Пристанище потерянных душ

Грейнджер смотрит в потолок. Она рассматривает самые маленькие трещины, которые паутиной покрывают старые, насыщенные магией стены; гадает, кто здесь был до неё — лежал точно так же на этой кровати, и, самое главное, было ли что-то мрачное и тёмное в этой приветливой и ярко-красной комнате отважных девочек с Гриффиндора. Она тяжело дышит, мысленно перебирая воспоминания в своей голове, копошась в них, словно в старых коробках на пыльном чердаке. Только сейчас, наверное, она осознает, какие последствия могли быть в тот вечер, когда Гермиона, считай что на блюдечке с голубой каемочкой, преподнесла Блэк свою дурную голову с тяжёлым шлейфом, который ступает за ней, куда бы она ни пошла. Ведь она-то, дурная, думает, что её умения в окклюменции неплохие, хотя сейчас, на деле, она понимает, что её можно считать маленьким ползущим тараканом на безупречной обложке учебника. Отец говорил ей не зацикливаться на плохих снах: они — лишь результат шалости нашего мозга, дурное явление, не имеющее абсолютно никакого отношения к реальности; и её собственные извращенные сценарии в голове — не более, чем следствие сумбурного и насыщенного дня.

— Живи реальностью, котёнок, — успокаивающим тоном проговаривает Роберт, ласково гладя Гермиону по голове, — а не своими кошмарами.

Нос и щеки начинает предупреждающе щипать. Грейнджер медленно встаёт с кровати, стараясь игнорировать всплеск ноющей боли в висках — вчерашний вечер проявляет свои последствия, — в голове проигрывая как на заезженной пластинке советы отца, а затем старается тихо подкрасться к ванной — она не хочет, чтобы её кто-то заметил. Приняв душ и совершив все необходимые процедуры, Гермиона трансфигурирует стакан с водой в бумажный стаканчик с горячим кофе. На улице уже прохладно: совсем-совсем скоро октябрь заявит свои права, и, как бы ни старалась мисс Стебль, зелёный внутренний двор — её вдохновение и гордость на остаток жизни — превратится в унылое место с вездесущими жёлтыми хрустящими листьями. На Грейнджер темно-коричневый свитер, маггловские джинсы, ботинки и шерстяное пальто с самым обычным клетчатым шарфом — сегодня именно тот день, когда из-за чересчур яркой цветовой гаммы Гриффиндора у неё в глазах начинает неприятно рябить. Хруст гравия под ногами звучит довольно-таки умиротворяюще, но когда Гермиона проходит мимо Хогвартса, стремясь прийти на своё заветно-секретное место в Лесу, что-то, что ползёт и хитрой змеей обвивает её хребет, заставляет повернуть голову в ту сторону, где тёмные безжизненные деревья стоят в такой же застывшей земле, будто смазанные воском трупы. Гермиона сглатывает. Вцепившись в свой бумажный стаканчик, как в спасительный круг, и рискуя разлить кофе, она идёт к живым, наполненным соком деревьям, тщательно стараясь выскрести из себя это неприятное ощущение. Стереть ластиком. Вырвать, выжечь, засунуть руку прямо в глотку и достать оттуда то, что так мешает делать вдох последнюю неделю. Горячий кофе неприятно обжигает язык. Гермиона выходит на какую-то поляну, усеянную листьями и одиноко стоящим пеньком посередине. Такие места напоминают ей о кэмпинге с родителями, на которые они часто любили выбираться летними днями, ловя бабочек и вечно нося с собой контейнер со свежей спелой клубникой. Сердце неприятно саднит, напоминая о незаживших ранах, и Грейнджер поджимает губы, стараясь отодвинуть эти воспоминания на дальнюю пыльную полку. Игнорирование проблемы — это лучшее решение, не так ли?

1992

— Давай Гермиона, встань ближе к папе, вот так! — миссис Грейнджер настраивает фотоаппарат. — Гермиона, что с лицом? А-ну давай-ка улыбнись! Да, вот так, молодец! Мистер Грейнджер приобнимает Гермиону, тепло улыбаясь в объектив, а затем задорно треплет ей кучерявые волосы. Гермиона вопит, отодвигаясь от него, кричит что-то про укладку и два часа, при этом не переставая смеяться и не обращая внимания на осуждающий взгляд матери, направленный им обоим. На ней обычные джинсы и яркая футболка в горизонтальную белую полосочку; на ногах у неё специальные кроссовки для походов, в уголках губ — следы от только что съеденного сникерса, а в глазах — искорки веселья вперемешку с возмущением, хотя последние, в общем-то, потухают, не успев толком и загореться. Роберт же в ответ пародирует Гермиону, корча смешные рожи, и Гермиона, абсолютно не сдерживаясь, уже открыто хохочет, держась двумя руками за живот, не обращая внимания на чересчур серьёзное лицо мамы и её руки, расставленные по бокам. — Прости, мам, — сквозь смех еле-еле выдавливает Гермиона, с трудом переводя дыхание. — Мы сейчас попробуем ещё раз, — она становится напротив объектива. — Папа, ты готов? — Тебе пора начать относиться более серьёзно к вещам, Гермиона, — строгим тоном проговаривает мать, оценивающе её осматривая. — А пока я вижу только безответственность и инфантилизм. Уж прости, но ты не из тех людей, которым можно владеть этими качествами. Ты должна вести себя соответствующе той… силе, – с трудом проговаривает миссис Грейнджер, — что находится внутри тебя. — Брось, Джин, — обрывает её Роберт, поддерживающе притягивая к себе уже нахмуренную и расстроенную Гермиону. — Это же всего лишь обычный кэмпинг с семьёй, дай немного расслабиться. — Не защищай её, Роберт! — голос миссис Грейнджер повышается. — Это уже не единичный случай, когда она пускает все на самотёк и просто ждёт сложа руки, когда все её проблемы рассосутся! Ты вечно её покрываешь! — Джин, послушай… — Но это же просто фотография, мама! Ничего такого! — срывающимся голосом возражает Гермиона, тщательно игнорируя подступившие к глазам слёзы. — Вот именно! — яростно закричала мисс Грейнджер, метая глазами молнии. — Если, даже фотографируясь, ты не можешь проявить необходимую серьёзность, то какая речь может идти даже о том уродском коте, которого ты нас уговаривала купить?! — Он не уродский! — Девочки, послушайте… — Не встревай сейчас, Роберт! — горячо воскликнула Джин, глядя на сжатые кулаки Гермионы. — Она уже совсем от рук отбилась! Грейнджер чувствовала подступающую к ней злость, которая буквально опаляла ей затылок своим горячим дыханием и медленно грызла её хребет, протаптывая себе путь внутрь. Глубоко вздохнув и стараясь не обращать внимание на уже проступившие мокрые дорожки на щеках, она открыла рот, мысленно приготовив душещипательные извинения, как… Как костёр, где ранее мирно лежали обыкновенные дрова, начал разрастаться, постепенно превращаясь в неуправляемое Адское Пламя, что сжирает огненной пастью все на своём пути. — Нет-нет-нет, — прошептала Гермиона себе под нос с широко раскрытыми глазами. — Мама, отойди подальше от костра! Слышишь меня? Мам? Мисс Грейнджер стояла, словно окаменевшая на своём прежнем месте и не сдвинулась ни на дюйм, завороженно наблюдая за взбушевавшимися языками пламени, которые словно хищники тянули к ней свои щупальца. Вдруг кто-то сзади неожиданно дёрнул её за плечи, отгоняя дурное наваждение, и подтянул к себе, уводя от огня. Роберт что-то шептал ей на ухо, и она утвердительно кивала его словам, пока глаза были направлены сначала на огонь, а потом уже на собственную дочь, которая стояла, обнимая себя руками, и шептала губами какое-то заклинание, стараясь не обращать внимания на панику, которая взяла горло в тяжёлые тиски. Это был тот день, который навсегда отпечатался в памяти Гермионы, поселился в голове чёрной кляксой, омрачая каждое счастливое воспоминание. Именно в этот день в глазах её родителей промелькнуло то, чего Грейнджер боялась больше всего, до дрожащих пальцев и сломанной в щепки волшебной палочки. Её родители боялись. Боялись её самой.

1995,

наше время

Гермиона отгоняет от себя дурное воспоминание очередным глотком кофе. Её голова порой похожа на океан, на дно которого она скидывает мёртвые воспоминания, а те, к её превеликому огорчению, имеют возможность всплывать наружу, рассекая брызгами её настоящее. Как, например, сейчас. Грейнджер отряхивает одной рукой джинсы и поправляет любимый старый шарф, направляясь вглубь Леса, навстречу холодному неприступному Озеру. Оно, кажется, не теплеет даже жарким летом, полностью игнорируя существование солнечных лучей, но почему-то именно эта излишняя мрачность имеет странно успокаивающий эффект. Ведь нас на самом деле вовсе не успокаивает дурацкая ромашка, которую мы с лихвой добавляем в чай, надеясь, что бедное растение вылечит все наши душевные раны и рассеет дурные предчувствия. На деле же нас успокаивает сам процесс: повторение одного и того же действия навевает странное успокоение. Гермиона аккуратно раздвигает ветки, чтобы не вернуться обратно в комнату с боевыми ранениями; головы, которая исходит ноющей болью с самого утра, ей вполне достаточно, даже если для Грейнджер это уже стало сродни белому шуму на фоне. Гермиона подходит ближе к берегу, игнорируя неожиданно предупреждающее тревожное чувство под рёбрами по мере приближения к воде, как краем глаза ловит какое-то движение. Движение чьей-то тёмной фигуры в чёрном плаще. О да, этот день просто не мог стать ещё лучше. Просто, блядь, фантастически. Настоящая, сука, магия. Беллатрикс в теории уже может служить Гермионе счастливым или не очень талисманом. Ну или на крайний случай её собственной чёрной кошкой, вечно перебегающей Грейнджер дорогу. Блэк стоит к ней спиной, держа в руках сигарету и устремив задумчивый суровый взгляд вдаль, подставив бледные худые скулы навстречу ледяному промозглому ветру, игнорируя существование шарфов в принципе. Отступать уже поздно: Блэк по-любому слышала шаги, а сбегать от профессора во второй раз уже настоящая паранойя. — Преследуете меня, мисс Грейнджер? — доносится холодный издевательский тон. Создаётся впечатление, что этот пробирающий до костей ветер и есть Беллатрикс Блэк, потому что Гермиона так и не может понять, от чего она поёживается и обхватывает себя руками больше: от погоды или от своего профессора? — Нет, — Гермиона прочищает горло. — Я практически всегда гуляю утром, профессор. Это скорее вы меня преследуете. Блэк за все это время ещё ни разу не повернулась к ней лицом, но Гермиона буквально на уровне интуиции чувствует, как презрительно скривились пухлые, окрашенные в блевотный фиолетовый оттенок губы. — Следите за языком, Грейнджер, — доносится чуть ли не змеиное шипение, и Гермиона воинственно делает неуверенные шаги вперёд, все ближе и ближе оказываясь возле вскипающей женщины. — В этот раз вы можете поплатиться за ваш язык не так безобидно. — Последнее слово Блэк выдавливает с особенно кислотным, прожигающим до костей ядом, заставляя Гермиону поджать губы. Если их прошлый конфликт был безобидным, то что таковым не будет? Сгорание заживо? — Я лишь констатирую факты, профессор, — безразличным тоном отвечает Гермиона, поддерживая приемлемую дистанцию. Лучшая, конечно, в их случае дистанция была бы примерно разные стороны побережья, но Грейнджер ещё не готова обходить весь Лес только потому, что какой-то бывшей Пожирательнице неприятно дышать с ней одним воздухом. Как-нибудь потерпит. — Как жаль, что конкретно с этой областью у тебя особые проблемы, — без особого энтузиазма язвительно отзывается Блэк, делая глубокую затяжку; Гермиона завороженно наблюдает за клубами дыма, которые растворяются в воздухе. Грейнджер, если честно, так и подмывает задать совершенно глупый и беспечный вопрос: например, о том, умеет ли Блэк делать кольца из дыма, но что-то ей подсказывает, что это более чем плохая идея. Гермиона, если честно, даже не подозревает, в какой части её мозга произошла утечка, раз такая мысль образовалась у неё в голове, пусть и быстро пробегающей перед глазами строкой. Вместо этого изо рта вылетает совершенно другой вопрос: — Почему вы так ненавидите магглорожденных? — спрашивает Гермиона, глядя прямо в хмурое серое небо, которое, как кажется Грейнджер, осуждающе смотрит на неё в ответ. — Из-за того, что один из них женился на вашей сестре? Теперь сгорание заживо ей определённо гарантировано. Наступает напряжённая тишина, изредка нарушаемая выдохами клубов пара, кряхтением Гермионы, у которой уже выступила холодная испарина от нервного напряжения, и, как назло, именно в тот момент, когда Грейнджер порывается открыть рот, прямо над ними пролетает чёрная, оглушительно громко каркающая ворона. Гермиона сглатывает, затолкав очередную глупую мысль обратно в глотку. — У меня к вам личная неприязнь, мисс Грейнджер, — хрипло-ядовитыми тоном проговаривает Блэк, нарочно растягивая её фамилию. — Статус вашей крови лишь дополняет её, но не является причиной. – Лёгким движением она тушит сигарету тонкими бледными пальцами. — Проблема в вас, Грейнджер. Вы мне не нравитесь. — Она ядовито усмехается, но, завидев, как Гермиона порывается открыть рот, тут же поднесла палец к своим пухлым губам, сделав предупреждающий знак. — Я больше не собираюсь отвечать ни на один вопрос от вас, мисс Грейнджер, и держитесь от меня подальше, если не хотите пострадать, — её губы дергаются в устрашающем оскале, с нажимом выделяя последнее слово. — От вида вашего лица меня уже тошнит. Как жаль, что мне выпала участь обучать именно вас. Блэк круто разворачивается на каблуках и, не сказав больше ничего, твёрдой походкой направляется обратно в Хогвартс, подальше от растерянной, смущённой Гермионы, которая непонимающе смотрит ей в спину. Беллатрикс не оборачивается, не бросает какую-то высокомерную колкость через плечо и даже не кривит губы в уже привычном отвращении. Гермиона начинает злиться, но все ещё отчаянно пытается прогнать желчь, комом стоящую в горле после брошенных женщиной слов. То есть, проблема в ней, в Гермионе, мать его, Грейнджер, самой лучшей студентке Хогвартса, любимице учителей, в гребаной золотой девочке, у которой, по крайней мере, ещё сохранились надлежащие манеры. Но, разумеется, вовсе не в обезумевшей Пожирательнице, которая ненавидит магглорожденных, вечно критикуя каждое движение Гермионы. Она хоть сама в это верит? Потому что Грейнджер определённо нет. Часть её хочет закричать и начать рвать на себе волосы, попутно побежав к Блэк и вытрясти, наконец, из неё всю, мать её, правду — и ей уже глубоко плевать, чем ей это аукнется. А другая её часть говорит, что ей ещё шестнадцать и ей чертовски рано умирать. Её маленький суровый кодекс что-то неясно шепчет в сознании, намекая на последующее после этого поступка растление совести. В конце концов, Гермиона сдаётся и, подняв с земли какой-то острый некрасивый камень, с надрывным, наполненным яростью и непониманием рыком швыряет его в воду, тяжело дыша. Грейнджер, наверное, отказывается признаваться самой себе, но ей просто по-человечески обидно. Её глаза, карие, с жёлтыми крапинками, пестрят обидой и негодованием, как наталкиваются на небольшую скалу, тенью стоящую над тёмным зловещим Озером. Грейнджер закусывает нижнюю губу, анализируя абсолютно глупую беспечную мысль. Если она это сделает, то она завтра наверняка заболеет и будет шмыгать носом и хрипло кашлять весь оставшийся месяц, кутаясь в вязаные шарфы и запасаясь литрами мятного чая. Гермиона задумчиво смотрит на манящий выступ и осторожно оглядывается по сторонам, а потом уверенным жестом снимает шерстяное пальто, развязывает длинный шарф, не обращая внимание на дышащий в затылок подступающий холод; дальше идет обувь, свитер, — на этом моменте она уже вся покрывается мурашками, зябко ежась, — а вскоре и джинсы с нижним бельём оказываются аккуратно сложенными на берегу. Гермиона, дрожа, переводит взгляд со своего лифчика с ландышами на неприступную, будто бы скалящуюся ей в лицо скалу, а затем делает глубокий вздох и уверенный шаг вперёд, стараясь не обращать внимание на больно впивающуюся ей в ноги гальку, отважно направляясь вперёд. Ветер с ухмылкой наблюдает за ней, касаясь холодными порывами молочной кожи. Грейнджер взбирается на крутую скалу с присущим ей упорством, а затем, достигнув точки назначения, делает глубокий вдох и разводит руки в сторону, навстречу темно зелёному Лесу, который проницательно глядит на неё с-под своих зелёных крон. Кудрявые волосы треплет ветер, и они поднимаются за её спиной, словно дикий неуправляемый шлейф, и Грейнджер, глядя на тёмную глубину под собой горящими карими глазами, восторженно облизывает губы. Три… Гермиона подходит к краю. Два… — К чёрту этот счет! Грейнджер прыгает вниз, закрыв глаза и приготовившись к холоду, который тут же окутывает её худощавое тело в снежный кокон; она активно барахтается в воде, надеясь, что в этом Озере ничего не водится. Холодная вода с яростью вгрызается в её выпирающие кости, шрамы и синяки; тиной цепляется за её кудри, облаком окружившие её лицо. — Грейнджер, блядь! — чьи-то крепкие руки тут же вытаскивают её из воды навстречу ледяному воздуху; Гермиона тут же закашливается, выплевывая из себя воду — нахлебалась все-таки. Перед глазами едва заметная пелена, и Грейнджер протирает глаза тыльной стороной ладони, удивлённо глядя перед собой. Паркинсон смотрит на неё так, будто прямо сейчас сожрёт заживо. — Ты о чем, Мерлин, думала?! — кричит Пэнси, ухватив Гермиону и вместе с ней плывя до берега. — Какого хуя?! — Паркинсон, — хрипло выдыхает Гермиона, и это, кажется, передаёт весь спектр её эмоций. Озеро само по себе маленькое: вода уже им по колено, и Грейнджер, у которой посинели губы и вся кожа покрылась ледяной стаей мурашек, обхватывает себя двумя руками, дрожа при этом, как осина на ветру. Пэнси, громко и красочно матерясь, тут же надевает на неё её же горчичный свитер крупной вязки. Саму Паркинсон тоже хоть выжимай — на ней мокрые до нитки джинсы и не менее мокрый топ; свою рубашку она благо успела снять, и теперь она валяется несуразной кучей на сером берегу. Она накладывает на них обеих сушащие чары и согревающие, что заставляет непрерывно стучащие зубы Грейнджер сбавить ритм. — Что т-ты здесь д-делаешь? — дрожа, спрашивает Гермиона, натягивая на себя джинсы. — Лично я делала ёбаный доклад! — яростно кричит Паркинсон в ответ, несмотря на то что они на расстоянии вытянутой руки, если не ближе. — А ты, блядь, видимо, решила, что это пиздец охуенный день для самоубийства! Я думала, драма не твой конёк, Грейнджер! — Самоубийство? — словно не веря в услышанное, слепо переспрашивает Гермиона, вздернув брови. — Какое самоубийство, Паркинсон? Я просто решила освежиться. — В самом холодном озере в ебучем октябре?! — вопит Паркинсон, агрессивно застегивая парку. — Не пизди и сходи к сраному психологу! — Но сейчас сентябрь, — осторожно поправляет её Гермиона, смущённо завязывая шарф. Пэнси смотрит на неё так, словно планирует задушить голыми руками, а затем обречённо качает головой и возводит уставший взгляд к небу. — Ёбаный Мерлин, за что мне это… — Подожди-ка, — Грейнджер удивлённо прерывает возню со своим шарфом и в ту же секунду ошеломленно смотрит на Паркинсон округлившимися глазами, — ты подумала, что я хочу утопиться? Пэнси стонет и закатывает глаза, при этом не преминув закинуть свою походную сумку на плечо. — Ну и долго до тебя доходит, Грейнджер, — язвительно делает вывод Пэнси, выжидающе глядя на все ещё столбом стоящую Гермиону. — Шнурки завяжи, — и кивком указывает на её старые осенние ботинки. — Но… — Я не буду тебя здесь вечность ждать, Грейнджер. — А ты, в общем-то, можешь и не ждать, — многозначительно произносит Гермиона, присаживаясь на корточки. — А вдруг на обратном пути ты решишь повеситься на какой-нибудь ветке? — ехидно отвечает Пэнси, раскачиваясь взад-вперёд на пятках. Гермиона фыркает. — Для тебя могу раздеться и сделать это голой, — отзывается Гермиона, вставая. — Уж прости, Грейнджер, но увидеть тебя голой я планирую при других обстоятельствах, — игриво произносит Паркинсон, взлохмачивая Гермионе под её недовольные вопли волосы, улыбаясь при этом, как чеширский кот. — Не хочешь пропустить один стаканчик второй сливочного пива? Гермиона опасливо сужает глаза. — Если ты только не подмешаешь мне огневиски, Паркинсон. Пэнси, будто бы оскорбившись, округляет глаза и прикрывает ладошкой удивлённо открытый рот. — Мерлинова борода, Грейнджер, ты рождена, чтобы разбивать сердца! — она кладёт одну руку на место, где, по её мнению, бьётся её ранимое сердце, другую — Гермионе на плечи. — Меня Распределяющая Шляпа чуть не определила на Пуффендуй из-за большой души! Гермиона, не сдержавшись, громко и с достоинством фыркает. — Если бы она это сделала, Паркинсон, — сквозь улыбку проговаривает Гермиона, — то эта была бы её самая большая ошибка за всю историю Хогвартса…

***

— Нет, ну ты, блядь, понимаешь?! — заплетающимся языком восклицает Гермиона, делая очередной глоток. Паркинсон агрессивно кивает ей в ответ, качая головой. — Из-за сраной личной неприязни! Что я ей сделала? Большой волосатый член на эссе нарисовала? — Никогда не забуду этот отчаянный поступок вашего Симуса! — Пэнси хохочет, вспоминая реакцию Блэк. — Я думала, она ему пенис оторвет и в качестве трофея на стену повесит! — Гермиона уже вовсю глупо хихикает вместе с ней, абсолютно не заботясь о том, что посетители начинают все чаще бросать на них косые взгляды. — Я тебе говорю, Грейнджер, — настойчиво продолжает Пэнси, забирая два новых бокала сливочного пива с подноса. — У неё сто процентов климакс! Ну не может быть человек таким злым! — Или с сестрой поссорилась, — выдвигает свое предложение Гермиона, подставляя руку под уже покрытую пьяным румянцем щёку. — Интересно, с какой из?.. — Не забивай себе этим голову, — советует Пэнси, с наслаждением потягивая напиток. — Ну личная у неё к тебе неприязнь, так что теперь сделать? Обосраться? — она нечетко махает рукой, мол, «ну это всё». — Похуй, Гермиона! Это твои лучшие годы, нехрен их тратить на какую-то злую старуху! — Интересно, а сколько ей лет? — задумчиво произносит Гермиона. У неё в голове все голоса перемешались, напоминая жужжащий рой на фоне; все цвета будто бы обострились, заделавшись ярче и приятнее глазу, а очертания размылись, напоминая заблюренную фотографию. На душе у неё так легко, словно она несколько часов проговорила не с бухой в стельку Паркинсон, а со знающим жизнь психотерапевтом. Гермиона мечтательно вздыхает, глядя на жёлтые лампочки затхлого паба. — Я, конечно, знала, что тебе нравятся постарше, Грейнджер, но не настолько же! — отвечает ей Пэнси, стараясь перекричать шум бара. Игриво показывая на себя пальцем, она с ухмылкой спрашивает: — Пару месяцев разницы устроит? Грейнджер закатывает глаза и показывает ей средний палец. — Ты не в моём вкусе! — орёт ей в ответ Грейнджер, пока не трансфигурирует рядом лежащую салфетку в трубочку. Сунув её в стакан, она набирает в лёгкие воздуха и со всей силы выдыхает в несчастную трубочку, провоцируя появления кучи бульбашек. На громкий звук осуждающе поворачиваются другие, чуть менее пьяные, посетители, а Пэнси тем временем, глупо хихикая, решает сделать то же самое. — Это какой-то маггловский трюк? — спрашивает Паркинсон, в зелёных глазах плещутся азарт и шалость. — Надо будет Блэк показать, отлично расслабляет… Гермиона, на секунду представив эту картину, чуть не выплевывает изо рта сливочное пиво целиком. — Чёрт! — ругается Гермиона, случайно переведя взгляд на сломанные грязные настенные часы. — Нам же в Хогвартс, Пэнси… а комендантский час… Пэнси что-то неясно мычит в ответ. — Брось, Грейнджер, я все улажу, — заверяет её Паркинсон, вставая из-за стола. Походка у неё нетвёрдая и пошатывающаяся, но все же лучше, чем у ушедшей, похоже, в запой Грейнджер — хотя какой-никакой иммунитет у неё должен был уже выработаться, учитывая последние несколько дней, — и, когда Гермиона уже не может встать со стула самостоятельно, Пэнси отважно подставляет ей своё плечо. — В прошлой жизни ты могла быть гриффиндоркой, — негромко произносит Грейнджер, прикрыв глаза и облокачиваясь на Паркинсон, находясь в шаге от того, чтобы самозабвенно не положить ей голову на плечо. — А ты — алкоголиком, — вторит ей Пэнси, неуверенной походкой направляясь к выходу из бара. Эльф, который, видимо, искренне проникся их трудной ситуацией, подскакивает прямо к ним и по-джентльменски открывает им входную дверь. Ну или просто ему надоело таскать им раз за разом сливочное пиво. Честно говоря, никто из них не понимает, как они в принципе дошли до Хогвартса, при этом не призвав сурового Филча глупыми хихиканьями и ужасными отрыжками, как последствиями алкоголя. Пэнси, ответственно пытаясь сосредоточиться и вечно одергивая пьяную Гермиону, напоминает самой себе чёртову Грейнджер, которую, видимо, ещё в детстве чипировали в качестве вечного желания всех спасать. Паркинсон сама невольно хмыкает со своего сравнения. Паркинсон аккуратно выглядывает в коридор, сканируя его на наличие вечно рыскающих занудных старост или озлобленного Филча, но не находит ни того, ни другого, и облегченно вздыхает. — Будь потише, Грейнджер, — предупреждающе шепчет Пэнси, сомнительным взглядом окидывая уже засыпающую Гермиону. — У стен есть глаза и уши. — Я женщина-кошка, — невнятно мычит ей в ответ Грейнджер, с трудом удерживая себя на плаву. Ее веки, кажется, весят ценную тонну, но в мутном сознании Гермионы проскальзывает мысль, что если она заснёт прямо сейчас, практически на руках у Паркинсон и в тщательно патрулированном коридоре, то будут проблемы. Причём у них обеих. — Ну, Мерлин с нами, — выдыхает Пэнси и аккуратным тихим шагом вступает в молчаливый, словно морг, коридор. Она пропитана напряжением, даже несмотря на количество алкоголя, который уже была готова вкалывать внутривенно. Гермиона начинает что-то невнятно бормотать себе под нос. — Потом повторишь домашнее задание, Грейнджер, — зло шипит ей Пэнси, скривив губы и оглядываясь по сторонам. — Пока вроде чисто, но если ты… — Так-так, кого я здесь вижу? — раздаётся глубокий бархатный голос сзади, заставляя Паркинсон застонать и закатить глаза. — Паркинсон и… Грейнджер? — чёрная бровь Блэк угрожающе ползёт вверх по мере более подробного изучения нарушителей. — Святой Мерлин, Паркинсон, вы что, её споили? — женщина недовольно цокает языком. Гермиона, кажется, уже даже не разбирает, кто есть кто. — Не пройдёт и двух дней, как я начну ловить вашу сладкую парочку в тёмных коридорах? — язвительно произносит Беллатрикс, и лишь чёрные глаза, на дне которых плескается отвращение и неприязнь, выдают её настоящую злость. — А вы что, гомофобка? — неожиданно поднимает Гермиона голову, тщетно пытаясь сощуриться и разглядеть человека перед собой. — А вы знали, что… — Грейнджер, — предупреждающе одергивает её Пэнси, настороженно переводя взгляд с ещё более закипающего профессора на пьяную Гермиону. — Завтра с утра ты будешь очень жалеть о сказанном, ты же знаешь об этом? — Ну хоть у кого-то из вас двоих проклевывается здравый смысл, — фыркает Блэк, с явной брезгливостью разглядывая Гермиону. — Мисс Грейнджер, мисс Паркинсон, с ваших факультетов снимается по пятьдесят очков. — Где-то слышится обречённый стон Гермионы. — И я назначаю вам наказание с мистером Филчем. Будете вручную драить кубки весь выходной, — ухмылка искажает фиолетовые губы. Тёмные глаза с неприкрытым садистским удовольствием переводит взгляд с Пэнси на Гермиону. — И да, — добавляет Блэк, прежде чем круто развернуться на каблуках, — кубки будут пустыми, мисс Грейнджер.