Пристанище потерянных душ

30 июля 1990

— Нет уж, Роберт! — женщина, разозлившись, ударила кулаком по столу. — Этого не произойдёт! Мужчина, тревожно насупившись, пил горячий кофе и снова и снова проходился недоверчивым взглядом по мерцающим строкам на белёсом пергаменте. Тёплые, как расплавленный шоколад глаза устало посмотрели на женщину, которая ходила взад-вперёд по скудно обставленной кухне, ощутимо недовольно стуча чёрными шпильками. — Джин, — он глубоко вздохнул, двинувшись вперёд, — но ты же всегда знала, что она у нас… необычная. Женщина резко остановилась. — Что? — голубые глаза смотрели на него в искреннем неверии. Ранее идеально зализанный пучок на голове уже неуклюже сползал, медленно кроша маску невозмутимости на лице. — Ты серьёзно собираешься отдать нашу дочь в эту секту?! — Но… — О Господи, Роберт! — она прямо из-под носа выхватила злосчастное письмо, скомкав его и отправив прямо в мусорное ведро. — Только не говори, что они и тебя завербовали! Что, не пройдёт и часа, как ты закажешь себе волшебную палочку на каком-нибудь дурацком сайте?! — Джин, не говори так, — мужчина встал из-за стола и направился к нервно трясущейся жене. Та, скрестив руки на груди, отрешённо смотрела в окно, плотно поджав губы. — Я просто предложил, что не помешало бы найти побольше информации об этом… Хогвартсе. — Меня вполне устраивает то учебное заведение, в которое сейчас ходит наша дочь. — А её оно устраивает? — тихо поинтересовался мужчина, ласково заправив жене выбившуюся прядь за ухо. — В таких ситуациях её мнение, к превеликому сожалению, учитываться не будет, — отрезала женщина, напряжённо дергая пуговицу дорогого пиджака. — Речь идёт о её безопасности, Роберт. Как ты этого не понимаешь? — она осуждающе покачала головой, растрепав причёску ещё пуще. Супруги и дальше продолжили тихо переговариваться между собой, шёпотом о чём-то споря. Тональность их разговора всё повышалась и повышалась, в то время как девочка, отчуждённо стоящая в коридоре и подслушавшая разговор, тихо всхлипнула и наспех вытерла появившиеся мокрые дорожки на щеках рукавом любимого шерстяного джемпера. Ей уже не было интересно, что так яростно доказывал папа маме, и что последняя грозилась подать на развод — в её голове эхом отскакивали слова матери, разъедая девочку изнутри. Она не поедет в Хогвартс. Волшебство тут же выскользнуло из её рук, вытекло словно песок, не успев даже заявить на неё свои права. Исчезло по щелчку пальца, будто хозяин, который забавы ради, показал своей собаке самое вкусное лакомство и тут же отнял его у неё прямо перед носом, злорадно рассмеявшись, и жестом указал на противно скрипящую клетку, отчуждённо стоящую в тёмном углу. Гермиона, постаравшись успокоиться, глубоко вздохнула, стараясь не обращать внимания на ком, стоящий в горле. Щёки и нос неприятно пощипывало, но она твёрдо сжала руки в кулаки и приказала себе собраться. Незаметно просунув свою кучерявую голову в дверной проём, она наткнулась взглядом на всё ещё спорящих родителей, которые абсолютно не замечали никого вокруг себя, полностью растворившись в нахлынувших эмоциях. Далее она перевела взгляд на стоящее мусорное ведро, в котором валялся скомканный комок бумаги, и Гермиона нервно затаила дыхание, переводя взгляд с ссорящихся родителей на неподвижно стоящее ведро, где находился её персональный счастливый билет. Стараясь не шуметь, она осторожно проскользнула на кухню, в ту же секунду спрятавшись за столешницей. Девочка, стараясь не привлекать лишнего внимания, закусила нижнюю губу и подбежала к урне, быстро выдернув лист бумаги и умчавшись к себе в комнату настолько быстро, сколько позволяли страх и волнение, лавиной бурлящие внутри неё. Как только она оказалась в своей комнате, она тут же подпёрла дверь деревянным стулом и плюхнулась на кровать, принявшись аккуратно разглаживать помятое письмо. Руки нервно подрагивали, пока Гермиону захлёстывало чувство небывалой решительности и уверенности в собственных действиях. Глубоко вздохнув, она зажмурила глаза до цветных пятен, кружащих перед глазами, и осторожно их открыла, с жадностью впитывая каждое слово, написанное на пергаменте.

ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС» Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный, чародей, Президент Международной конфедерации магов) Дорогая мисс Грейнджер! Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе Чародейства и Волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются 1 сентября. Ждём вашу сову не позднее 31 июля. Искреннее ваша, Миневра Макгонагалл, заместитель директора.

Гермиона попыталась унять дрожь в пальцах, внутренне подметив, что крики, ранее яростно бушевавшие на кухне, стихли и уступили место тишине, напряжённо звенящей в доме. Девочка нахмурилась и поджала губы. Она понятия не имела, как ей нужно было отправить ответное письмо и откуда ей взять чёртову сову, но одно она знала точно. Она поедет в эту школу.

10 сентября, 5:00 1995

Гермиона глубоко вздохнула, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке, медленно сползая вниз. Её кожа имела сероватый оттенок, лоб покрылся испариной, а дыхание было настолько тяжёлым и рваным, что создавалось впечатление, будто она пробежала гигантский марафон. Хотя лучше бы именно так и было. Грейнджер, еле поднявшись на слабых ногах, побрела к душу, подставив истощённое тело под холодные струи воды; через несколько минут её начала бить мелкая дрожь, губы посинели, а кожа покрылась табуном ледяных мурашек, вынуждая Гермиону обнять себя худыми руками. — Ещё чуть-чуть, ещё чуть-чуть, ещё чуть-чуть, — лихорадочно прошептала она себе под нос, закутываясь в старое махровое полотенце. Она нетвёрдой походкой направилась в комнату, где остальные девочки лениво сопели, ворочаясь в кроватях. Гермиона маниакально начала выдвигать все деревянные ящики, ворошить пергаменты, она заглянула, наверное, от колючего отчаяния даже в собственную сумку — туда она уж точно бы не положила так горячо необходимое зелье, — и, естественно, рука наткнулась лишь на кипу тетрадок и учебников. Ничего более. Дерьмо. Гермиона нервно сглатывает, прикрыв глаза, и начинает медленно сползать на пол, притянув к себе острые колени. Складывалось ощущение, словно чья-то костлявая рука ухватилась за её горло, не давая возможности сделать вдох; все органы начали скручиваться в одну огромную спираль, заставляя тело подрагивать в конвульсиях. Она чувствовала себя рыбой, небрежно выброшенной на берег, с крючком под рёбрами и пульсирующей головной болью в висках. С губ сорвался тихий стон, когда Гермиона откинула голову назад, сосредоточившись на паутине мелких трещинок на потолке. Она следовала глазами за каждой из них, стараясь сконцентрироваться на чём-то незначительном, простом, чтобы успокоиться и наконец-то вдохнуть спёртый воздух общей комнаты. Худые пальцы судорожно сминали ворс старого потрепанного маггловского ковра, в то время как в голове Грейнджер лихорадочно проносились самые занудные рецепты зелий. Дыхание начало медленно выравниваться. Кровь Саламандры, Взрывающиеся грибы… — Гермиона? Толчёный лунный камень… — Гермиона, всё в порядке? Тебе нехорошо? Корень валерианы… — Гермиона, будь ты проклята! — чьи-то цепкие руки лихорадочно трясли её за плечи. — Посмотри на меня немедленно! Грейнджер, словно выдернутая из какого-то транса, поднимает свой взгляд на сидящую возле неё на корточках Джинни: та, бледная и перепуганная, вцепилась в её плечи, словно утопающая. Губы, сухие и онемевшие, не смогли выдавить из себя и звука, заставляя Гермиону судорожно вцепиться в мягкий ворс ковра и растерянно переводить взгляд с Джинни на стоящих за ней перепуганных девочек. Твою мать. Интересно, когда она будет собираться на завтрак, сколько отвратительно сочувствующих взглядов она сможет насчитать? — Просто дыши, Гермиона, слышишь? — успокаивающим тоном нашёптывает Джинни, ласково поглаживая её напряжённое предплечье. — Сосредоточься на своём дыхании. Вдох, — она показательно демонстрирует на себе, заставляя стоящих девочек теперь ещё и перешёптываться, обмениваясь взглядами, — и выдох. Проследив за направлением взгляда Гермионы, Джинни угрожающе медленно оборачивается в сторону кудахтающих однокурсниц, заставляя последних вытянуться неестественно прямо под ледяным взглядом Уизли. Лаванда Браун поджимает пухлые губы и недовольно переводит взгляд с Джинни на Гермиону; признав, видимо, поражение, она демонстративно фыркает и перекидывает волосы через плечо, круто развернувшись на неприятно цокающих каблуках. Сделав какой-то замысловатый жест, очевидно, означающий следовать за ней, львиная доля девочек удалилась из комнаты. Остальные же сделали вид крайней увлечённости сборов на завтрак, то и дело бросая косые взгляды на Гермиону. Последняя чувствовала себя так, словно вот-вот опорожнит кишечник. Желательно на кровать Лаванды Браун. — Ты в порядке? — аккуратно интересуется Джинни, внимательно вглядываясь в зеленоватое лицо Гермионы. — Кажется, будто тебя сейчас вырвет. — Тебе не кажется, — только и успевает сдавленно ответить Грейнджер, перед тем как невербальной магией призвать старый зелёный тазик. Джинни, состроив гримасу, тут же подобрала волосы Гермионы в хвост, одобряюще поглаживая её по спине. — Вот, молодец, давай, ещё чуть-чуть… В тайне Гермионе хочется выблевать из себя всё, что в ней долго копилось годами; вот так просто вырвать давно завядший букет чувств, что гнил в отравленной почве, и жить дальше счастливо. С улыбкой на лице. Без ёбаных нервных срывов, истерик, панических атак и сраных блевотин на завтрак вместе вкусно пожаренной яичницы, ибо что-то очень тихо шепчет ей на ухо, что она в таком состоянии долго не продержится. Просто одним утром в ней что-то щёлкнет. И на одно живое сердце в мире станет меньше.

***

Грейнджер отказывается идти на завтрак в Большом Зале, ссылаясь на плохое самочувствие и отдавая огромнейший простор для фантазии Джинни, она сочинит ярко-красочную легенду для студентов Хогвартса, которые то и дело плетут белоснежную паутину сплетен, словно проворные пауки. Особенно Слизерин. Но Гермионе уже давно нет дела. Она умышленно сегодня решает не идти на уроки, не удосужившись даже отправить тираду с объяснениями Макгонагалл, как она поступает обычно. Вместо этого она лежит в своей мягкой тёплой кровати, с головой зарывшись в одеяло, и нервно наблюдает за стекающими каплями дождя. Ей сейчас бы какую-нибудь книгу в руки, чашку тёплого травяного чая да заботливые улыбки друзей рядом. Но сейчас с ней, правда, только маггловское успокоительное и крышесносный вихрь мыслей, блуждающий по самым тёмным закоулкам сознания. Хаотичный туннель в её собственной голове, только без обнадёживающего света в конце. Грейнджер снова кидает тревожный взгляд на настенные часы, где стрелка меланхолично близится к самому последнему уроку на сегодня — Зельеварению. Честно говоря, Грейнджер не особо любит Снейпа и душный тёмный кабинет с ужасно пыльной кладовкой, напоминающей ночной кошмар любого клаустрофоба, так сегодня ещё и с чёртовым Слизерином, который скоро задохнётся от своего высокомерия. Но есть одно маленькое «но». Эдакое выведенное идеальным каллиграфическим почерком, оно разъедает Гермиону не хлеще, чем события реальной жизни и чёртовы воспоминания. Они будут готовить зелье для сна без сновидений. Но не то обычное, которое так отважно варят первокурсники, а другое — что-то между классическим зельем сна без сновидений и напитком живой смерти, после которого есть вероятность не проснуться. Она больше чем уверена, что Помфи давно заметила постепенно исчезающие флаконы в кладовке больничного крыла. Так часто она ходить в аптеку не может: в ней начинает медленно разрастаться паранойя касательно того, что её лицо будет слишком часто мелькать в подобных заведениях, и, в конце концов, всё это вызовет целый шквал вопросов. И допросов. В том числе и от её друзей. Поэтому Гермиона, осуждающе насупившись, неотрывно наблюдает за часовой стрелкой, которая всё ближе и ближе к заветной паре. Глухо стонет в подушку, но всё же находит в себе какие-то нечеловеческие силы встать с кровати и, наконец, начинает собирать себя по крупицам, морально подготавливаясь к Зельеварению. Грейнджер сегодня выглядит менее опрятной, чем обычно, но всё же вменяемо: перед уроком она предусмотрительно завязывает свои кудрявые волосы в неумелый пучок на голове, надевает белоснежную рубашку с закатанными рукавами и предпочитает юбку классическим чёрным брюкам. Завязав свой знаменитый гриффиндорский галстук, она вновь переводит вопросительный взгляд на тикающие часы. Урок начнётся через десять минут. Сделав успокаивающий глубокий вдох, она неуверенными шагами подходит к двери комнаты и дёргает за ручку, в глубине души надеясь, что все просто забудут о её отсутствии и совершенно точно не заметят её присутствия. Чтобы она была как ёбаная невидимка. Невидимая, молчаливая и не заслуживающая абсолютно никакого внимания. Хоть бери и воруй у Гарри его дурацкую мантию, потому что ей иногда кажется, что взгляды окружающих прожигают её насквозь, заставляя кости крошиться в порошок. — Всё будет хорошо, — успокаивающе пробормотала она себе под нос, отважно спускаясь в гриффиндорскую гостиную с бешено стучащим сердцем, находясь в шаге от того, чтобы по-детски зажмурить глаза и побежать обратно в свою комнату, спрятавшись под пуховое одеяло. В гостиной, к её превеликому счастью, было совсем немного: пять человек расположились на диванчиках, горячо что-то обсуждая и активно жестикулируя; Рона и Гарри среди них не было, что заставило Грейнджер озадаченно нахмурить брови. Дин Томас, до того известный весельчак со стажем, сейчас сидел напряжённый словно игла, в отдалённом красном бархатном кресле, так и не притронувшись к одиноко стоящей кружке чая. — О, Гермиона! — Парвати кинула на неё заинтересованный взгляд. Хитро прищурившись, она спросила: — Тебе уже лучше после отравления? Гермиона нервно сглотнула. — Да, — её голос звучал непривычно хрипло и она прочистила горло, не нарочно привлекая к себе всеобщее внимание. — Да, мне уже лучше, Парвати. Ценю твоё беспокойство. Она фальшиво усмехнулась. — Гермиона, ты слышала новости? — протараторил Джордж, развернувшись к Гермионе лицом. Его глаза привычно блестели, что сигнализировало о том, что операция по принесению нелегального сливочного пива прошла успешно. — Прикинь, Кэти пропала! — он сделал глоток из подозрительной фляжки и глупо хихикнул, когда Фред чересчур громко рыгнул. — Сначала Дафна, потом Кэти… — Кэти? — напряжённо спросила Грейнджер, до крови впившись ногтями в ладонь. Все внутренние органы болезненно сжались. — Кто такая Кэти, Джордж? — Пухляшка с Пуффендуя, — пришла на помощь Парвати, наблюдавшая за всей этой беседой. — Вы, конечно, думайте как хотите, но не подозрительно ли то, что именно в тот момент, когда эта клятая Пожирательница пришла в Хогвартс, всё пошло коту под хвост? Сначала шла Гринграсс, теперь Кэти! Ни для кого не секрет, что она её недолюбливала! — горячо воскликнула Патил, рывком поднявшись с кресла, тем самым заставляя всех присутствующих обратить на неё любопытный взгляд. Та же, упиваясь этим вниманием, выдала тираду ещё пуще, подначивая всю гриффиндорскую гостиную на какой-то протест. Гермиона же слушала абсолютно всё вполуха, сосредоточенно уставившись в пляшущие языки пламени в камине. По позвонкам пробежалась холодная дрожь, что заставило Грейнджер сжать челюсти и попытаться систематизировать свои мысли, самой не утонув в цунами собственной головы. Грейнджер не нравится Блэк. Она считает её отвратительным человеком с насквозь прогнившей моралью — если таковая у неё вообще имеется — и абсолютно точно испытывает отвращение при её темно-фиолетовой помаде, каждый раз мысленно кривясь от её тошнотворного оттенка. Святой Мерлин, какая безвкусица. Гермиона также считает, что её манера преподавания недопустима, что у неё слишком горький парфюм, который застревает в лёгких и осыпается зыбучим песком на дно бронх, и ещё она думает, что её старые корсеты это давний пережиток прошлого. Но факт того, что она некогда была Пожирательницей Смерти и убила немыслимое количество людей почему-то испаряется, стирается, словно растворяется, точно капля воды в нескончаемом океане, в копилке доводов Гермионы на тему «почему Беллатрикс не может убивать». Как и её два странных предыдущих разговора с Нарциссой, которые Гермиона закинула в дальний пыльной уголок сознания. В конце концов, это просто не её дело. Уж не четырнадцать ли лет, проведённых Беллатрикс в Азкабане, так пагубно влияют на мышление Гермионы? Грейнджер честно не может подобрать оправдания сосущему чувству под ложечкой, которое шепчет ей, что Блэк хоть и конченная сука, но она здесь не при чём. Как минимум потому, что убийство Гринграсс от якобы рук Беллатрикс — это чистейший воды абсурд. Блэк бы ни в жизнь не стала убивать чистокровных, когда их количество уменьшается с каждым годом. И она бы уж точно не стала настолько… осквернять тело. Мозг тут же учтиво подбрасывает полено в уже и без того полыхающий костёр — эхо плача в женском туалете и перепуганные, затравленные словно у дикого животного глаза тут же отпечатываются на обратной стороне сетчатки. Элиза. Покидая гриффиндорскую гостиную, Грейнджер делает себе мысленную пометку о том, что ей срочно необходимо переговорить со слизеринкой. Кто знает, сколько душ она сможет спасти этим разговором? Тем более, если своя уже давно потеряна.

***

— На вашем месте, мистер Малфой, я бы следил за зельем, а не обменивался плоскими шуточками с напарником, — ровным тоном проговорил Снейп, поправляя подол чёрной мантии. Его глаза — чёрные омуты с безразличием, заключённым в радужке, блуждают по классу, прожигая насквозь каждый котёл. Гермиона не понимает Снейпа: для неё остаются загадкой его странно задумчивые взгляды, непроницаемое выражение лица, морщинки вокруг глаз и тёмный, неподъемный груз прошлого, который уже давно лежит на его плечах. Но одно Грейнджер знает предельно точно: Снейп — превосходный зельевар. Ей кажется, что будь в какой-нибудь параллельной вселенной Снейп магглом, то ему определённо стоило бы идти в хирургию: таких чётко выверенных движений с поразительной точностью она не видела нигде. — Мисс Грейнджер, вы разучились читать к пятому курсу? — ехидно поинтересовался профессор, склонившись над её котлом. Грейнджер же, словно нутром почувствовав неладное, озадаченно нахмурила брови и нервно пробежалась по рецепту изготовления зелья. Паника сжала горло в тиски, как только она спиной почувствовала цепкие насмехающиеся взгляды присутствующих. Чёрт бы побрал этот сраный Слизерин. — Не надо так бледнеть, мисс Грейнджер. Обморок отважной гриффиндорки в подземельях может слегка подпортить мне репутацию. Ну, или наоборот, — он словно кинул оценивающий взгляд на зелье, мирно кипящее в котле, а затем перевёл его на очевидно сконфуженную Гермиону. — Вы можете лучше, мисс Грейнджер. Гораздо лучше. — Вот до чего доводят минеты Уизли, — доносится чей-то насмешливый голос справа от Грейнджер. — Заразилась слабоумием, грязнокровка? — Расслабься, Малфой, тебя не переплюнет никто, — раздражённо бросила Гермиона, умиротворённо помешивая зелье. Драко же, озлобленно оскалившись, что-то прошептал своему напарнику, а затем, ядовито ухмыльнувшись, добавил: — И что ты мне сделаешь, Грейнджер? Направишь на меня свою калечную ветку Гремучей Ивы, которую великодушно называешь палочкой? Рука Грейнджер останавливается на полпути. Чёрт бы побрал всю их ёбаную семейку. Гермиона до побелевших костяшек цепляется за учебник по Зельеварению, нервно сглатывая. Уголки страниц начинают едва заметно тлеть под натиском магии, что пульсирует на кончиках пальцев. «Успокойся». — Следи-ка за своим зельем, Малфой, и не мешай мне работать. — Ты называешь это… — Ещё одно слово из ваших уст, мистер Малфой, — сквозь зубы процедил Снейп, — и я не посмотрю, что Слизерин — мой факультет. Учитесь держать в узле свой максимализм, если, конечно, не хотите делегировать эту задачу вашей тёте. — Весь класс притих. — Уверен, она очень обрадуется новости, что её племянник, оказывается, не умеет держать язык за зубами и срывает мне урок. Гермиона со всей силы прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы предательски не улыбнуться, и посылает странно благодарный взгляд профессору, на что тот выгибает бровь и качает головой. Но, чёрт побери эти клятые подземелье, она клянётся, что точно видела этот предательский блеск в глазах у своего профессора. И это заставляет её снова пересмотреть рецепт.

***

Грейнджер, уставшая, но заново переварившая всё зелье, размеренным шагом идёт по уже опустевшим коридорам, пока шум из-за дубовых дверей в Большой Зал всё нарастает, взывая к её разочарованию и практически автоматическому передёргиванию. Видит Мерлин, она хотела сегодня поесть спокойно. Шагая мимо толстых величественных колонн, она ненароком бросает взгляд во внутренний двор — прохладный воздух приятно холодит лоб, покрытый испариной из-за душного воздуха подземелий, — как блаженно прикрытые глаза натыкаются на подозрительно знакомую тёмную фигуру, сидящую на ограждении с противоположной стороны. Угрожающе прищурившись, Гермиона с дрожью осознает, что на чёртовых перилах сидит Блэк: в своём чёрном пальто и с фиолетовой помадой на губах, она делает глубокие затяжки сигареты, медленно выдыхая кольца дыма в ещё зелёный дворик. Брови её насуплены, а мысли определённо блуждают где-то далеко — уж кто-кто, а она бы точно не выходила на перекур с целью оценить новые розочки мадам Стебль. В голове Гермионы начинает созревать очередной крайне безрассудный план. … не поддаётся своим подростковым импульсам… … заучка… … она вообще когда-нибудь произносила слово «вечеринка»? … или у неё отвалится язык… Грейнджер, закусив нижнюю губу и ощутив неожиданный прилив ярости — и на вечно всем недовольную Блэк в том числе, — осторожно оглядывается по сторонам и, никого не обнаружив, со всей злостью показывает средний палец вдалеке сидящей тёмной фигуре, которая нисколько не обращает на неё внимания. «Мерлин, Гермиона, тебе точно шестнадцать?». Беллатрикс же, словно почуяв неладное, медленно поворачивает голову в сторону, где стоит словно вкопанная Грейнджер, ожидающая, очевидно, своего конца, но в последний момент успевшая юркнуть за массивную колонну. Прислонившись острыми позвонками к прохладному камню, она тяжело дышит и мысленно сетует на свою «сообразительность». «На хрена я спряталась за этой сраной колонной? Надо было просто идти дальше, делая вид, что ничего произошло! Теперь же, если я вылезу из-за этой блядской колонны, Блэк подумает, что я от неё спряталась!». Кто там назвал Гермиону Грейнджер ярчайшей ведьмой своего поколения? Она буквально спиной чувствует, как чёрные дыры, которые Блэк называет глазами, прожигают её насквозь, заставляя состроить лицо в обречённой гримасе. Не будет же Блэк вечность смотреть на совершенно обычную колонну, правда? Проходит пять, десять, пятнадцать напряжённых минут, пока Гермиона наконец-то осмеливается высунуть свою макушку, чтобы оценить обстановку. Но когда карие глаза выжидательно смотрят на противоположную сторону, Грейнджер со странным уколом под рёбрами обнаруживает, что Блэк уже здесь нет.

***

Если бы Грейнджер сказали бы описать этот день, она бы непременно нахмурила брови, а потом, поразмыслив, сказала, что этот день отличается от её большинства других: оставшаяся половина дня похожа на спокойного размеренного огромного пушистого кота, который смотрит на тебя своими большими проницательными глазами, вальяжно развалившись на хлипком подоконнике. Гермиона пытается в какой-то момент выловить знакомое бледное лицо в коридорах, но натыкается лишь на раздражённую Асторию с Драко Малфоем и его компашкой, которые королевской поступью расхаживают по коридорам, параллельно насмехаясь с мимо проходящих студентов разных факультетов. В том числе и со своего. Гермиона разочарованно цокает языком. Солнце близится к закату, ярко жёлтым диском окрашивая разноцветное небо; Грейнджер стоит и пожирает это зрелище своими любопытными карими глазами, бок о бок стоя с компанией гриффиндорцев, которые, очевидно, иначе истолковали её присутствие рядом с ними. Гермионе же искренне плевать, о чём там щебечут главные сплетницы её факультета, поэтому она, блаженно прикрыв глаза, подставляет худое бледное лицо навстречу ласковым прикосновениям ветра, игнорируя ползущую змею тревоги, которая медленно обхватывает её хребет. Грейнджер на подкожном уровне, нутром, магией чувствует, что прямо сейчас, в этот момент, происходит что-то определённо неладное, но противно жужжащий голос разума не позволяет ей прямо сейчас открыть глаза и побежать в неизвестном направлении, наплевав на все свои планы и обязательства. А жаль. Сумерки постепенно завладевают небом, и Грейнджер, сосредоточенным взглядом вперившись в свой миниатюрный ежедневник, подмечает, что ей осталось домашнее задание по Астрономии. Кинув сомнительный взгляд на небо, она всё же говорит себе, что пока она соберёт всё необходимое оборудование и выложит вокруг себя круг из учебников и важных свёртков, выглядя при этом так, словно собираясь вытащить самого демона из Ада, уже давным-давно стемнеет. Поэтому, собрав необходимый комплект учебников для задания и переступив старый порог Астрономической Башни, последнее, кого она ожидала увидеть, так это Пэнси Паркинсон. Избитую Пэнси Паркинсон с душераздирающей компанией ёбаного огневиски. Паркет на старой потрёпанной Астрономической Башне скрипучий, поэтому, как только Грейнджер делает первый необдуманный шаг вперёд, раздаётся жалобный скрип, в сторону которого Пэнси безразлично поворачивает голову. Она крепко-накрепко цепляется своими пьяными зелёными глазами за Гермиону Грейнджер, которая разглядывает её с примесью будоражащего удивления и неприкрытого ужаса. — Нравится? — она делает незамысловатый жест в воздухе, очевидно, указывая на свои синяки на лице. Голос у неё звучит хрипло, зубы окрашены в красный, поэтому, когда она пробует задействовать свою фирменную ухмылку, выходит багровый звериный оскал, который заставляет Гермиону неловко поёжиться. Грейнджер и с трезвой Паркинсон не всегда находит общий язык. Вернее, никогда. Что уж говорить о пьяной? Гермиона несмело шагает в её сторону, а потом, последовав её примеру, садится на самый краешек балкона, беззаботно свесив ноги вниз. Пэнси, правда, в положении полулёжа: она опирается на локти, закинув голову назад; её волосы растрёпаны порывами ветра, глаза блаженно прикрыты, и лишь едва заметная мокрая дорожка на щеке говорит о том, что Паркинсон уж точно не пришла сюда наслаждаться видами. К сожалению. Гермиона нервно сглатывает и, отважно прочистив горло, осмеливается на вопрос. — Родители? — она старается не встречаться взглядом с только очнувшейся Паркинсон, которая лениво приоткрыла один глаз и иронично выгнула бровь, мысленно оценивая Гермиону. — Холодно, — равнодушно бросает Пэнси и, снова вернувшись в прежнее положение, начинает напевать себе какую-то дурацкую маггловскую песню, что так часто Гермиона слышала по радио из проезжающих мимо машин. Грейнджер озадаченно хмурит брови, не понимая, к чему клонит Паркинсон. Если не они, то кто тогда те люди, которым Пэнси позволяла с собой так обращаться? — Не хмурься, — насмешливый голос Паркинсон разрезает тишину, — тебе это не очень идёт. — Тебя избили? — на полном серьёзе спрашивает Гермиона, с непроницаемым выражением лица уставившись на Пэнси. Та же, не сдержавшись, громко и с достоинством фыркнула. — Ты настолько плохого обо мне мнения? — в её голосе скользят приторные нотки липовой обиды. — Это было добровольно, Грейнджер. Брови Гермионы, кажется, могут подпирать потолок. — Добровольно? — Ты когда-нибудь слышала что-то об уличных боях, Грейнджер? — Паркинсон на этот раз смотрит на неё внимательно, изучающе. — Эдакая маггловская подпольная организация. Гермиона старается не выдать то, что её челюсть грозится встретиться с полом. Пэнси Паркинсон, богатая чистокровная аристократка, дерётся в тёмных грязных подворотнях маггловского Лондона? Грейнджер силится представить её в ярко красных боксёрских перчатках и с некоторой долей удивления обнаруживает, что Паркинсон в данном амплуа не выглядит так уж и дико. Скорее непривычно, да, но не так, словно изысканные черты Пэнси до ряби в глазах выбиваются из общей картины. — И ты там дерёшься? — Невероятная проницательность, Грейнджер! Точно не хочешь заступить на смену после Трелони? — она нарочито задумчиво разглядывает звёзды. — Мне кажется, что у тебя талант. В крови, так сказать. — Зачем? — снимает Гермиона с языка вопрос, тщательно игнорируя издёвки Паркинсон. Твою мать, её даже пьяную разговорить сложно. Пэнси как-то слишком равнодушно пожимает плечами. — Помогает выпустить пар, — отвечает она спустя томительную паузу, продолжая разглядывать тёмное звёздное небо. Затем, словно бы что-то вспомнив, она злорадно ухмыляется и снисходительно добавляет: — Тебе бы тоже не помешало, Грейнджер. Хоть не будешь такой хилой. — Я не хилая, — резко отвечает Гермиона и, словив вопросительный взгляд Паркинсон, нехотя добавляет: — Ладно, может моя растяжка немного хромает, но… — С тобой даже никакие интересные позы не попробуешь, — разочарованно стонет Пэнси, пока глаза Гермионы широко распахиваются. — И не нужно на меня так смотреть, Грейнджер, ваши стоны с Тонкс были бы слышны всему чёртовому Хогвартсу, даже если бы вы были под землёй. Но, — она язвительно цокает языком, — под землёй вы всё же не были. Что-то под рёбрами больно укалывает, и Грейнджер сглатывает, оборонительно скрещивая руки на груди. — Брось, Паркинсон, я забыла наложить Силенцио всего пару раз и… — Кажется, она тебя бросила, да? — нагло перебивает её Пэнси, делая новый глоток дорогущего огневиски. — Какая досада. Гермиона со всей силы закусывает внутреннюю сторону щеки. — Это. Не. Твоё. Дело. — Почему вы расстались? — вновь невозмутимо спрашивает Паркинсон. — А почему чистокровная элита позволяет избивать себя бородатым мужикам на окраине Лондона, а после напиваться огневиски до помрачения на Астрономической Башне? — рявкает в ответ Гермиона, выжидающе глядя на притихшую Пэнси. Затем, будто что-то увидев сквозь зелёную радужку, она понимающе усмехается. — Ну да, конечно. Всё как и всегда. Прости, что нарушила твой покой, Паркинсон, но мне нужно заниматься, — и тут же начинает вставать с уже тёплого места, поджав губы и отряхивая брюки от пыли, мысленно стараясь возвратиться к заданию по Астрономии. — Мои родители скоро обанкротятся, — неожиданно разрезает тишину непривычно тихий голос Пэнси. — Скоро на отца возбудят уголовное дело, и, скорее всего, Азкабана ему будет не избежать, а вместе с тем мы лишимся с матерью всех денег. Вначале меня думали сосватать с Малфоем, — она издаёт разочарованный смешок, — но он оказался таким редкостным гандоном, что я даже не могу дышать с ним одним воздухом, не говоря уже о сексе. Ну, а потом, естественно, выяснилось, что я лесбиянка и что я никогда не смогу продолжить священный чистокровный род, — она прерывается на очередной глоток. — Поэтому бои стали моим спасением: они давали мне деньги, хоть и на время, но освобождали от стресса и напряжения, что долго сковывают тело. А мама, — она вздыхает, — мама слишком тяжело переносит текущую ситуацию. И это сказывается на её здоровье. Дерьмо. — Для Доры, как оказалось, всё это не было… серьёзным, — Гермиона сглатывает и углубляется в воспоминания. — Что-то вроде вкусного перекуса между уроками, — Гермиона выдавливает из себя сдавленный смешок. — А потом, когда я узнала об отношениях между ней и Люпином, и спросила, какого, собственно, хера, она ответила, что и не планировала на наши отношения ничего серьёзного, лишь небольшая интрижка, — Грейнджер делает глубокий вдох, — а затем добавила, что для неё отношения с женщинами что-то вроде кратковременной игры, ничего такого, а с Римусом, блядь, они планируют сраную свадьбу, ведь она сразу почувствовала, что это её «человек». А я, видимо, просто её подруга, с которой её связывает чуть более крепкая дружба, чем с остальными. — Пиздец, — только спустя время и выдавливает из себя Пэнси и, взяв бутылку за горлышко, с пьяным блеском в глазах протягивает её Гермионе. — На хуй эту жизнь, а, Грейнджер? — На хуй, — выдыхает Гермиона и отважно пьёт залпом несколько глотков, чтобы потом закашляться с выпученными глазами. — Ты же в курсе, что мы сейчас похожи на двух ноющих алкоголиков? — спрашивает Пэнси, с усмешкой наблюдая за реакцией Гермионы. Кивок. — Вот и я о том же, — изрекает Паркинсон и возвращает свой восхищённый взгляд небу. — А звёзды сегодня пиздец какие красивые, Грейнджер.

***

Кап. Холодные капли меланхолично отбивают собственный ритм о грязный пол, покрытый потрескавшейся белой плиткой. Элиза, заплаканная и отчаянно прижимающая ладони к ушам, сидит, тихо хныча под раковиной, до крови закусывая нижнюю губу и делая рваные вздохи, чтобы не задохнуться от животной паники.

Это ты во всем виновата, Элиза! Элли, прошу, спаси меня… здесь так темно, так холодно… мне очень страшно… Чёртова сука, ты за это поплатишься! Иди ко мне!

Голоса. Их много, и они похожи на вечно жужжащий улей, что не даёт и капли передышки. Её ресницы дрожат, правое веко предательски дёргается, а ноги так и ноют уже наконец-то встать и пойти к источнику её прогрессирующего безумия. Все началось ещё тогда, когда Дафна и её компания буквально схватили за шиворот сомневающуюся Элизу и потащили её в какое-то «тайное место». Как оказалось впоследствии, они собирались лишь поглумиться над ней и посмотреть, обмочится ли она от страха, когда ступит на запретную сторону Леса. Но вылазка, как известно, приняла совершенно дурной поворот. Вначале была Ханна. Потом Дафна. А потом крик. Элизу начинает сотрясать сильная дрожь, и она, обхватив себя тонкими руками, начинает чуть ли не скулить, как побитый пёс. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — лихорадочно шепчет она себе под нос, — прекратите, слышите? Прекратите! Оставьте меня в покое, я здесь ни при чём! Элиза даже не может сходить в медпункт — ноги будто бы врастают в пол прямо перед спасительной дверью, словно какая-то тёмная, неведомая сила толкает девчонку назад, будто бы поудобнее подтягивая к себе поводок. И это пугает Элизу до чёртиков.

… помоги нам… … я так скучаю по тебе, Элиза… … он укажет тебе дорогу, иди за ним…

Элиза открывает рот в попытке закричать во всю глотку, когда ноги — словно отделённые от её тела, управляемые кем-то другим — встают из-под её удобного места под раковиной и начинают искать путь наружу. Она плачет, всхлипывает, не так громко, как хотелось бы, но каждая влажная дорожка на бледной щеке сменяется очередной, и Элиза старается дышать размеренно — ещё чуть-чуть, и она просто захлебнётся в своих же слезах. Она идёт и идёт, а когда её же ноги неожиданно выносят её на улицу, она обхватывает себя своими руками-веточками, стараясь подавить в себе очередной горький, пропитанный истерикой всхлип, который так и норовит вырваться из груди. Догадка пронзает голову Элизы так внезапно и отрезвляюще, что она даже на секунду замолкает, не в силах поверить в эту мысль. Лес. Она идёт в чёртов Лес. Запретный Лес. Ещё никогда она так сильно не хотела увидеть озлобленно торжествующее лицо Филча, который высунет свою голову из-за поворота. Но Филча нет. Вместо него оглушающая, самодовольная тишина, которая теперь даже не нарушается звуками сверчков. Элиза прикрывает глаза, начиная мысленно читать какую-то дурацкую молитву, которую магглы любили повторять в тяжёлых ситуациях. Лес всё ближе. Ледяные иголки животного страха вонзаются в Элизу, и новый всхлип-крик застревает у неё в горле; она уже готова даже на то, чтобы ампутировать свои красивые точёные ножки, которым завидует весь Слизерин — так сильно она не хочет увидеть чёртова Мерлина. Лес уже перед ней. Элизе на секунду кажется, будто Лес знал, что так, в общем-то, и будет: сухие голые ветви словно бы расступились перед девчонкой, принимая её в свои приветственные объятия. В этот раз Лес далеко не бесшумен: Элиза слышит чьё-то громкое тяжёлое дыхание, едва слышные шаги по мёртвой почве и клубы теней, что выжидающе смотрят на неё из-за безжизненных стволов деревьев, и уж теперь Лес не кажется таким уж лишённым жизни и молчаливым. Словно всё это время ему нужно было прикидываться статуей, хотя на деле он трепещет жизнью. Но не такой, как всем хотелось бы. Шаг. Второй. Третий. Если бы Лес мог улыбаться, он бы показал багровый оскал. Последнее, что видит Элиза — клубок чёрных теней, надвигающихся на неё, и покрытая странной слизью почва. И чёрное небо без малейшего намёка на звёзды.