Пристанище потерянных душ

Гермиона жалобно стонет от свалившейся на неё усталости. И от боли во всем теле на следующее утро. И от факта осознания того, что первый, чёрт возьми, урок — Защита От Тёмных Искусств. Блэк будто в воду глядела, когда она назначала им это наказание. Паркинсон, как думает Гермиона, повезло чуть больше, чем её истерзанной душе: первый урок у неё Травология, которую Пэнси проспит с чистой совестью, меланхолично посапывая в своих сырых тёмных подземельях. Грейнджер же повезло меньше: всё воскресенье драивши кубки вручную вплоть до самой ночи, она умудрилась разбить несколько тарелок и получить столько нагоняев от Филча под смешки Пэнси, что её щеки, кажется, не вернулись в прежнее адекватное состояние даже на следующий день. Потом она доделывала все предстоящие задания на неделю, а спать легла, наверное, где-то под утро, когда уже предрассветные сумерки рассекали тёмное небо. Поэтому сейчас, лёжа в своей кровати и стараясь не обращать внимания на шум соседок, Грейнджер буквально уговаривала встать себя с кровати и с мешками под глазами нырнуть в совершенно сумасшедший загруженный день — понедельник, в котором даже нет маленького окна, чтобы можно было посидеть в до ужаса молчаливой библиотеке. Гермионе снова хочется заплакать от бессилия и затопать ногами, угрожающе хныча, но с превеликим сожалением она осознаёт, что ей уже давно не пять. И ещё ей в этом году сдавать экзамены… Гермиона чудом берёт себя в крепкий ментальный кулак и сжимает саму себя до хруста костей, заставляя сцепить зубы и, слегка пошатываясь, отправиться в ванную. Слив в раковине как всегда предательски сдаёт свои позиции, сдаваясь под напором застрявших волос, которые валяются то здесь, то там. Впрочем, не Грейнджер с её гривой жаловаться. Она умывается ледяной водой, стараясь привести свои чувства в порядок и очистить ненужные мысли. Честно говоря, Гермиона понятия не имеет, как от них избавиться, и каждый раз пробует всякие однотипные советы из женских журналов или наставления «одухотворённых» сектантов, но пока, к сожалению, ей помогает только зелье. «Если бы всё было так просто». Гермиона потуже завязывает свой неизменный гриффиндорский галстук, слегка закатывает рукава белоснежной рубашки и накидывает сверху бордовый кардиган, любезно связанный миссис Уизли Гермионе на Новый год. Большой Зал сегодня ещё громче, чем обычно: сплетни, свежие и горькие, как глоток крепкого кофе с утра, витают в каменных стенах, проскальзывая в крошечные щели и поселяясь в головах студентов. Гермиона непонимающе хмурится, подходя к своему столу, и усаживается на скамью, щедро одаривая подрумяненный тост свежим сладким джемом. Джинни с ней здоровается, кидая странные тяжёлые взгляды, но Грейнджер делает вывод, что она всё ещё беспокоится за её состояние, что, в принципе, логично. Так обычно делают настоящие друзья, Гермиона. — А вы не знаете, что здесь случилось? — Гермиона прочищает горло, привлекая к себе внимание, и делает незамысловатый жест, имея в виду Большой зал. — Что-то все больно громкие сегодня. — Элиза Аддерли пропала, — незамедлительно отзывается Патил, лениво наматывая спагетти на вилку. — Слизеринка, полукровка, пятый курс, — продолжает чеканить Парвати, до этого, видимо, составив на неё целое собственное досье. Парвати — определённо дитя слухов. — Её ещё покойная Гринграсс травила, если помните, — снисходительно добавляет она, прерываясь на глоток какой-то дешёвой газировки. — Понятно, — на одном выдохе выдавливает из себя Гермиона. — И что? Больше никаких новостей? — Абсолютно! — горячо восклицает Симус, вгрызаясь в куриную ножку. Кто вообще ест такое на завтрак? — Я тебе говорю, Грейнджер, она как сквозь землю провалилась! Весь Аврорат на уши поставили! Это заставляет Гермиону насупиться ещё сильнее; паутина тревоги начинает обвивать её чрезмерно бьющееся сердце. Грейнджер закусывает нижнюю губу, призывая себя к рациональности и реальному положению вещей, на несколько минут заставляя отступить панику, пробравшуюся в мозг. — Это получается, что Хогвартс могут закрыть? — выдвигает Гермиона опасения всего Гриффиндора, и от собственных произнесенных слов холодная дрожь пробегается по позвоночнику. — То есть нас могут отправить домой? Весь стол предательски притихает, отодвигая будоражащие кровь новости на второй план. — Именно, — тихо подтверждает какой-то неизвестный ранее Гермионе третьекурсник, вяло ковыряя омлет в своей тарелке. — В школе становится небезопасно, и осталось совсем немного времени, как нас всех отправят обратно, – тусклым и бесцветным голосом добавляет мальчишка, не скрывая тоски в своём голосе. Сердце Гермионы предательски сжимается. — А я считаю, что во всём виновата Блэк! — чересчур громко восклицает Рон, с шумным лязгом бросая свои столовые приборы. — И пусть её вина ещё не доказана, я точно уверен, что эта Пожирательница взялась за старое! Эти монстры не меняются! Гриффиндорский стол одобрительно загудел в ответ на такое смелое обвинение. Грейнджер, у которой отчего-то пересохло в горле, сделала несколько глотков воды; теперь тост, щедро снабжённый джемом, уже не выглядел таким соблазнительным и аппетитным. Это влияние Уизли или произнесённой с его уст фамилии? Гермиона, что-то промычав про отсутствие аппетита, тут же юркает из Большого Зала в ещё тихий пустой коридор и прислоняется к холодной каменной стене. Наверное, это просто заложено в человеческой природе — генетический код, встроенный в мозг чип: что нужно определённо найти виноватого, и выбор, почему-то, практически всегда падает на того, кто тебе не нравится до скрежета зубов. Даже если нет доказательств, мотива и прочих никому не нужных подробностей. Народу нужен враг, антагонист, чья личность укрыта мрачной тенью, эдакий большой и злой Пожиратель Смерти, у которого изначально фраза «доброе утро» была запрограммирована на «Аваду Кедавру». Вот и всё. Но почему-то Гермиону от этой дурацкой несправедливости тянет кричать до хрипоты, в попытке образумить присутствующих, или, наоборот, — обессиленно упасть на кровать и просто закрыть глаза, надеясь, что это очередной кошмар, поражающий своим отвратительным сценарием. Почему-то сам факт того, что сейчас она защищает Блэк, как-то странно испаряется из её мозга и улетает на самую дальнюю пыльную полку, предпочитая не высовываться. Может, Пэнси действительно была права, и синдром вечного спасателя просто у Грейнджер в крови — такая же часть её, как рука и нога, и ей, так-то, уже давно всё равно, кого спасать. Потому что возможно прямо сейчас она оправдывает хладнокровную убийцу студентов Хогвартса. И даже не подозревает об этом.

***

Гермиона, от бессилия и отчаяния, естественно, начинает мысленно считать капли, бьющиеся об оконное стекло. Ливень, который буквально пару часов назад рисковал утопить весь чёртовый остров, на котором уютно гнездится Хогвартс вместе с его обитателями, резко отступил, словно кто-то на небесах решил резко и без предупреждения отключить воду, превратив дождь в монотонный стук капель. У Блэк просто восхитительно получается делать вид, что Грейнджер просто не существует, и лишь странные взгляды однокурсников на Блэк и на Гермиону доказывают ей, что она ещё окончательно не обезумела и не превратилась в какого-нибудь призрака. Женщина игнорирует её реплики, ответы; принципиально игнорирует её поднятую руку, не просит выйти на демонстрацию заклинаний, и единственное, что позволяет Гермионе отдалённо вспоминать, что Беллатрикс её всё же видит, — это её коронное «минус пятнадцать очков у Гриффиндора за то, что некоторые студенты превышают свои полномочия». Грейнджер, бесспорно, предполагала, была, чёрт возьми, уверена, что Блэк не шутила в то утро возле Озера, но она же, блядь, даже не подозревала, что женщина это говорила в самом буквальном смысле. Злость сдавливает Грейнджер горло. Блэк, как и всегда, — видимо, у неё такая опция по умолчанию — ведёт себя как высокомерная циничная сука, критикуя каждого студента. Её губы, по-прежнему окрашенные в тёмно-фиолетовый цвет, всё ещё кривят рот в отвращении и говорят совершенно непристойные для преподавателя вещи, неизменно насмехаясь с неудач Гриффиндора. И, естественно, не забывает недовольно цокать языком на промахи Слизерина. Просто её привычные слуху издёвки и совершенно отвратительное произношение фамилии Гермионы словно бы вычёркиваются из стандартного плана на день, заставляя Грейнджер разочарованно опустить руку и отрешённым взглядом уставиться в окно. Под конец урока Гермиона твёрдо решает переговорить с Блэк, — тет-а-тет, без всплесков ярости и юношеского максимализма, который так и рвёт и мечет в Гермионе, — потому что такими темпами Грейнджер рискует просто не получить чёртов зачёт по ЗОТИ. Великолепно. — Профессор, — подаёт голос Гермиона, когда большинство студентов уже ушли; несколько ещё возились в своих сумках, несмотря на явные угроз.. предупреждения от Блэк. — Я хочу с вами поговорить. Ноль реакции. Ни заинтересованного поднятия головы, ни иронично выгнутой брови, ни малейшего изменения в лице. Абсолютное, целое ни-че-го. Гермиона обречённо сглатывает, находясь в шаге от того, чтобы затопать ногами и закричать, как капризный пятилетний ребёнок. — Судя по вашей реакции, беседа обещает быть интересной, — пытается усмехнуться Гермиона, тщетно пытаясь разрядить обстановку под сочувствующие взгляды немногих присутствующих. Грейнджер всё ближе и ближе подходит к профессорскому столу. — Мне хотелось бы обсудить наши… взаимоотношения. Как студентки и преподавателя. Блять. «Это определённо не лучшая формулировка, Гермиона». Блэк по-прежнему неотрывно смотрит на пергамент, лежащий на её дубовом столе. Грейнджер закусывает внутреннюю сторону щеки. — Так вот, — ровным тоном продолжает Гермиона, — я знаю, что наши… взаимоотношения не задались ещё с самой первой встречи, но, — она закусывает нижнюю губу, — мне не нужны проблемы и лишняя морока в этом учебном году. Как и вам, очевидно, тоже. Единственное, что мне от вас нужно — это всего лишь зачёт по Защите От Тёмных Искусств, понимаете? — с надеждой спрашивает Гермиона, вцепившись ногтями в ладонь. Беллатрикс, кажется, даже отказывается дышать, пока Грейнджер находится с ней в одной комнате. Чёрт бы её побрал. — Как вам… ну… идея начать всё с чистого листа? Будто не было этого всего? — продолжает свой отчаянный монолог Гермиона, с болью всего африканского народа вперившись в застывшую, словно статую, Блэк. — Потому что с таким отношением ни я, ни вы далеко не уедем. Как же вы сможете меня оценить, если вы даже отказываете мне в практике на занятиях? — с кривой полуулыбкой произносит Гермиона, глядя, кажется, на даже не моргающую женщину. — Профессор? Ноль. Абсолютный, блядь, ноль. «Что мне нужно сделать, чтобы до неё, наконец, дошло, что я всё ещё существую? Станцевать стриптиз на её столе?» Беллатрикс по-прежнему молчит. Гермиона понимающе кивает, едва сдерживая подступившие к глазам слёзы злости и бессилия. — Хорошего дня, — только и произносит сдавленно из себя Гермиона, быстрыми шагами покидая кабинет, ни разу не оглянувшись.

***

Гермиона сидит, держа в замерзших от мороза руках кружку с горячим кофе (когда там у неё уже начнётся тахикардия?), и заставляет себя снова и снова мысленно считать до десяти, пытаясь собрать себя по крупицам. Не получается. «Ну, на крайний случай, если уж всё совсем плохо будет, я смогу к Макгонагалл пойти или к Дамблдору, верно? Они там поговорят с ней, выяснят что да как, и всё будет хорошо…». «Всё будет хорошо» болезненно ударяет под дых. Интересно, сколько раз она произносила эту фразу и сколько раз всё действительно складывалось хорошо? Кажется, никогда. Гермиона рыскает взглядом по школьным коридорам и даже заглядывает одним глазком в гриффиндорскую гостиную, но того, кого она так отчаянно пытается найти, там просто нет, и Гермиона, в конце концов, уже практически рычит на каменные стены. Подозрительно знакомая рыжая макушка мелькает из-за угла. — Рон! — отчаянно зовёт его Гермиона, подбегая к Уизли, который, кажется, удивлён её странному порыву не меньше, чем сама Грейнджер. — Ты не видел Гарри сегодня? Вопрос заставляет его фыркнуть. — Ах да, я и забыл, что ты обращаешься ко мне только тогда, когда тебе что-то нужно. — Гермиона изо всех сил старается пропустить издёвку мимо ушей. Очередного конфликта она уже просто не выдержит. — Ну, если бы ты меньше шлялась по библиотекам, то до твоего мозга, возможно, всё же бы дошла информация о том, что сегодня годовщина смерти родителей Гарри. Он сейчас в их старом доме на площади Гриммо. — Сейчас? — недоверчиво переспрашивает Гермиона. — В понедельник, прямо во время занятий? — Дамблдор дал ему отгул, — раздражённо отвечает Уизли, всем своим видом намекая, как его воротит от присутствия «зазнайки Гермионы». — Ещё вопросы? — Спасибо, что помог, — сдавленно отвечает Грейнджер и, круто развернувшись, направляется в совершенно противоположную от Уизли сторону. Будь сейчас с ней кто ближе, то он был наверняка услышал, с каким лязгом шестерёнки лихорадочно вертятся в её голове. … площадь Гриммо… … годовщина смерти… … дал отгул… — Поверить не могу, что я это забыла, — осуждающе бормочет себе под нос Гермиона. Её чувство вины на пару с совестью начинают сжирать её изнутри, с кощунственным удовольствием надавливая на болевые точки. И Грейнджер, с ощутимой горечью на языке, осознаёт, что они, в общем-то, правы: она настолько погрязла в своих проблемах, в странных новоиспеченных отношениях с Паркинсон, в паутине с, кажется, окаменевшей Блэк, которая вместо ответного «доброго утра» скоро начнёт кидать в Гермиону Круцио, что совсем забыла о Гарри. Гарри Поттере. Мальчике, который стал ей братом. Её первым другом. Он словно открыл ей ворота в мир, который ранее ни он, ни она не знали, и они изучали его постепенно, вместе, держась за руки и крутя головы в разные стороны, охая и ахая, не в силах отвести взгляд от волшебства. Впервые Грейнджер хочется, чтобы кто-то ей врезал прямо сейчас, но, похоже, сейчас у Блэк ещё обед. Глубоко вздохнув, Гермиона расправляет плечи и мысленно рисует у Дамблдора на спине красную мишень, чтобы хотя бы можно было словить кусочек его атласной мантии в переполненных коридорах. Грейнджер твёрдо решает его найти, и чем быстрее, тем лучше. Поэтому, когда она уже подходит к двери кабинета директора, её лёгкие горят, спина покрывается потом, но внутренняя уверенность ни на йоту не пошатывается. Гермиона, уже занося руку для того, чтобы постучать, слышит до боли знакомый голос: — Входите, мисс Грейнджер, — скрипучий, словно старое помятое кресло, голос Дамблдора приглашает её зайти. Когда Гермиона делает первый шаг вперёд, она уже догадывается, что он, очевидно, её ждал, если уже не заждался: на столе стоит небольшой чайничек, жидкость которого уже разлили по кружкам; небольшое блюдце со свежими лимонными дольками и другими сладостями и, конечно, пустой, но пододвинутый к столу стул выжидательно смотрят на неё, призывая сесть. — Я ненадолго, мистер Дамблдор, — быстро заверяет его Гермиона, но под тяжёлым и проницательным взглядом директора всё же садится. — Вы уже наверняка знаете, о ком я буду говорить. Альбус кивнул и, не сводя с неё своих мудрых глаз, ухватил одну дольку с блюдца. — Мне нужен небольшой отгул, — произносит Гермиона, нервно теребя рукав своей рубашки. — Только на небольшое количество времени, не на весь день! — горячо добавляет она, чувствуя себя неуютно под таким «надзором», словно подопытную крысу подставили под лампу. — Мне очень-очень нужно увидеться и поговорить с Гарри, директор. Молчание. «У них что, появилось новое хобби? Игнорировать меня по поводу и без?». — Вам это, без сомнений, нужно, мисс Грейнджер, — разрезает наконец тишину голос Дамблдора, и Гермиона вся подбирается. — Но нужно ли это сейчас мистеру Поттеру? — он выжидающе смотрит на неё. — Уверены ли вы, что это — именно то, что сейчас ему нужно? Гермионе требуется ровно одна секунда на раздумья. — Я не уверена, директор. Я знаю, — ровным тоном заверяет его Гермиона, отважно вздёрнув подбородок. Дамблдор неопределённо кивает и что-то бурчит себе под нос, делая незамысловатый жест рукой в сторону выхода. — Вы свободны, мисс Грейнджер. Гермиона едва слышно произносит губами «спасибо», тут же пулей вылетая из кабинета, и, как только её нога оказывается за пределами Хогвартса, она тут же трансгрессирует, пока сердце, как ей кажется, грозится пробить ей рёбра.

***

Дом выглядит заброшенным. И, возможно, если бы не человек, находящийся в нём, это здание уже давно бы сровняли с землёй. Гермиона, не обращая внимания на хруст листьев под ногами, оглядывает дом: последний раз она была здесь очень давно, и она слегка морщит нос, завидев мёртвых лежащих птиц в саду. Некоторые окна заколочены деревянными досками, остальные — покрылись толстым слоем пыли и грязи, наверняка спровоцировав аллергию Поттера на пыль; весь дом с самой крыши до чуть ли не фундамента обвит темно-зелёным крепким плющом, который взял дом в тяжёлые тиски. Возможно, лет двадцать назад он выглядел весьма мило, но сейчас он напоминает Гермионе лишь заядлую картинку из фильма ужасов. Ветер жутко завывает. Здесь куда холоднее, чем в Хогвартсе. Она несмело приближается к ветхой старой двери и неуверенно стучит, про себя думая, что это выглядит донельзя глупо; Гермиона надеется, что Поттер не страдает такой паранойей, как она, и не кинет в неё Ступефай на автомате. Грейнджер истерически хмыкает от своих же мыслей. Петли обречённо, почти жалобно скрипят, когда чей-то изумрудный глаз подозрительно выглядывает из-за образовавшейся щели. — Гермиона? — голос Гарри звучит болезненно хрипло, с ноткой удивления. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Как ты… — Дамблдор разрешил мне, — в нетерпении отвечает Гермиона и, указав на уже не такой заброшенный коридор, тихо спросила: — Можно? — Да-да, конечно, — запоздало, словно в трансе, Гарри открывает дверь пошире, впуская Гермиону внутрь. Её самую малость съедает любопытство, что изменилось в доме с её последнего прихода, но с некоторой долей сожаления осознает, что, в общем-то, Поттер не особо владеет чарами ремонта (где-то в Норе тяжело вздохнула Молли Уизли), и Грейнджер только и остаётся, как рассматривать однотипные узоры пожелтевших обоев. — Как ты? — у Грейнджер резко пересыхает во рту, когда она решается задать этот вопрос. Проницательный взгляд Гарри, кажется, готов просверлить дыру в её спине. — Как и всегда, — бесцветно отзывается Поттер. — Хреново, но с крыши пока прыгать не планирую. — Его лицо искажает кривая полуулыбка, словно кто-то заставил его надеть маску извечного весельчака, но она оказалось ему не по размеру. Грейнджер как-то отрешённо кивает. Поттер, кажется, чувствует себя ещё более неловко. Хотя, по факту, неловко переминаться с ноги на ногу должен уж точно не он. — На кухню? — предлагает Поттер. Получив утвердительный кивок Гермионы, он идёт на кухню, пока Грейнджер плетётся за ним хвостиком. Каждый их шаг отзывается старческим скрипом прогнивших половиц. — Я не слишком много поменял здесь, — тихо признаётся Гарри, отодвигая старый деревянный стул, провоцируя противный скрип; Гермиона мысленно корчит рожу. — Присаживайся. Грейнджер слабо кивает и садится. — Чай? Кофе? — спрашивает Поттер, наперебой открывая шкафчики. Видно, что он смущён и растерян: глаза, отчаянно бегая по кухонной фурнитуре, цепляются за каждую пустую полку. Грейнджер неотрывно наблюдает за его действиями, снабжая тяжёлым взглядом. — Виски. На лице Гарри проскакивает волна удивления и какого-то странного понимания, мол «да, я знаю, что ты чувствуешь, понимаю», и вот в этой спокойной тишине, изредка нарушаемой лязгом стаканов, Грейнджер чувствует странное умиротворение и немое сочувствие. Словно язык просто устал разговаривать, и они, не в силах даже выдавить из себя хоть слово, решили просто молчать, будто передавая свои чувства по воздуху. Гермиона с некоторой долей облегчения осознаёт, что у них получается. — Я скучаю по тебе, — неожиданно тихо выдавливает из себя Гарри и делает нескромный глоток. — Ты очень сильно отдалилась в последнее время. Гермиона чувствует, как заливаются краской щёки, и как-то глупо, почти по-детски кивает ему в ответ. — Я знаю. Глаза Поттера, кажется, намереваются прожечь в ней дыру. «Это ты его должна утешать», — шипит внутренний голос Грейнджер, наслаждаясь её нервным тереблением рукава свитера. — Гарри… — Всё в порядке, Гермиона, — заверяет её Поттер, подливая ей виски. — И со мной всё в порядке. Правда. Но, — он внимательно смотрит на неё своими изумрудными глазами, и у Грейнджер мелькает мысль, что она чувствует себя как крыса под микроскопом, — не отдаляйся от меня. Пожалуйста. Я всё ещё твой друг и ты всё ещё можешь со мной поговорить. Гермиона своими сухими обветренными губами едва слышно произносит тихое «спасибо». Что-то тёплое прорастает в груди, распускает свои бутоны, ласково поглаживая листьями израненное сердце, и Грейнджер какое-то мгновение чувствует, будто с её плеч наконец-то спал тяжёлый груз. Не весь, да. Для того, чтобы дышать свободно, ей чертовски много предстоит сделать, но начало положено. — Так как ты всё же… — Гарри делает красноречивый жест, обводя кухню. Гермиона удивлена его прытью непременно начать разговор, но всё же отрешенно отзывается. — Поговорила с Дамблдором, — а затем, поразмыслив, неловко добавляет: — Ты уже задавал этот вопрос, Гарри. — Точно, — бормочет он себе под нос. — Это было очевидно. Грейнджер понимающе усмехается. Наверное, в копилку их с ним общего можно занести ещё один пункт: великолепное умение задавать тупые вопросы. — Я… я напилась в стельку с Пэнси Паркинсон, — на одном выдохе сообщает Гермиона, делая глоток виски. — И у меня начинает формироваться смутное ощущение того, что я сопьюсь к восемнадцати. Поттер, не удержавшись, фыркает прямо в процессе глотка, разбрызгивая виски по всему столу; на его лице — чистое изумление, смешанное с некоторой долей осознания, словно он нашёл недостающую часть мозаики. — Так вот почему ты провела всё воскресенье на кухне и в Большом Зале! Вас с Паркинсон поймали! — довольный своей догадкой, Поттер снова делает глоток. Потом, видимо, до Гарри доходит, с кем она пила, раз теперь на дне зелёных глазах плескается чистое удивление и — Грейнджер все-таки надеется, что ей кажется, — ревность. — Да, так вышло… — сдавленно мямлит Гермиона, смущённо пялясь на жидкость в стакане. — Просто, — она делает невразумительный жест руками, — слишком много надо рассказать и… Поттер прерывает её исповедь, ласково накрыв её ладонь своей. — Я всё ещё прекрасный слушатель, Гермиона.

***

Грейнджер, плотно кутаясь в своё неизменное пальто, направляется к Хогвартсу с глупой улыбкой на лице: на душе у неё легко и спокойно после нескольких часов, проведённых с Гарри, и она мысленно ругает себя за то, что не сделала этого раньше. «Столько всего можно было избежать». Гермиона отгоняет дурные мысли, осознав, что сейчас этими фразами уже ничему не поможешь. Главное, что сейчас все сложилось практически донельзя хорошо. Поттер сказал, что хочет остаться в доме ещё на пару часов, отдохнув от вечно грузящего веса мыслей; в конце концов, он не Гермиона — навряд ли он собирается таскать их у себя на горбу всю жизнь. Если бы ещё до Блэк наконец дошло, что они дышат одним воздухом и ходят по одной и той же земле, было бы вообще замечательно. Но пока эта женщина делает вид, что Гермиона — невидимка. Грейнджер почти агрессивно перекидывает шарф через плечо. Уроки уже давно закончились; её обещание директору отойти на пару часов неприятно колет под рёбрами, учтиво напоминая об очередной лжи. Гермиона, решает, что неплохо бы отработать пропущенные часы в библиотеке, поэтому, решительно подбирается, пока ноги уже сами несут её по заученному пути. Библиотека молчаливо, как, впрочем, и мисс Пинс, встречают её молча, словно привыкли, что Грейнджер уже не сколько посетитель, сколько часть огромных томов, что стоят на миллионных полках. Мисс Пинс кидает на неё красноречивый взгляд, когда Гермиона, отвесив лёгкий кивок и не поздоровавшись, сразу же направляется вглубь коридоров, искоса глядя на неприступно выглядящую Запретную Секцию, которая словно бы манит её зайти; отсутствие разрешения от профессора Блэк неприятно жжёт карман, учтиво напоминая, что женщина скорее предпочтёт корчиться под Круциатусом, чем идти Гермионе хоть на какие-то уступки. Грейнджер не удерживается от разочарованного вздоха, проходя мимо. Глаза Гермионы останавливаются не небольшом уютном местечке возле книжного стеллажа, который подпирает решётку Запретной Секции: если кто-то выйдет оттуда, кучерявая макушка Грейнджер будет надёжно спрятана. Взяв какую-то книгу для лёгкого чтива — в случае Гермионы это история Хогвартса, — она пододвигает к себе деревянный стул и усаживается поудобнее, готовясь погрузиться в пожелтевшие от времени страницы. Часовая стрелка на настенных часах мелодично тикает; Грейнджер, перечитывая, кажется, одно и то же предложение в пятый раз, грозится захлопнуть книгу с громким звуком и уйти, грозно топая ногами, сетуя на своё отсутствие концентрации. Она откидывается на спинку стула, пустыми глазами глядя на потолок, как раздаётся до боли знакомый стук каблуков — сердце и все остальные внутренние органы болезненно сжимаются, заставляя её навострить уши и аккуратно выглянуть из-за стеллажа. Блэк, поджав губы, стремительными шагами покидает библиотеку, в одной руке держа какой-то древний фолиант, вцепившись в него своими чёрными ногтями-когтями (Блэк что, знает о существовании маникюра?), но внимание Гермионы привлекает далеко не это. На чёрной кожаной обложке безупречным каллиграфическим почерком выведено название: «Тайны наитемнейшего искусства».

***

Всё оставшееся время у Гермионы перед глазами стоит та самая картина из библиотеки: вот — насупленная Блэк, вот — фолиант, вот — тёмная обложка и определённо тёмная, запрещённая магия; честно говоря, Грейнджер не особо понимает, зачем подобного рода литературу вообще держать в Хогвартсе — Запретная Секция на деле-то не настолько запретная, как пытаются показать преподаватели. Гермиона одиноко шагает по не шибко людному коридору: пару студентов о чем-то тихо переговариваются, остальные сидят в основном поодиночке, с до смешного серьёзными лицами пишут какие-то занудные эссе по Зельеварению. В Хогвартсе теплее, чем на площади Гриммо, но даже это не удерживает от того, чтобы недовольно бурчать себе под нос на холодную, промозглую осень. Сейчас даже не середина октября! Студенты странными, косыми взглядами реагируют на её недовольство. Смех, ранее ударявшийся о каменные стены, становится все громче и материальнее; Грейнджер морщится: все слизеринцы, кроме, пожалуй, Паркинсон, вызывают у неё тошноту и нескрываемое раздражение. Белая макушка виднеется из-за поворота. «Ну разумеется. Не Блэк — так её долбанутая семейка». Гермиона покрепче стискивает ремень своей сумки. — Драко, ты не представляешь, какую я помаду увидела в том журнале! — визгливо восклицает Астория, едва не вешаясь Малфою на шею. Судя по виду последнего, воспринимает он её как надоедливую муху, которая настойчиво жужжит возле его уха целыми дня. — А давай сегодня… — Гринграсс, ты когда-нибудь затыкаешься? — озлобленно рявкает Малфой, заставляя Асторию широко распахнуть глаза — теперь они напоминают два огромных блюдца на безупречном белом личике Астории; от её идеальных черт лица Гермиону мутит. — Свали уже, хоть по сестре поплачь, — издевательским тоном произносит Драко, прежде чем грубо оттолкнуть Гринграсс от своего плеча в твёрдую каменную стену. Астория, ойкнув, с характерным звуком ударяется и, не веря своим глазам, к которым предупреждающе начинают подступать предательски горячие слёзы, глупо пялится в широкую спину уходящего Малфоя. Сердце Гермионы опасно сжимается. Теперь теория о том, что Гермиону ещё в детстве запрограммировали на спасение всего живого, не кажется такой абсурдной. Грейнджер закусывает нижнюю губу, раздумывая, что сделать: пройти мимо и отправиться по своим делам или же протянуть руку помощи, а в качестве благодарности получить плевок в лицо. Тяжёлый выбор. Слеза, стекающая по бледной щеке, оставляет первую мокрую дорожку, и Гермиона, как, впрочем, и всегда, делает не шибко уверенные шаги в её сторону и осторожно спрашивает: — Все в порядке? — вопрос звучит так, словно это Грейнджер нужен сеанс с психологом и уйма советов, а не Гринграсс, к которой уже успела вернуться прежняя надменность и высокомерие. Светлая бровь издевательски выгибается. — Отвали от меня, грязнокровка, — разъяренно шипит Астория. — Что, решила поиграть в спасателя? Не дай Мерлин, чтобы кто-то нас двоих увидел вместе и пошли слухи, — продолжает злобно говорить Гринграсс, брезгливо скривив губы. — Только не с твоей репутацией, — она ядовито усмехается. Гермиона оскорблённо поджимает губы и делает несколько шагов назад. «А что, ты ожидала чего-то другого? — по-издевательски вкрадчиво шепчет её внутренний голос. — "Спасибо", что ли? Забыла, что у тебя написано в личном деле?» «Магглорожденная». — А не до хрена ли тебе чести, а, Гринграсс? — кричит чей-то вызывающий голос; Гермиона на автомате поворачивает голову в сторону звука: навстречу им идёт Пэнси в белой рубашке, расстёгнутой на три первые пуговицы. Зелёный галстук неряшливо перекинут через плечо, на ногах — облегающие чёрные брюки, на лице — раздражение и недовольство. — Что, Малфой забыл показать своей шавке место? — продолжает Паркинсон, ухмыляясь и приближаясь ещё ближе. На лице Гермионы начинает вырисовываться кривая, но искренняя дурацкая полуулыбка. — А ты вообще завались, Паркинсон, — выплевывает Астория, всё больше привлекая внимание окружающих и мимо проходящих. — Ты предательница крови! Позор всего Слизерина! Пэнси раздражённо цокает языком, а затем, плотно приблизившись к резко напрягшейся Астории, вкрадчиво шепчет: — Перед тем как бросаться угрозами, Гринграсс, я советую тебе научиться хотя бы правильно держать палочку, — Пэнси практически с нежностью поправляет ей галстук. — И я сейчас о волшебной, — многозначительно добавляет Паркинсон, усмехаясь. Гермиона прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы глупо не захихикать. Астория же, угрожающе прошипев что-то о «ты за это поплатишься», красная как помидор, грубо задевает Грейнджер плечом и устремляется вглубь коридоров. — Бедная девочка, — неожиданно рядом произносит знакомый голос. Пэнси, подправив волосы, сочувствующе глядит ей в след. — Якшаться с Малфоем это все равно что добровольно есть тухлые яйца каждый день на все приёмы пищи. Гермиона хмыкает. — Хочешь переманить её на свою сторону? — Возможно, — отзывается Пэнси и хитро подмигивает Гермионе. — Кто знает этот Слизерин, верно?