь, — ответил он. — И это проблема. Желаешь умереть? Он выпрямился, быстро оценивая ситуацию. Потом — резко снял перчатку, отбросил её в сторону. Взял флакон. — Упрямая до конца, — пробормотал он. — Ладно, мы сделаем это по-другому. Она почти не почувствовала, как он наклонился. Только тепло — внезапное, живое — и давление руки под затылком, удерживающей её голову так, чтобы шея не подломилась. Он сделал глоток сам. Люмин слабо нахмурилась, не осознавая почему, — когда её губ коснулось чужое дыхание. — Тсс… — тихо сказал он, прямо у её рта. — Не сопротивляйся. Ты всё равно не можешь. И это было правдой, Люмин почти не соображала, где находится и что говорит. Когда он коснулся её губ, она не смогла ни отвернуться, ни возразить. Только слабо вдохнула — и вместе с воздухом в горло попала горечь лекарства. Слишком мало. Теряя терпение, Дотторе зажал её нос и заставил разомкнуть зубы. Своим языком не позволил её рту закрыться, проделывая всё быстро и точно. Это было нечто смелее искусственного дыхания, но получилось слишком… лично. Мокро и близко. В какой-то момент прикосновение губ к губам перестало быть похожим на холодную близость. Он удерживал контакт ровно столько, сколько было нужно. Ну почти. Ни мгновением дольше. Ну почти. Кажется, он всё же задержался на лишнюю секунду, проведя языком по своим губам. Просто пролил лекарство. Ну почти. Контролируя каждый её рефлекс, каждое судорожное движение горла, осторожно надавливая пальцами, помогая не пролить жидкость. — Вот так, — негромко. — Глотай. Хорошо. Она сглотнула. Неровно. С болезненным усилием. Он отстранился сразу же, но руку с затылка не убрал, пока не убедился, что она не захлебнётся. — Видишь? — сказал он, уже ровнее. — Даже в полубессознательном состоянии ты всё делаешь правильно. Просто не стоит сопротивляться, мешать самой себе. Её глаза приоткрылись. Взгляд был мутный, почти не фокусировался. — Ты… — выдохнула она едва слышно. — Ты… Тело снова начало проваливаться в темноту, но теперь это было другое падение: боль отступила. Дотторе внимательно следил за её дыханием, игнорируя горечь лекарства на своих губах. — Спи, — сказал он уже тише. — Сейчас — можно. И добавил, почти себе под нос: — Самый проблемный пациент.

***

Люмин медленно открыла глаза. Сначала всё было размыто: белые стены, мягкий утренний свет, который просачивался сквозь занавески и ложился полосами на пол. Её грудь поднималась ровно, дыхание стало глубоким и лёгким. Люмин медленно перевела взгляд на руки — тонкие, ещё дрожащие, но целые. Она провела пальцами по губам, и воспоминание о его прикосновении — кратком, точном, холодном — вспыхнуло в сознании, вызывая неясное смущение и удивление одновременно. Это ведь был просто сон, не так ли? Просто ужасный, нелепый сон? Как-то запоздало она осознала, что стало слишком тихо. Ни писка приборов, ни звона планшета. Ни нарушителя её покоя. Единственное, что выбивалось из привычной здесь картины, так это лист бумаги, аккуратно разложенный на столе. Люмин осторожно села, протянула руку и взяла лист.

«Я почти сожалею, что приходится покидать тебя так быстро. Удивительный опыт дарит новые знания и впечатления, не так ли? Удивительный эксперимент...

Ты справилась лучше, чем я предполагал, и твоя стойкость делает мою работу… почти скучной. Увы, мне пришлось покинуть тебя раньше, чем следовало; иногда обстоятельства — сильнее нас, но ты и так это знаешь.

Твой настойчивый, раздражающий компаньон совсем близко, скоро доберётся до этого коридора, печать почти спала, поэтому об этом волноваться тоже не стоит.

Конечно же, мы ещё встретимся — когда это случится, ты поймёшь, почему некоторые вещи нельзя доверять никому, кроме меня. И да, твоя кожа мягче, чем я думал. До встречи, дорогой пациент».

Люмин замерла, лёд пробежал по спине, накрывая волною то ли волнения, то нервозности. Люмин провела рукой по лицу, проверяя нет следов лекарств, ожогов, синяков. Всё было чисто, словно белый листок бумаги. Это осознание вызвало смесь облегчения и внутреннего раздражения. Она взглянула на лист снова и прочитала последнюю строчку: «И да, твоя кожа мягче, чем я думал». Сжав бумагу с такой силой, что та жалобно заскрипела, Люмин прохрипела: — Чертов еретик, чертов Дотторе… В следующий раз, когда они встретятся, следует ударить его прямо в лицо. Да, она именно так и сделает. Ведь следующая встреча случится гораздо раньше, чем он думал. Намного быстрее, чем предполагала даже она. Люмин не без злорадства посмотрела на шкафчик, до которого в прошлый раз с трудом добралась. Поставить трекер на планшет Дотторе было правильным решением. — Вот мы и посмотрим, у кого кожа мягче, — пробормотала Люмин, разрывая оставленную ей записку.