Там, где нас нет

Не то, чтобы Дилюк испугался при виде крови или заволновался вообще, просто...он был застигнут врасплох — в своей таверне Рагнвиндр повидал многое: битые бутылки, странные конкурсы, разрубленная пополам мебель, замороженные коктейли, летающие в воздухе, и так далее, однако истекающего кровью Альбериха ему за барной стойкой видеть не доводилось. Еще реже виноделу случалось видеть настолько большие зрачки: черная, заостренная звезда практически полностью заслоняла сине-фиолетовую радужку, явно мешая капитану кавалерии сфокусировать взгляд. Конечно, бармен оказал первую помощь посетителю, как и следовало усердному сотруднику, да и просто хорошему человеку, коим Дилюк уже давно не являлся, но на людях старался быть таковым. И его совершенно, абсолютно не интересовала причина столь сильного кровотечения из-за обычных порезов и уж точно не волновал подозрительно ускоренный пульс, который рыцарь даже и не почувствовал, что прощупывали. Кэйа всегда вел себя странно, но в этот раз он вышел на новый уровень. В неадекватности одного из капитанов Ордо Фавониус Полуночный Герой убедился лично, наблюдая за тем, как тот покидал Мондштадт в определенно нетрезвом состоянии, направляясь в одному ему известном направлении. Обычно маршрут пьяного рыцаря пролегал исключительно от таверны до дома(не то, чтобы Рагнвиндр следил за ним), поэтому видеть блуждающего улицами Монда на заплетающихся ногах Альбериха было крайне непривычно. Еще страннее было то, что Сэр Кэйа будто бы с кем-то спорил, активно жестикулируя. "Допился до белой горячки?" В голове винодела промелькнула неутешительная догадка, искривляя лицо в гримасе разочарования и отвращения. Несмотря на это, сердце предательски защемило, а отвращение стремительно сменилось грустью. А ведь до их ссоры названный брат не нуждался в регулярном посещении ни "Доли ангелов", ни "Кошкиного хвоста". — Что с нами стало, Кэй? — тихо спросил винодел, вставая с прохладной черепицы. Когда-то они были счастливы. Когда-то Дилюк был способен беззаботно улыбаться, уверенный в том, что рядом всегда будет брат, который прикроет спину. Когда-то они смеялись вместе, а не слушали одинокий, надломленный смех капитана кавалерии, хохочущего над собственной шуткой в очередной попытке разбавить давящее напряжение между ними. Когда-то...вот только не сейчас. Все те солнечные деньки остались в прошлом, похороненные в холодной земле вместе с их отцом, нет, отцом Дилюка. Их некогда яркое будущее ныне было затянуто тучами, и Рагнвиндр задушил собственными руками всякую надежду на то, что эти тучи когда-нибудь развеются. Максимум — принесут бурю с громом и молниями, которые смоют пепел их общих воспоминаний с лица земли. Они не будут счастливы, Полуночный Герой был в этом уверен, не в этой жизни, не в этой вселенной. *** Кэйа проснулся от хлюпающих звуков совсем рядом с ухом и почти сразу же ощутил, как что-то желеобразное и весьма тяжелое приземлилось на его ладонь. Ветер теребил мягкую траву, щекоча кожу, а утренняя роса пропитала одежду, позволяя сырости прокрасться за ворот рубашки и вызвать волну мурашек. Голова пронзала сознание болью, будто проткнутая насквозь железным штырем, грозясь расколоться надвое в любую секунду. Стоило рыцарю попытаться открыть воспаленный глаз, как он тут же его зажмурил, ослепленный ярким солнцем. Когда Альбериху все же удалось разлепить веки, что, несомненно, были тяжелее статуи Барбатоса на главной площади, его взору предстали толстые, пухлые Гидро слаймы, беззаботно прыгавшие вокруг капитана, вовсе не обращая на того внимание. "Ну конечно. Они совсем как животные: не трогаешь их — они не трогают тебя..." Капитан кавалерии тихо, сипло засмеялся, надрывая пересохшее горло. Ему было все равно, нападут ли слаймы, сможет ли он защититься в таком состоянии и как доберется до Монда. Плевать. Иррациональное, жалкое, безнадежное веселье заполнило каждую клеточку его тела, заставляя дрожать, содрогаться в конвульсиях смеха. — Люди так глупы, — прохрипел Сэр Кэйа, чувствуя, как вместе со словами к горлу подкатывала тошнота, — Нет, это я глупец! Окружающий мир рябил, вертелся и подпрыгивал похлеще слаймов, улепетовавших куда-подальше от рыцаря, напуганных его резкими воплями. Горло сдавил спазм и Альберих был вынужден уткнуться лбом во влажную землю, трясясь и кашляя так, будто вместо рвоты был готов выплюнуть весь свой желудок вместе с легкими. Впрочем, он был бы не против избавиться от этого мерзкого органа, доставлявшего Кэйе столько хлопот после каждой попойки. Когда приступ утих, капитан попробовал встать. Судя по положению солнца, было раннее утро, так что у него, возможно, даже был шанс прийти на работу вовремя, если дойдет, конечно же. На удивление, тело было подозрительно легким, хоть и не слишком устойчивым, казалось, будто малейший ветерок мог повалить Альбериха на землю. Недалеко от правды, вобщем-то. Несмотря на легкость рук и ног, голова была неподъемной, а виски пульсировали от боли, постепенно выводя рыцаря Ордо Фавониус из себя. Кэйа буквально ощущал, как с каждым ударом по черепной коробке в чашу его терпения падала капля, стремительно приближая капитана кавалерии к его пределу. Его самообладание лопнуло, когда путь ему преградили хиличурлы. В тот же миг Сэр Кэйа призвал свой меч, чувствуя, как вместе с силой Крио по венам заструился неудержимый гнев. Не церемонясь, рыцарь атаковал, выплескивая агрессию вместе с волной холода и острых кусочков льда. Существа обиженно завизжали и ринулись к врагу, размахивая дубинками, один даже швырнул в Альбериха маленьким слаймом, но, увы, промахнулся. Изящно лавируя между монстрами, Кэйа напрочь позабыл о том, как скоропостижно кончался у Статуи Анемо Архонта еще четверть часа назад. Сейчас его гнев сменился азартом и адреналином, возвращая улыбку на лицо, однако капитану было мало — чего-то не хватало. Недовольство возвращалось, поэтому он разочарованно пнул одного из хиличурлов ногой, отправив того в полет на добрые полметра. Вот оно. В то же мгновение рыцаря осенило: он понял, почему его бывший названный брат больше половины врагов предпочитал избивать голыми руками, а не своим громадным двуручником — отличный антистресс. Чувство соприкосновения с врагом, возможность ощутить, как что-то трещит и ломается от твоего удара, кровь, пачкающая руки. — Так расслабляет! — засмеялся Сэр Кэйа, проламывая грудную клетку последнего несчастного Хиличурла каблуком сапога. Его звонкий смех заглушил истошный писк растворявшегося монстра, всполошив птиц на дереве, в тот же миг сорвавшихся с веток с недовольным карканьем. Увы, веселье не продлилось долго — вскоре, голову пронзили слова, жгучей болью полоснувшие по сознанию: "Они — люди твоего народа..." До боли знакомый, но совершенно неузнаваемый голос зазвенел в ушах, заставляя капитана упасть на колени и сжать волосы настолько сильно, что, кажется, пара клочков осталась в его руках. Виски жгло так, будто череп насадили на раскаленный вертел и медленно поворачивали. Перед глазами замелькали лица незнакомых людей, искаженные ужасом: некоторые из них были наполовину покрыты шерстью, кто-то разрывал собственную кожу новоприобретенными когтями, а у кого-то росли кроличьи уши. Все они кричали, рыдали, визжали, молили о чем-то Альбериха, стараясь ухватить его своими липкими руками. Дыхание сперло от смрада гниющих тел, а горло сдавил черный дым. — Я...не хочу, — задыхаясь, прошептал рыцарь, — Отпустите, я вас не знаю, пустите... Мне больно! — закричал он, падая на влажную землю и дрожа. Судороги сотрясали тело Кэйи еще пару минут, прежде чем ему удалось восстановить контроль над своим телом и рвано вдохнуть. Он больше не был уверен, что хотел помнить такое. Однако пути назад больше не было — его замела метель неверных решений и самообмана. Утерев выступившие слезы, капитан кавалерии спешно поднялся, пошатнувшись, и отряхнул свою одежду, хоть это и было бесполезно, учитывая то, сколько пятен от травы и земли на ней осталось. Откинув хвост за спину, Сэр Кэйа гордо зашагал к городу на ватных ногах, чудом не рухнув еще на первом шаге. *** На входе в город Альберих уже твердо вышагивал по каменной брусчатке, гулко ударяя подошвой о гладкие кирпичики. Его осанка была по-королевски ровной, а поступь изящной, но в то же время точеной и острой. С гордо поднятым подбородком Кэйа украсил свое лицо своей парадной усмешкой, блеск которой усиливал гнев, бурливший внутри. До начала смены все еще было достаточно времени, чтобы успеть привести себя в порядок, поэтому рыцарь повернул в сторону своего жилища. Добравшись до квартиры и повернув ключ в замке, капитан кавалерии Ордо Фавониус пнул дверь с такой силой, что та едва не слетела с петель. По грязно-серой штукатурке потолка поползла трещина, а на макушку вошедшего посыпалась белая пыль, заставляя того тряхнуть головой. Стоило входной двери захлопнуться, Кэйа ринулся к шкафу из темного дерева и, распахнув дверцы, схватить сумку и с силой швырнуть на пол. Когда она соприкоснулась с дощатой поверхностью, послышался оглушающий звон разбивающегося стекла, а темно-зеленая ткань стала пропитываться жидкостью. В довершение, Альберих наступил на сумку, теперь больше похожую на половую тряпку, и покрутил пяткой, вдавливая каблук в стеклянную крошку, наслаждаясь треском несчастных осколков. Вдоволь наплясавшись на остатках месячного запаса Мескалиниуса, капитан упал на колени и засмеялся, до боли сжимая свои спутанные волосы. Вскоре, смех перешел в хриплые всхлипы: — Что я, черт возьми, делаю... — прошептал он, задыхаясь, — Зачем, зачем, зачем?! Рыцарь с силой ударил кулаком об пол, не замечая, как в и так перемотанную ладонь вонзились мелкие кусочки стекла, просочившиеся сквозь поношенную ткань сумки. Сэр Кэйа беспомощно хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, наблюдая, как розовая лужа растекалась по полу и двоилась, сотрясаемая громогласным биением сердца, словно табун лошадей гремевшем отовсюду. "Мерзко, мерзко, мерзко...страшно!" Внезапный, необъяснимый страх сжал горло, царапая глотку своими острыми когтями, он пробирался глубже, к легким, к сердцу, скреб, вырезал жгучее клеймо на подкорке сознания: — До чего ты докатился, наркоман? — заплакал Альберих, пряча лицо в ладонях. Однако уже через секунду он готов был слизывать остатки Мескалиниуса, лишь бы не думать о собственной ничтожности, не помнить о всех тех ошибках, которые совершил, не чувствовать вины. Капитан уже было высунул язык, но красные разводы на темных досках заставили рыцаря замереть, задержав дыхание: его ладони сочились кровью, которая смешивалась с лужей наркотика, превращая розовую жидкость в темно-бурое месиво. Теперь не только правая рука, ранее бережно обработанная виноделом, но и левая была изранена битым стеклом. Фарш, в который превратилась смуглая кожа, дал Кэйе понять: сильное кровотечение в таверне не было случайностью — наркотик уже начал разрушать его тело, как львы вгрызаются в еще живую жертву, стараясь отхватить кусок посочнее. Альберих резко отпрянул от сумки и, дрожа всем телом, попятился назад, к стене. — Что я делаю? — выдавил он сквозь начинающуюся истерику. — Очевидно, ошибку, — раздался спокойный баритон из-за спины. Капитан кавалерии вздрогнул всем телом и обернулся, чтобы увидеть лицо Дилюка Рагнвиндра собственной персоной, глядевшего на названного брата свысока, скрестив руки на груди. — Что...что ты, — Сэр Кэйа не мог сложить слова в предложение. — Что, хочешь сбежать? — голос винного магната враз похолодел, — Сначала ты бежал от реальности, а теперь и от меня? — Я..я не хотел, Дилюк, — теперь рыцарь уже пятился обратно к луже собственной крови, подальше от собеседника. — Даже не думай снова лгать мне, крыса! — крикнул Рагнвиндр и пнул брата в живот, — Ты уже бросил меня однажды, но тебе был дан шанс попробовать снова, и что ты сделал? Ты прыгнул на те же грабли, не задумываясь! — он схватил Альбериха за горло, заставляя смотреть на себя, — Все, что ты можешь, это бежать от проблем, — зашипел он прямо в лицо капитана, — Доведи хоть что-то до конца, пре... — Уйди! — заорал Кэйа и швырнул сумку полную стекла в винодела. Вот только она прошла сквозь него, а все осколки посыпались на рыцаря. Дилюк хищно усмехнулся: — Не волнуйся, я так просто тебя не оттолкну, — прошептал Полуночный Герой, нависнув над капитаном кавалерии, — я не оставлю тебя, Кэйа. Ни. Ко. Гда. Плечи рыцаря задрожали, сотрясаемые новыми всхлипами: — Зачем? — прошептал он, — Зачем ты делаешь это, Люк? Образ Рагнвиндра расплывался, заслоняемый слезами, когда он невесомо коснулся губами лба Альбериха. Дилюк запустил руку в спутанные синие волосы, спускаясь к лицу. Огладив щеку, он утер влагу со смуглой кожи большим пальцем и произнес: — Потому что я люблю тебя, Кэйа. Хозяин "Доли ангелов" прильнул еще ближе, прижав названного брата к полу, и накрыл губы рыцаря своими. Поцелуй не был глубоким или агрессивным с кусанием губ, нет, он был легким и нежным, но капитан так долго об этом мечтал, так часто видел в своих самых смелых снах и фантазиях, что для него эти простые прикосновения были умопомрачительными. Сэр Кэйа зажмурил глаз, чтобы ощущения стали еще ярче, однако стоило ему это сделать, как винодел разорвал поцелуй, отстранившись. Жар его тела куда-то пропал, вытесненный жгучим холодом дощатого пола. Альберих тут же распахнул веки, но его взору предстал лишь одинокий серый потолок с бурым пятном от вина, неизвестно каким образом туда попавшего. Вдох. Комната была пуста. Она все это время была пуста. Звенящая тишина резала по ушам, заглушая стук сердца, надрывно трепыхавшегося на пределе своих возможностей. Капитан кавалерии Ордо Фавониус лежал на полу собственной квартиры весь в грязи и собственной крови среди кучи битого стекла. Один. Совсем один. — Тут никого нет, — заскулил Кэйа, — Никого. Отвратительное осознание накрыло с головой: он больше не мог отличить реальность от иллюзии. Казалось, вот-вот сознание подкинет новое видение и мир растает, словно снежный замок. — Сбежать от реальности? Придурок, — произнес Альберих, хрипло посмеиваясь, — Опять все испортил, как неожиданно. Последний островок надежды утонул в пучине отчаяния, и все, что осталось несчастному рыцарю — разбитое корыто, полное сожалений. Капитан понимал, прекрасно понимал: одному ему не справиться. Вот только у безупречного Сэра Кэйи не осталось никого, кто бы бросил спасательный круг, протянул руку помощи и за шкирку выдернул из этого омута. Никого не волнует гадкий утенок, ведь, даже став лебедем, его неприглядная натура никуда не денется. Кривая, судорожная усмешка поползла по лицу, обнажая зубы, когда Альберих закрыл глаза рукой, пряча в сгибе локтя новые слезы: — Кажется, я снова опоздаю на работу. Как безответственно с моей стороны.