Фульгари: гениальный - безумная

Стена сомкнулась с разбросанными глыбами камней окончательно. Не просто закрылась — запечаталась, и это слово Люмин почувствовала кожей. Воздух изменился, стал гуще, был насыщен металлическим привкусом и слабым запахом реагентов. — Что ты сделал… — выдохнула она. Дотторе не ответил сразу. Он стоял неподвижно, будто вообще решал, стоит ли как-то объясняться теперь. Затем короткий, почти довольный смешок, рассёк тишину между ними даже быстрее, чем до этого сделала груда осыпавшихся камней. — Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно. Вроде всё то же знакомое, слишком хорошо знакомое, лицо и этот мрачноватый взгляд алых глаз. Блекло-бирюзовые волосы, хаотично разбросанные по плечам, отдающие сейчас какой-то серостью. Почти приторная в своей надменности полуулыбка, постоянно раздражающая и выводящая из себя. Всё было похоже на Дотторе. И всё же, всё было другим. Тот, кого она знала, улыбался иначе. Дышал глубже. Даже взглядом будто подчинял пространство – иначе. Эти маленькие детали, если всматриваться в фигуру перед собой внимательнее, становились всё более весомыми. Люмин шагнула назад, упираясь спиной в холодную стену. — Верни меня к остальным. Сейчас же. Он медленно повернулся. В тусклом аварийном свете его глаза казались слишком живыми — внимательными, блестящими, словно он только что нашёл давно потерянный фрагмент головоломки. О, Люмин прекрасно был знаком этот взгляд, полный жадности и преисполненный любопытства. Там не было ничего, кроме желания обладать и вскрыть каждую деталь механизма, ранее ему не ведомого. — Нет, — сказал Дотторе резко. Похоже, он и сам был удивлён своему тону: — Я не для этого вас отрезал от той шумной компании, не так ли? — Ты похитил меня. — Да. Он произнёс это без тени сомнений. Не как угрозу — как констатацию факта. Пресную, совершенно обыденную констатацию факта в его извращённом понимании. Будто в происходящем не было ничего дурного. Будто она согласится принять все условия и останется сидеть здесь молча, сложив руки на груди и лелея мечту о более выгодном предложении. — Другие сегменты… — продолжил он, делая шаг ближе, — имели с вами дело. Я вижу следы. Остаточные маркеры наблюдения. Он наклонил голову, изучая её так, будто она была сложным уравнением, которое наконец позволило себя прочитать. И это ему нравилось – он был поглощён фигурой перед собой. Впитывал каждый её вздох и выдох, каждое выражение лица, в котором читалось нечто более, чем раздражение и упрямство. — И мне интересно, — его голос стал тише, более напряжённым, — что именно они в вас нашли. Люмин резко выхватила меч. Лезвие вспыхнуло. Ей некогда было играть в эти игры, она не имела ни малейшего желания что-то доказывать или показывать очередному сегменту Дотторе. Она не была игрушкой, она не станет ею после. — Сделаешь ещё шаг — пожалеешь, – сухо бросила Люмин, расправляя плечи. Дотторе замер. А потом… улыбнулся шире. — Вот. Именно это. Он щёлкнул пальцами. Коридор дрогнул, и Люмин почувствовала, как что-то невидимое сдавливает пространство вокруг неё — не связывает, не парализует, а мешает двигаться так, как она привыкла. Искажение. Давление. Очередная манипуляция и попытка контролировать пространство? — Не бойтесь, — сказал он почти ласково. — Это временно. Я не хочу повредить объект исследования. — Я не объект, - это уже походило на мантру. Она – не игрушка. Она – не объект. Она – не кусок мяса для изучения и исследования. — Все — объект. Вопрос лишь в ценности. Он оказался рядом слишком быстро. Его рука сомкнулась на её запястье — не грубо, но не терпя возражений. Его лицо исказила гримаса недовольства и раздражения. Подчиняйся – либо умри. Таков его девиз? Снова всё шло не так, как он хотел – ему отвечали не так, как он планировал. На него смотрели не так, как следовало. Каждый шаг отдавался болью где-то в затылке, словно сам воздух здесь был неправильным. Это походило на капризы ребёнка, которому наскучило играть, как только переменные выходили за его предположения. Ей не хотелось этого подмечать, но она всё же заметила, впитывая информацию слишком быстро. Этот сегмент легко выходил из себя, был слишком вспыльчивым и раздражительным. Люмин ударила — он увернулся, будто заранее знал траекторию. — Прекрасная реакция, — выдохнул Дотторе с неподдельным восторгом. — Даже сейчас, в нестабильной зоне. База снова содрогнулась. Где-то позади что-то рухнуло окончательно. — Они выберутся, — сказал Дотторе, утаскивая её вперёд по коридору, провоцируя всё новые и новые удары. — Ваши путники не пострадали. Увы. Он остановился лишь у массивной двери с символами, которых Люмин раньше не видела. Они пульсировали, реагируя на его присутствие. — Вы…слишком важны, чтобы я отпустил вас, не разобравшись. Он даже не устал, ни единый волосок на нём не дрогнул после длительной серии непрерывных ударов. Дверь раскрылась. За ней сразу оказалась лаборатория – не разрушенная, не заброшенная. Законсервированная. Чистая. Слишком живая для места, которое должно было быть мёртвым. Будто эти стены ожидали такого поворота событий, будто и вовсе заскучали без должной встряски. Это казалось даже более странным, чем всё то, что происходило сегодня ранее. Ловким ударом Дотторе вынудил Люмин сделать осечку – второй удар следовал незамедлительно, снова направляя к нужному шагу. Он втолкнул её внутрь и активировал замок. — Что ты собираешься делать? — спросила Люмин, сдерживая дыхание. Дотторе обернулся. В его взгляде больше не было спокойствия. Только сосредоточенное, почти болезненное любопытство. — Начну с простого, — сказал он. — Сравню вас с тем, что уже видел. Он сделал паузу и добавил, тихо, почти для себя: — Потому что если другой я решил, что вы стоите внимания… — …я должен понять, почему.

***

Разлом за их спинами медленно закрывался, оставляя после себя запах озона и легкое дрожание в воздухе. Странник тяжело опустился на колено, сжимая руки в кулаки, словно хотел удержать невидимую нить, которая ещё могла связать их с Люмин. — Чёрт… — пробормотал он, всматриваясь в полупрозрачную дыру, через которую исчезла Люмин. — Она… она просто… — Не вини себя, — вмешался Альбедо, слегка напрягаясь. — С точки зрения чистой алхимии, контроль над этим пространством был невозможен. Разлом реагировал на присутствие Дотторе иначе, чем мы рассчитывали. — И ты называешь это «чистой алхимией»? — переспросил Странник с плохо скрытым раздражением, но в голосе прозвучала усталость. — Этот сумасшедший, проклятый чёртов ублюдок просто украл её, и ты говоришь, что это нормально? Альбедо пожал плечами: — В нормальной жизни? Возможно, нет. В мире, где мы имеем дело с такими вот «изобретателями» и нестабильными разломами Бездны, это скорее… предсказуемо. Это ведь не первый раз, когда Люмин похищают. — Предсказуемо? — Паймон устала шлёпнула ладошками по щекам и потянула кожу вниз. — Если кто-то предсказал бы мне, что мы останемся здесь, облокотившись на камни, и будем обсуждать мораль Дотторе… Я бы взяла больше еды. Этот проклятый вор! Каждый раз он рушит наши планы. Даже не так, каждый раз появляется новый сегмент Дотторе и рушит наши планы, вот. Дурин озадачено смотрел то на одного, то на другого собеседника. Странник скривился: — Он забрал её, а мы стоим тут, как идиоты, обсуждаем «моральные дилеммы». Пусть это уже далеко и не в первый раз. — Эй, а я не спорю с этим, — тихо вмешался Альбедо, — но мы должны понимать, что он сделал это не просто ради каприза. Он наблюдал, анализировал… он явно хочет что-то узнать у неё. Никто не может быть похищен каприза ради. Странник глубоко вздохнул: — Ну да, конечно. Он решил «исследовать» её… нас. А мы тут, как какие-то наблюдатели на собственной экспозиции. — Звучит мрачно, — согласился Дурин, — но если отбросить драму, есть практический вопрос: как мы её достанем обратно? Если Дотторе был настолько методичен… — Методичен — это мягко сказано, — Альбедо поднял взгляд к разлому, который ещё слегка мерцал остатками энергии. — Он мог замкнуть пространство вокруг себя. Любое наше вмешательство без расчёта может разрушить всё, что он создавал. Странник скривился, тряся головой, лаборатории он ненавидел больше, чем Дотторе. Хуже было только… оставаться кому-то обязанным. — Так что мы просто стоим и ждём? Она же не обычный объект в лаборатории! — Да, — согласился Альбедо, чуть мягче, — она не объект. И именно это делает задачу почти невозможной. Но поспешные решения только усугубят ситуацию. Сломаем барьер и можем вообще никогда Люмин не увидеть. — А если я попробую… — начал Странник, но его тут же перебили. – Не надо. Я чувствую подвох, - пробормотал Дурин. Он посмотрел на Паймон, которая копошилась в сумке, что-то выискивая. — Я не говорил, что это будет безопасно! — отрезал Странник. – Вот! – воскликнула фея, резко подняв руку, в которой держала какой-то светящийся шар. – На случай, если Люмин окажется за пределами нашего доступа. Мы купили его не так давно, ещё не опробовали. В нём есть запечатанные кристаллы. По цвету можно определить физическое состояние. Альбедо посмотрел на него с лёгкой иронией: — Могу предложить план, который с научной точки зрения имеет шансы на успех, но он потребует терпения, точности и немного твоей безрассудной удачи. — Отлично, — пробурчал Странник, откидываясь на землю. — Нам всегда не хватало именно удачи. – Будем пялиться в этот волшебный шар и ждать новостей. — Терпение, — добавил Дурин, — оно нам тоже не помешает теперь — И, возможно, чуть-чуть кофе, — тихо добавил Странник, заставив Альбедо на мгновение улыбнуться. Паймон вздохнула и потрясла шарик в руке. Цвет не изменился. Узнать что-то большее пока не было возможности. — Хорошо, — сказал Альбедо, — пока мы строим план, просто запомните: Дотторе играет по своим правилам. Мы можем предугадывать часть, но никогда – всю картину. Странник, глядя на мерцающий разлом, выдохнул: —Тогда, по крайней мере, у нас есть шанс, что она в порядке. — Шанс есть всегда, — кивнул Альбедо. — А теперь хватит жалоб. Налейте и мне кофе. Нам ещё долго здесь сидеть.

***

Он заметил это не сразу. Сначала — просто раздражение. Мелкое, почти фоновое, как шум в системе, который игнорируют до первого сбоя. Эта особа с почти что вопиющим выражением лица – странным безразличием – стояла перед ним без каких-либо волнений. Слишком спокойно. Не испуганная. Не растерянная. Она смотрела так, словно уже видела подобные лаборатории — и выходила из них. Будто уже не раз бывала в подобных ситуациях и в заточении, а затем спокойно выбиралась без единой царапины на своём раздражающем лице. Это… бесило. Её манера речи, её повадки и даже боевая стойка. Всё в ней раздражало его и привлекало новизной одновременно. Дотторе активировал голограмму почти автоматически. Данные вспыхнули в воздухе, строки наложились друг на друга, и среди них — чужие пометки. Аккуратные. Сдержанные. Оставленные рукой, которая слишком хорошо знала, когда стоит остановиться. Он прочитал одну строку. Вторую. И замер. Нет — не из-за содержания. Из-за тона. Так не пишут о материале. Так пишут о переменной, которую не хотят потерять. О факторе, который нельзя повторить. О чём-то, что стоит исследовать дольше. О ком-то, кого стоит изучить, и он сам стоит того, чтобы не быть забытым. Его пальцы сжались. Он перевёл взгляд на Люмин. Она не смотрела на голограмму — только на него. И в этом было самое худшее: ей не нужно было знать, что именно он там увидел. В голове всё сложилось слишком быстро – это маленькая, противная и заезженная картинка, которую нельзя забывать. Тот, кто был так с ним похож, в этот раз оказался ему совершенно незнакомым. Записи и исследования, оставленные на планшете другого сегмента, больше походили на какие-то личные заметки и наблюдения. Он не изучал Сошедшую, как материал. Он лечил её – и ничего более.  Он позволил себе то, что Дотторе никогда не считал допустимым. Словно вежливость – для него, как ветер на сухой ветви. Бессмысленное действие, почти кощунство для подобного случая. Тот Дотторе мог препарировать Сошедшую, словно лягушку, не оставив и граммы ценного ресурса на полу. Он мог испить её крови до остатка, едва ли почувствовал бы слабость, едва осознал, что материл – только расходный. Никакой ценности. Но тот Дотторе не сделал ничего из этого. И это… — Забавно… — произнёс он медленно, не поднимая глаз. — Он всегда был осторожнее меня. Люмин напряглась, но молчала. — Осторожность — это форма привязанности, — продолжил он уже резче. — А привязанность — слабость. Он резко отключил голограмму. Почему ей? Почему ему — позволено? Ответа не было. Только нарастающее, раздражающее чувство, будто кто-то вторгся на территорию и оставил следы — не физические, а личные. И осознание того, что территория, в общем-то, могла изначально принадлежать ему одному… было не менее пугающим. Он сделал шаг к ней. Лаборатория казалась в этот момент центром спокойствия, как живой организм под анестезией. Световые панели медленно меняли яркость, реагируя на колебания энергии в базе, но внутри этого отсека всё ещё царил порядок, почти стерильный. Будто и не было недавно взрыва рядом и обвала из камней. — Ты знаешь, — произнёс Дотторе, не отрывая от Люмин взгляда, — что меня раздражает больше всего? Она стояла напротив, напряжённая, готовая сорваться в любой момент. Меч в руке дрожал, она едва сдерживала раздражение. На плечах как-то слишком много скопилось усталости. Всякий раз, когда она оказывалась в положении, которое и можно было бы считать безвыходным, неизменно происходило нечто более неловкое или раздражающее. Груз на плечах копился, постепенно увеличиваясь в размерах и склоняя Люмин к более быстрому решению любой проблемы. — То, что ты слишком много говоришь, — отрезала она. – Вот что раздражает. Он усмехнулся, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости. — Нет. То, что он позволил себе то, чего не позволял я. Не многие удостаивались знакомства с Сошедшей. Это ведь так интригующе… Люмин насторожилась. — О чём ты? Дотторе подошёл к столу, активировал голограмму. В воздухе вспыхнули фрагменты данных — биометрия, спектральные срезы энергии, заметки, оставленные чужой рукой. Его рукой. Но не этого Дотторе. — Он наблюдал тебя долго. Осторожно. Он говорил с тобой. Он оставлял пометки… будто ты и не материал вовсе – нечто большее. Пауза. Его пальцы сжались. — Он привык к тебе. Говоря это, Дотторе вновь не спешил, растягивая не только слова, но и паузу между ними. Это сразу бросалось в глаза — этот Дотторе не рвался к кнопкам, не активировал защиту, не вызывал охрану. Он обошёл Люмин по дуге, медленно, как хищник, который уже решил, что добыча никуда не денется. Он был уверен в себе, даже больше, чем те сегменты, которые Люмин видела ранее. Он был более резок, менее расслаблен. Всякий раз, когда его грудь резко вздымалась, создавалось впечатление, что Дотторе не было чем дышать. Или же – что сначала казалось простой глупостью – он был настолько жаден, что не мог насытиться даже кислородом. — Интересно, определённо интересно, — произнёс он наконец. — Ты ведёшь себя не так, как большинство людей, оказавшихся здесь. Люмин не опустила оружие, но и не атаковала. — Я уже была на базах Фатуи. И на твоих тоже. Он усмехнулся. — На моих? Дотторе поднял планшет, быстро пролистал данные, и на мгновение его лицо стало сосредоточенным, почти отстранённым. — Нет, — поправил он сам себя. — Не на моих. На его. Он поднял взгляд. — Значит, ты та самая переменная. Люмин нахмурилась. — Я не понимаю, о чём ты. — Конечно, — мягко ответил он. — Он всегда предпочитал не перегружать объекты информацией. Он подошёл ближе. Слишком близко. Люмин инстинктивно шагнула назад, но он уже видел — реакция быстрая, точная, выученная. Хотелось привычным жестом взмахнуть рукой, скривиться. Сказать, что она здесь – никакой не объект. Но, кажется, ничем иным её и не видели. — Знаешь, что меня удивляет больше всего? — продолжил он. — Не твоя устойчивость. Не твоя физиология. А то, что ты жива. Она сжала зубы. — Если это всё, что ты хотел сказать… — Нет, — перебил он. — Это только начало. Дотторе активировал голограмму. Перед ними вспыхнули записи — наблюдения, расчёты, комментарии. И чем больше Люмин заинтересованно разглядывала текст, касающийся наблюдений о ней, тем больше лицо подле неё мрачнело. С каждой секундой его пальцы сжимались сильнее. Он видел паузы в экспериментах. Отсутствие агрессивных протоколов. И главное — строки, где вместо сухого «реакция объекта» стояло: «отказ от дальнейшего воздействия — риск необратимых последствий». Он медленно опустил руку. — Он позволил тебе уйти, — сказал он тихо. Не вопрос. Констатация. Люмин не ответила. Ей и не нужно было. Она не должна никому ничего объяснять, ничего говорить. Тем более, признаваться в чём-то, поскольку и сама не знала до сих пор – почему она жива, почему её не убили тогда. Дотторе сощурился, вглядываясь в это лицо, казавшееся ему таким знакомым и совершенно чужим сразу. Он всегда знал, что их версии, все сегменты в целом, различаются. Но это… Это было не различие методов. Это был выбор. Почему другой он остановился? Почему не довёл эксперимент до конца? Почему вместо извлечения — наблюдение, вместо вскрытия — диалог? И самое раздражающее — почему это работало. Дотторе снова посмотрел на Люмин, желая отыскать в ней что-то, что не было сокрыто на поверхности. Не только в теле может быть ценность, быть может, другой он нашёл в этой личности что-то стоящее, чего он сам пока не заметил или… не хотел замечать. Не мог. Это чувство было новым. И отвратительным. Зависть. — Так раздражает, — сказал он с холодной улыбкой. — Ты знаешь, что стала причиной методологического расхождения? Люмин насторожилась. — Я ничья причина. — Ошибаешься, — его голос стал резче. — Ты — результат. И мне нужно понять, почему он решил оставить тебя целой. Она сделала шаг в сторону. Она не знала, почему была жива тогда и всё ещё жива теперь, Люмин вообще не знала многих вещей. Однако, кое-что было неизменным: чувство гнева и желание обезопасить себя. — Ты уже понял достаточно. Убери оружие. Это было последней каплей. Он не ответил. Он атаковал. Обманчивое спокойствие и уверенность в собственных силах оказалось не более чем вуалью для того, чтобы напустить пыли в глаза. Создать некую ауру опасности и власти. Некая форма озлобленности исказила лицо Дотторе, на коже которого будто проступали алые пятна. То ли от плохо скрываемого гнева, то ли от стыда. Резко, без предупреждения — не как учёный, а как тот, кто больше не желает анализировать, он наносил атаки одну за другой. – Подумай. Нас с тобой всегда объединяли общие интересы. Может быть, ты и сама не прочь обратиться ко злу, если оно подарит тебе долгожданное счастье? Люмин успела поднять клинок, удар скользнул, металл встретился с металлом, отдача прошла по рукам до плеч. – Сама посуди, какую ценность представляет собой незапятнанный идеал? Он хрупок, скучен и безынтересен. Это как обменять свою ущербную личность на Сердце Бога. Настоящий искатель знаний - злодей, который проходит через бесчисленные испытания. Она контратаковала сразу — быстрой серией, заставляя его отступить на шаг. Он рассмеялся. — Вот оно, — выдохнул он. — Вот что он увидел. Он активировал усиление. Пол под ногами дрогнул, энергия прошла волной. Люмин едва удержалась, перекатилась, снова встала — дыхание сбилось, но взгляд оставался ясным. – Только такой исследователь, как я, может постичь истину и рассказать о ней. Однако даже такой искатель знаний однажды неизбежно начинает уставать от изучения Тейвата. Они сошлись снова. Удар. Блок. Разворот. Он бил жёстко, стремясь сломать ритм, она — точно, экономя движения. Каждый их контакт отзывался болью, искрами, резким запахом озона. – Ты странствуешь по всему миру, встречаешь множество людей. В твоём путешествии были самые разные страницы: порой тебя неправильно понимали, объявляли в розыск, а бывало, что ты день за днём выполняла самую обычную работу. Он начал злиться. Не потому, что она сопротивлялась. А потому, что она справлялась. – Ты сражаешься тут и там, получая жалкие гроши от моего друга Панталоне. Ты сражаешься, побеждаешь или проигрываешь, а потом продолжаешь поиски, и так без конца... Тебе наверняка знакома эта пресыщенность. Неужели тебе не надоело день за днём повторять одно и то же? Люмин резко выдохнула: – Мы с тобой разные. Я ценю каждый прожитый день и радуюсь полученному опыту. Он напал без сигнала — не потому, что так было выгодно, а потому что больше не мог стоять на месте. – В чём же разница между нами? Я тоже ценю каждый прожитый день, изучая то, что мне интересно. – Люди вроде тебя не понимают, что значит беспокоиться о других. Люмин уловила движение боковым зрением: слишком резкое смещение воздуха, слишком быстрое сближение. Она развернулась на инстинктах, клинок встретил его руку с металлическим скрежетом, от которого заложило уши. Удар был тяжёлым — не точным, не выверенным, а злым, и это сразу насторожило. – Но это не значит, что я не способен тебе помочь. — Ты дерёшься хуже, чем думаешь, — бросила она, уходя в сторону. Он усмехнулся, но улыбка была рваной. — А ты — лучше, чем следовало бы. Он снова пошёл вперёд, теперь уже не скрывая темпа. Удары сыпались один за другим, заставляя её отступать — шаг, ещё шаг, до холодного стола с закреплёнными инструментами. – Но давай поговорим о тебе. Зачем ты путешествуешь по этому миру? Тебе действительно неудержимо хочется путешествовать? Или это необходимость, от которой тебе не уйти? Ты в самом деле хочешь тратить всё своё время и силы, преодолевая трудности? Или тебя каждый раз толкает вперёд надежда получить неведомый пока ответ? Она резко нырнула под удар, лезвие её меча оставило тонкую царапину на его предплечье. Кровь выступила мгновенно. Он посмотрел на неё — и это было ошибкой. Люмин воспользовалась паузой, ударила коленом, проверяя дистанцию. Он перехватил ногу, сжал слишком сильно, с плохо скрываемым всё тем же раздражением. Оно будто сочилось из него, преследовало в каждом движении. Она вывернулась, упала на бок, прокатилась по полу, встала — дыхание уже сбилось, но взгляд оставался холодным. — Ты злишься, — сказала она. — Значит, я права. — Ты не имеешь права делать выводы, — рявкнул он и активировал усиление. Пол дрогнул так, что её отбросило к стене. Удар вышиб воздух из груди, в глазах вспыхнули искры. Она едва успела поднять клинок — энергетический импульс прошёлся по лезвию, отдаваясь болью в плечах. Теперь он бил иначе. Жёстко. Резко. Без изящества. – Видишь, я не такой, я забочусь о тебе. Присоединяйся к моему эксперименту, и в качестве награды я помогу тебе завершить это бессмысленное путешествие и покончить с вечной борьбой. Люмин поняла: он пытается закончить это быстро, пока не думает. Пока не успел снова увидеть в ней не цель, а подтверждение чужого выбора. Она перешла в атаку. Шаг вперёд, ложный выпад, разворот — удар по корпусу, который он отбил, но слишком поздно. Лезвие скользнуло, оставив порез. Он зашипел, отшатнулся, и в этот момент она увидела это ясно: его движения стали неровными. — Ты сомневаешься, — сказала она сквозь тяжёлое дыхание. Он ответил ударом. Слишком близко. Слишком резко. Она попыталась уйти — не успела. Боль вспыхнула в боку, острая, пронзающая, будто в тело вбили раскалённый клин. Звук — влажный, почти что хлюпающий, отрезвил мгновенно. Люмин ахнула, ноги подогнулись сами. Мир качнулся. Она отступила на шаг, второй — и только тогда увидела кровь. Слишком много. Она попыталась вдохнуть — не получилось. Выдохнуть – уже поздно. — Нет… — вырвалось у него раньше, чем он понял, что сказал. Она упала на колени, меч с глухим стуком выскользнул из пальцев. Руки дрожали, когда она попыталась зажать рану, но кровь проходила между пальцами, горячая, липкая. — Вот и всё, — прошептала она, поднимая на него взгляд. — Ты… всё-таки… не он. Знаешь, ведь я не герой. Эти слова ударили сильнее любого оружия. Самое забавное – этот Дотторе понятия не имел, что она имела в виду. Но другой… точно бы всё понял. Тем не менее, оставалось довольствоваться лишь недоумением и растерянностью на лице, которое, казалось бы, не способно на подобного рода эмоции. Он оказался рядом мгновенно, уже не нападая — спасая, и в этом был весь абсурд момента. Его руки прижались к её боку, пытаясь остановить кровь, но он уже понимал — повреждение слишком серьёзное. — Замолчи, — процедил он, больше себе, чем ей. — Ты не имеешь права… сейчас. Её зрение мутнело. Звуки стали глухими, далёкими. Она чувствовала только холод, который медленно поднимался от конечностей. — Значит… — выдохнула она, — ты тоже… не умеешь… вовремя остановиться. Он замер. А потом стиснул зубы — яростно, почти болезненно. — Если другой я решил, что ты стоишь жизни… — прошептал он, поднимая её на руки, — я не позволю тебе умереть здесь. Мы ведь можем продолжить позже, в тебе столько ценного материала. Кровь не останавливалась. Она текла неровно, рывками, словно тело Люмин уже не могло решить, стоит ли продолжать бороться. Пол под ней был тёплым и скользким, пальцы соскальзывали, дыхание рвалось на короткие, болезненные попытки вдоха. – Я не умру и без твоего вмешательства, - проскрипела Люмин, не сбавляя упрямства прямо перед потерей сознания. – И всё что ценного будет во мне – ты никогда не получишь. Потому что она видела этот бесчеловечный блеск в алых глазах. Заметила сразу, как он провёл пальцами, словно погружаясь в лужицу крови, как дрожали его веки, словно наслаждаясь моментом. Казалось, ещё мгновение – и он начнёт пробовать её на вкус. Всё это время Дотторе желал только этого. И эта картина была настолько удручающей, что сдержаться сил попросту не было. Люмин должна была это сказать: – Знаешь, - почти одними губами шептала она, вынуждая его наклонится сильнее вниз, прислушаться, – тот Дотторе пах лучше тебя. Почти как замороженные ягоды. И она действительно потеряла сознание с чувством мрачного удовлетворения. Последнее – пусть и столь безумное! – слово было за ней. Он стоял на коленях рядом, слишком близко, слишком вовлечённо. Его ладони уже не колебались — наоборот, движения стали точными, сосредоточенными, почти благоговейными. Он прижал ткань к ране, активировал стабилизатор, ввёл что-то прямо через кожу, не утруждая себя объяснениями. — Тише… тише… — пробормотал он, и в этом шёпоте не было сочувствия. Было лишь желание обладать. – Пока я не свернул тебе шею. Кровь начала поддаваться. Не сразу — но её поток стал вязким, медленным. Он выдохнул, коротко рассмеялся, словно только что подтвердил собственную теорию. — Вот так… — прошептал он. — Вот и всё. Ты остаёшься. Куда-то делась вся его вежливость, весь напускной образ, сотканный из манер и едва ли скромных улыбок. Он смотрел на неё так, как смотрят не на человека — на диковинку. На то, что нельзя упускать, потому что второго такого шанса не будет. Его пальцы медленно скользнули выше, от раны к ключице, будто он уже мысленно перестраивал её тело, её жизнь, её будущее. Поднял руку, собираясь коснуться её лица — осторожно, почти ласково. — Не стоит. Голос разрезал пространство резко, разбивая атмосферу властности и волнения. Запах крови, смешанный с ароматами лекарств, заполнил всю комнату и мешал сосредоточиться. Дотторе замер. Он не обернулся сразу, пусть и узнал этот сухой тон мгновенно — по интонации, по отсутствию напряжения, по тому, как легко тот позволял себе вмешиваться. — …Вот как, — произнёс он, медленно выпрямляясь. — Ты решил вмешаться лично? Из тени коридора неспешно вышагивала уже хорошо знакомая ему фигура. Будто главный актёр хорошо продуманной постановки. И не ясно было – отдана ли ему лучшая роль или в этот раз он и вовсе руководит спектаклем. Небрежно расстёгнутый плащ, чёрная рубашка с оттянутым воротом и даже чуть потёртые перчатки сидели на нём безупречно, словно он не проходил через рушащуюся базу, а вышел из кабинета минуту назад. Создавалось впечатление некой симметрии: каждая деталь образа совершенно не имела значения для него и при этом была изящно продумана до мельчайших подробностей, составляя идеальную картинку. Он бросил короткий взгляд на Люмин — ровный, внимательный, задержавшийся на дыхании и цвете кожи, положении тела. И только потом посмотрел на клона перед собой. Едва ли тот имел для него значение. — Вы закончили? — спросил он лениво. — Или мне подождать, пока ты окончательно забудешь, где заканчиваются твои полномочия? Дикие звери имеют свойство биться головой о клетку в надежде на свободу, но что бы так… Медленно убрав окровавленные руки от лица Люмин, второй сегмент Дотторе усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он смотрел вперёд, пытаясь выбрать наиболее точный ответ для данной ситуации. Если кто и умел бить словом и выводить из себя – так это первый сегмент. И он, кажется, был чем-то крайне недоволен. — Ты не обозначал запрет. — Я не обязан, — спокойно ответил тот. — Я не делюсь своим. Он слегка приподнял планшет, словно напоминая: и наблюдения, и доступ, и она —лежащая на полу и обессилившая – всё это было отмечено заранее. — Ты взял мой инструмент, — продолжил Дотторе тем же тоном, будто речь шла о ручке, а не о разрушении части лаборатории, вмешательстве в разломы Бездны и похищении человека. — Это уже само по себе невежливо. — Ты оставил её без защиты, — огрызнулся сегмент. — И теперь удивляешься, что я… — Что ты решил присвоить, — перебил он мягко. — Да, я заметил. Но она – не птица в клетке. И она не нуждается в защите. Только не она. Дотторе прошёлся взглядом по лаборатории, скользя по треснувшим панелям, мигающим консолям, нестабильным реакторам. Ещё недавно всё выглядело вполне рабочим и целостным. — Надо признать, — добавил он с лёгкой усмешкой, — это место тебе подходит. Такая же конструктивная… неустойчивость. Сегмент сжал кулаки. — Не тебе судить о чужой работе, с наработками которой ты не был и не будешь знаком. Другой Дотторе наклонил голову. — Нет. Простые вещи не вызывают у меня такого рвения. Он сделал шаг вперёд. И второй — уже ближе к Люмин. — Не прикасайся к ней, — сказал он без повышения голоса. Но в этом запрете было что-то окончательное. Сегмент инстинктивно отступил на полшага. Слишком поздно понял — он уже проиграл. — Ты всегда был скуп, — процедил он. — Даже на открытия. — Зато я умею их сохранять, — ответил тот и посмотрел на него в упор. — Ты же — уничтожаешь всё, что не можешь понять сразу. Дотторе наклонился к Люмин. Аккуратно, почти бережно проверил пульс. Его ладони были тёплыми, не спешащими. И каждый раз, когда он проводил тонкими пальцами, обтянутыми в кожаные перчатки, чувствовал какое-то странное сожаление. Их следовало сразу снять. «Твоя кожа мягче, чем я думал». Едва заметная усмешка тронула его губы. В глазах сегмента тут же мелькнуло раздражение. — И ты просто… уйдёшь? Заберёшь её? — Именно, — ответил Дотторе, не глядя на него. — Мне бы не хотелось, чтобы нас когда-нибудь спутали. Неужели ты так плохо знаешь людей? Люди - существа прагматичные. Они понимают лишь то, что способны воспринять органами чувств. Он выпрямился, легко поднял Люмин на руки — так, будто знал вес заранее. Будто уже делал это. — И ещё, — добавил он, бросив последний взгляд через плечо. — Если ты снова решишь взять то, что не твоё… Улыбка была вежливой. Обещание — нет. — …эта лаборатория станет не самым болезненным последствием. Ему не требовались открытые угрозы или банальная демонстрация силы. Даже косых взглядов – ему ничего этого было не нужно делать, пытаясь создать себе опасный и внушающий страх образ. Никакой боевой стойки и оскорблений, никакого насилия. Только один щелчок пальцев и стенки чужой лаборатории постепенно стали рушиться. Он предупреждающе вскинул руку, как бы призывая сегмента к молчанию. Ни единого слова – ни единого лишнего взгляда. Он и так сегодня проявил высшую степень терпения, оставив сегмент в живых. Зачем притворяться всесильным, когда уже являешься таковым? А затем Дотторе ушёл, не оглядываясь, практически потоптавшись по самолюбию клона, одного из последних сегментов – ушёл также тихо, как и появился. Пусть и с маленькой деталью – Сошедшей прямо на его руках.

***

Размытый вид на мир становился уже чем-то классическим, почти родным для неё вариантом пробуждения. Это хотя бы означало, что она всё ещё жива. Люмин медленно открыла глаза. Сначала всё вокруг было похожим на кляксу — мягкий свет рассвета пробивался сквозь лёгкую дымку, а воздух пахнул влажной землёй и травой. Она лежала на спине у подножья скалы, и первое ощущение было странно приятным: никакой боли, только лёгкое давление камней под телом и тепло утреннего солнца на коже. Пожалуй, это пробуждение можно даже было назвать приятным. Пусть перед глазами и плясали краски в разные стороны. Медленно она подняла голову, моргнула, стараясь сфокусировать взгляд. Скала поднималась над ней, её поверхность покрывала мох и редкие травинки. Ветер шевелил волосы и одежду, принося свежесть лесного запаха. Она осторожно села, облокотившись на руки, чувствуя каждый контакт ладоней с камнями и мягкой землёй. Ветер касался лица, и в ушах зазвенел тихий шум леса. Вдали ещё слышался редкий птичий крик, но мир казался приостановившимся, будто только для неё. Каждая секунда показывала сейчас, насколько она жива. Насколько много чувствует. – Я чувствую какой-то подвох, - проворчала Люмин, медленно потирая глаза. Под ногами что-то зашуршало, как только она попыталась встать. Лист бумаги, похожий на маленький свёрток. – А, вот и он, – Люмин попыталась закрыть глаза обратно, – вот и подвох. Листок бумаги не отреагировал. Его края слегка скрутились от росы, но на поверхности всё ещё был заметен аккуратный рисунок — что-то, что мгновенно притянуло внимание.

«Дорогой, проблемный пациент!

Если бы я знал, что ты любишь подобные игры – я бы всенепременно начал одну из них заранее, подготовил изящный ответ. Я и не знал, что путешественница – одна из тех, кто любит… подглядывать?

Стоит признать, чувство, будто кто-то всё время наблюдает за тобой, изучает тебя… очень волнительное. Ты столь заботливо оставила трекер на моём планшете, избегая пересечься со мной во время путешествия даже на расстоянии нескольких поселений. Будет ли это фактом того, что ты… следила за мной слишком часто? Право же, я польщён. Кажется, ты знала о том, куда я отправлюсь и когда – всякий раз меняя свои маршруты, ты такая внимательная!

Но трекер – вещь для двоих. Меня огорчает, что в данный момент близости нас столь внезапно прервали. Каково же было моё удивление, когда я застал тебя с другим… собой. И моим планшетом, который кое-кто не слишком наделённый разумом и способностями скопировал в спешке.

Это разочаровывает, дорогой пациент. Больше так не делай.

Полагаю, теперь моя очередь сыграть с тобой в игру. Посмотри на свою руку, красиво, правда? Это – усовершенствованная модель трекера, теперь я всегда буду с тобой. Всегда буду знать, где ты.

Береги себя, дорогой пациент, мы ещё обязательно встретимся. Я не скажу где, не скажу – когда.

О, точно… ты можешь узнать меня. Кое-кто сказал мне, что от меня хорошо пахнет... Почти как замороженные ягоды.

p.s. И самое прекрасное – нефрит-трекер практически невозможно разбить, но я знаю, что ты попытаешься. Теперь и ты чувствуешь это волнение, оно прекрасно, не правда ли?».

Солнце постепенно поднималось над горизонтом, окрашивая скалы в золотисто-розовый цвет, удивительно прелестно контрастирующий с…. ярко-алыми щеками путешественницы. – Я убью тебя, я тебя непременно убью! – Люмин медленно осела на землю. Этот Дотторе слишком много знал. И ему это нравилось.