Там, где нас нет

Утро капитана кавалерии Ордо Фавониус было каким угодно, только не добрым: солнце, проникавшее в темное помещение, словно осколками битого стекла, резало глаза, а голова была готова вот-вот взорваться, забрызгивая мозгами несчастного рыцаря всю комнату. Во рту пересохло, но в радиусе вытянутой руки не было ни единой жидкости. Черт возьми, Кэйа был готов выпить даже из горшка с цветами, будь они у него. Конечно, можно было бы встать и взять себе стакан воды на кухне, но...до нее еще надо было как-то дойти. Вот только Альберих и рукой-то пошевелить нормально не мог — все тело было словно разобранная кукла: руки отдельно, ноги живут своей жизнью, а голова вообще, казалось, покинула своего хозяина навсегда. Возможно, соседи рыцаря, вынужденные слушать его протяжные стоны, думали, что он прекрасно проводил время с какой-нибудь красоткой, однако ничего, кроме поцелуя с полом, Кэйе, увы, не светило. Кое-как собрав свои конечности в кучу и встав с кровати, Альберих направился на кухню за стаканом воды, но на полпути был вынужден резко сменить направление, так как настрадавшийся желудок стал вновь посылать рвотные позывы. Когда капитан выпотрошил все содержимое своих внутренностей и, кажется, вдобавок вывернул их наизнанку, он, наконец, смог доползти до кухни и, опрокинув в себя пол-литра воды, сполз на пол, тяжело дыша. В висках все еще пульсировало, а сердце билось слишком быстро, хоть и медленнее, чем при пробуждении. Вчерашние воспоминания всплывали тусклыми отрывками, неспособные создать единую логическую цепочку. Когда пульс хоть немного пришел в норму, Кэйа поднял глаза на настенные часы, тиканье которых его всегда раздражало. Наверное, он до сих пор не выбросил их лишь потому, что этот чертов механизм был единственным, что не позволяло рыцарю окончательно потеряться во времени. Стрелки показывали половину девятого — вот уже полчаса, как он должен был быть на службе и доблестно охранять стены Мондштадта. Ну и ладно. *** Направляясь к штабу Ордо Фавониус с двухчасовым опозданием, капитан уже готовился выслушивать воспитательную беседу Джинн о том, как это важно для рыцаря быть пунктуальным, однако не успел он войти в здание, как оттуда вылетела Гуннхильдр и сломя голову понеслась к собору. Альберих замер на месте в недоумении, хлопая глазом. Когда первичный шок прошел, он тут же рванул вслед за Магистром. "Раз она так спешит, значит случилось что-то серьезное..." Догнать девушку рыцарю удалось лишь у самого входа в Собор: — Джинн, что... — Где тебя носило! — воскликнула она, оглушив Кэйю звонкой пощечиной, — Кли поранилась одной из своих бомбочек, а не твоя ли работа — следить за ней, а? — Действующий Магистр была вне себя от ярости и волнения, в ее глазах застыли слезы. — Я... — И слышать не хочу, — тихо сказала Джинн, отворачиваясь. После этого короткого, но исчерпывающего разговора они вошли в главный зал, где уже можно было слышать детский плач и крики, доносившиеся из лазарета. От этих звуков, рыцарю захотелось провалиться под землю, а лучше рассыпаться пеплом прямо на месте. Чувство вины неподъемной тяжестью давило на грудную клетку, проламывая ребра, раздавливая сердце в кашу. Высокие своды Собора Барбатоса так и грозились упасть на никчемного грешника и размозжить его бесполезный череп. Дверь жалобно скрипнула, впуская новых посетителей. Теперь не только плач, но и острый запах паленой кожи и медикаментов ударил по органам чувств. Капитан на секунду зажмурился — ком тошноты снова встал поперек горла. Правда, на этот раз он не был вызван наркотиками. Он хотел войти в палату, но монахини быстро вытолкали и Альбериха, и Гуннхильдр в коридор, однако Кэйе все же удалось мельком увидеть пациентку: кожа на правой руке Кли покрылась волдырями, а кое-где так и вообще слезла. Девочка заливалась слезами от боли, а глаза ее были полны ужаса. "Это было твоей работой..." Капитан кавалерии и Магистр сели на лавочку у стены. Альберих опустил голову, запустив руки в свои синие волосы и с силой сжал непослушные пряди. " Ты не уберег ее...и не только ее..." Мысли роились в голове, путаясь в огромный клубок, что становился все больше, готовый поглотить рыцаря с головой. Колющая боль с новой силой принялась дробить череп, а глаз предательски защипало. — Прости... — почти заскулил он. — Не передо мной тебе надо извиняться, — спокойно, без единой эмоции в голосе ответила Джинн. — Да, — с дрожью в голосе произнес Кэйа, — Ты права. Через некоторое время, когда молчание стало невыносимым, а тошнота всерьез грозилась вывернуть и так пустой желудок наизнанку, капитан поднялся и, не глядя на коллегу, произнес: — Я...отойду ненадолго. *** Захлопнув дверь тесной уборной лазарета, Альберих рвано выдохнул и нетвердой походкой подошел к унитазу, а точнее, просто дыре в полу, и едва не нырнул прямо в яму с дерьмом. Перед глазами прыгали черные точки, лоб покрылся испариной, а голова разрывалась от незнакомых, чужих картинок — не то воспоминаний, не то галлюцинаций. В сознании всплывали картинки горящего города, рушащегося дворца, своды которого грозились вот-вот рухнуть вниз, дыхание спирал дым, а где-то совсем рядом, а может, отовсюду слышались плач и крики людей. Капитан кавалерии не понимал, что с ним происходило: "Что это? Откуда взялись эти видения? Действие наркотика уже должно было закончиться, тогда что же это такое? Это же не могут быть мои воспоминания? Нет же?" Он корчился над туалетной дырой, но ничего кроме надрывного кашля не выходило — просто нечему. Из глаз текли слезы, а в ушах звенел чей-то голос: — Кэйа! Кэйа, помоги мне! — кричал мальчик с такими же темно-синими волосами, как и у рыцаря. Из-за густого дыма и всполохов пламени было трудно его разглядеть, однако Альбериху все же удалось. Парнишка около двенадцати лет был придавлен тяжелой грудой камней, почти половина его тела была погребена под обломками. Кэйа никак не смог бы вытащить его, поэтому...убежал. Позорно сбежал, спасаясь от ненасытного пожара, поглотившего целое государство за одну ночь. — Брат! "Откуда? Откуда эти видения? Неужели...у меня был брат?" Капитан Ордо Фавониус обхватил голову руками и тихонько заскулил — он не хотел вспоминать. Частички прошлого не только скребли лезвием по внутренней стороне черепа, но и причиняли невыносимую душевную боль. Внезапно, до слуха рыцаря донесся голос Магистра: — Как она? — Она будет в порядке, правда, шрамы останутся. Судорожно вдохнув, Альберих поднялся и подошел к раковине. Умыв лицо несколько раз, он взглянул на себя в маленькое зеркальце, висевшее над умывальником. — Соберись. Ты должен сделать это ради Кли, и так уже достаточно провинился перед ней, — глядя на собственное отражение, произнес Кэйа, — Приди в себя, дебил! Тряхнув головой он расправил плечи и вышел из уборной. Едва ли не в самих дверях его уже поджидала Джинн: — Кэйа, — сказала она, внимательно оглядывая капитана своими голубыми глазами, — тебе плохо? Я слышала...звуки из уборной, — Гуннхильдр смутилась, явно не желая упоминать то, что слышала, — Прости, мне...не стоило так срываться на тебе. Уверена, у тебя... — Я в порядке, — перебил ее подчиненный, — И тебе не нужно извиняться, это полностью моя вина, — в его голосе звучала стальная решимость, — Нам разрешили войти в палату? — Да, я хотела подождать тебя. — Спасибо. *** Когда посетители вошли в палату, Кли сидела на кровати, задумчиво глядя в окно. Ее правая рука от пальцев и до локтя была плотно замотана в бинты. На звук открывшейся двери девочка даже не повернулась. — Кли? — мягко позвал Альберих, усаживаясь на стул рядом с койкой. — Братик Кэйа! — тут же оживилась малышка. Она хотела было броситься на шею капитану, но остановилась, опустив глаза на бинты. Кэйа улыбнулся и потрепал Кли по волосам: — Я тоже рад тебя видеть, Кли. Его улыбка была не такой, как обычно — наигранно беззаботной, однако, ярко искренней лишь перед рыцарем Искоркой. В этот раз она была грустной и печальной. Капитан кавалерии с болью осмотрел покрытую бинтами ручку: кое-где свежая перевязка уже покрылась желтыми пятнами от лекарственных мазей и красно-бордовыми разводами крови. Он несмело потянулся к маленькой ладони, но отдернул руку: — Сильно болит? — спросил Альберих, кусая губы. — Нет, — замотала головой малышка, — Уже нет. Вначале Кли было очень страшно и больно, но потом Сестричка Барбара сделала вух, а потом вжух и все прошло! — она активно жестикулировала здоровой рукой, описывая магию Пэйдж. — Вот как, — с трудом сдерживая дрожь в голосе, ответил Кэйа, — Барбара хорошо постаралась. — Я...оставлю вас, — подала голос Джинн, спешно поднимаясь со стула. — Джинн уже уходит? — немного расстроилась Кли. — Прости, рыцарь Искорка, но у меня много работы. — Кли понимает, — грустно вздохнула девочка. — Кэйа побудет с тобой, чтобы ты не скучала, да? — сказала Магистр, обращаясь к Альбериху. — Конечно, — кивнул он. Когда дверь захлопнулась, а шаги Гуннхильдр растворились где-то в коридоре, Кэйа заговорил: — Кли, я должен тебе кое-что сказать. — Что? — Прости меня, — выдавил он, зажмурившись, — Это...это моя вина. Я должен был защитить тебя, я... — Кэйа не виноват, — ответила малышка невозмутимо, — Кли уже большая девочка и должна сама нести ответственность за свои ошибки. — Кли... — рыцарь вскинул голову, глядя в большие, яркие янтарно-красные глаза, горевшие решимостью, — И правда, ты уже совсем большая, — с этими словами по его щеке скатилась одинокая слезинка, которую тот сразу же постарался смахнуть. — Братик Кэйа плачет? — спросила Кли, заглядывая капитану в лицо. — Нет-нет, просто ресничка в глаз попала, — заверил Альберих, растягивая губы в улыбке. *** Около половины девятого вечера капитан кавалерии Ордо Фавониус ввалился в таверну. Весь день пролетел будто в тумане: Альбедо, вернувшегося в Мондштадт, едва услышав о происшествии, он старательно избегал, неспособный смотреть тому в глаза, разум заполняли невнятные обрезки воспоминаний, которые Кэйа снова и снова прокручивал в голове, уходя в себя все больше. Спроси его кто, рыцарь бы с трудом вспомнил, чем вообще занимался — самобичевание было куда интереснее. Даже не глядя на человека за барной стойкой, Альберих тихо бросил: — Полуденную смерть, пожалуйста. А лучше сразу три, — он рухнул на высокий стул, пряча лицо за длинной челкой. — Как низко пали рыцари Ордо Фавониус, — послышался недовольный, явно разгневанный больше обычного голос. "Черт, только не он..." — Решил отпраздновать свой позор? — продолжил Дилюк, прожигая взглядом синюю макушку, — Не уследил за маленькой девочкой, каков герой. "Думаешь, я сам не знаю, насколько отвратителен?" — Верно, не то, что прославленный Полуночный герой, — тихо произнес Кэйа, — Жаль, что мы не знаем, кто он, чтобы пригласить в ряды рыцарей. — Не сваливайте свои обязанности на других, Сэр Кэйа. "Подумать только, когда-то мне нравилось, что ты зовешь меня "Сэр Кэйа"..." — А вы, Мастер Дилюк, не хотите заняться своими обязанностями и, наконец, выполнить мой заказ? — капитан начинал закипать. — Думаешь, напиться вусмерть — лучшее решение? — не унимался Рагнвиндр, даже не думая смешивать коктейль. — Если бы это действительно было так, поверь, я бы уже давно утопился в алкоголе, — Альберих вскинул голову и решительно встретился со взглядом рубиновых глаз. Дилюк ужаснулся. Ему никогда не доводилось видеть названного брата таким: растрепанные волосы, будто рыцаря целый день таскали за его роскошные синие локоны, нездоровая бледность, медленно, но верно приближавшая цвет кожи Кэйи к болотно-зеленому, полный решимости и какого-то отчаяния глаз, а еще...кривая, смиренно-грустная, злая усмешка, полная отвращения не то к себе, не то к собеседнику. Виноделу был знаком этот жест — именно с такой улыбкой Альберих ненавидел себя. Она появилась у него еще в подростковом возрасте, однако, Рагнвиндру младшему понадобилось слишком много времени, чтобы осознать ее значение. А сейчас некогда брат сидел перед ним, с упоением растягивая губы в насмешке над собой, смакуя терпкий вкус самобичевания. И усмешка эта была вызвана им, Дилюком. Где-то глубоко в груди затрепыхалось чувство вины, но было тут же заткнуто и растоптано в пыль сильнейшей обидой, полыхавшей в сердце винодела, превращая то в безжизненное пепелище. Поэтому вместо извинений он просто молча поставил бокал "Полуденной смерти" перед капитаном кавалерии и отвернулся. — Я просил три. — Придешь за добавкой, когда этот допьешь, если дойдешь, конечно. — Ты меня недооцениваешь, братец. — Я тебе не брат. — Спасибо, что напомнили, Мастер Дилюк, — безэмоционально произнес рыцарь, поднимаясь. Альбериха вело и без помощи выпивки — наверное, сказались переутомление и почти сутки голодания. Возможно, ему и не понадобится второй бокал, чтобы напиться. Усевшись на втором этаже, Кэйа стал наблюдать за посетителями таверны и красноволосым барменом, крутящимся словно белка в колесе — клиентов было на удивление много. Почти каждого из них капитан знал в лицо, слышал их глупые анекдоты и пьяное нытье — каждому завсегтаему "Доли ангелов" хоть раз, но доводилось быть собутыльником Сэра Кэйи. Спустя полбокала, рыцарь почувствовал, как алкоголь захватил контроль над телом, а глаз стал медленно закрываться. Тряхнув головой, он понял, что сонливость так просто уступать не собиралась, поэтому просто сдался. Да, сдался, а что? Сон — не Митачурл, голову топором не снесет, поэтому Альбериху было абсолютно наплевать, кто и как потащит его пьяную тушку домой, и потащит ли вообще. Прежде чем отдаться блаженному забытью(желательно, без сновидений), капитан кавалерии в последний раз выловил из толпы красную макушку и прикрыл глаз, роняя голову на стол. Однако даже с закрытыми глазами образ винодела не покинул мыслей Кэйи. Он был словно рубиновый закат над морем — теплый и терпкий, кроваво-красный и даже немного агрессивный, с виду, однако стоит солнцу спрятаться за горизонт, как воздух тут же становился холодным и неприветливым. Дилюк был для Альбериха рассветом в тот день, когда Крепус привел мальчишку на винокурню, и он же, капитан был в том уверен, станет для рыцаря закатом — точкой невозврата, которая, в конечном итоге, приведет либо к новому началу, либо кромешной, беспросветной тьме. И почему-то Кэйа был уверен, что рассвет в его жизни уже не наступит.