Пристанище потерянных душ

Осеннее солнце упорно пробивается сквозь хлопковые алые занавески, заставляя Гермиону протестующе замычать и перевернуться на второй бок, ещё больше зарываясь в тёплое одеяло. Если бы не её грива, которая сверкает на солнце всеми оттенками карамели, её никто бы и не заметил — лежащую калачиком и пытающуюся, похоже, слиться с самим матрацем. Пятничные облака, преобразованные в забавные фигурки на голубом ясном небе, кажется, даже игриво подмигивают Гермионе. Грейнджер лениво потягивается, позволяя своей старой выцветшей футболке чуть-чуть подняться вверх, обнажая её плоский живот и вымирающие косточки худых бёдер; её губы складываются в какую-то лёгкую, даже слишком беззаботную ухмылку, словно одна ночь без кошмаров и пару лучей солнца тут же преобразовали её жизнь. Ей в какой-то момент действительно кажется, что так и есть. Неужели перемирие с Блэк на неё так пагубно влияет? Утро проходит в горячем душе, суетливой болтовне и двух стаканчиках с кофе: в одном — крепкий капучино с одной ложкой сахара (Гермиона, попробовав, чуть ли не закашлялась от неприятной горечи), в другом — тёплый латте с пенкой, шоколадным сиропом и присыпкой сверху. Грейнджер против воли облизывается. Так она и идёт, еле-еле пробираясь сквозь толпу вечно куда-то спешащих студентов. Главный приоритет — кофе и чистая рубашка, а остальное, наверное, не так уж и критично. На каменных стенах пляшут солнечные зайчики, все преподаватели даже как-то чрезмерно приветливы и дружелюбны, что заставляет Грейнджер как-то странно коситься на слабую, но искреннюю улыбку на сухих губах Макгонагалл. Она уже и не вспомнит, когда в последний раз видела женщину, не то что счастливой, сколько спокойной. Гермиона продолжает упорно идти к дубовым дверям, которые в глазах учащихся наверняка олицетворяют врата в чистый Ад; в походке Грейнджер уже нет такой ленивой расслабленности, её шаг становится чуть громче, уверенней, и оттого её хрупкие пальцы, удерживающие стаканы, начинают мелко подрагивать. Перед глазами уже материализовывается заветная дверь. И приоткрытая, что довольно странно и заставляет Гермиону непонимающе нахмуриться. Блэк не из тех людей, которые с распростёртыми объятиями принимают людей без стука и с коротким, лаконичным «входите». Грейнджер, приняв это, видимо, как приглашение по умолчанию, ногой широко распахивает дверь, крепко-накрепко вцепившись в хрупкие бумажные стаканчики. — Понимаете, Беллатрикс, тут такое дело, что… Чёрные глаза тут же поднимаются от каких-то бумаг, небрежно разбросанных по её столу: вначале они вспыхивают недовольством, затем — удивлением, а потом… — Что вы делаете здесь в такую рань, мисс Грейнджер? — скрипуче спрашивает Макгонагалл, поправляя съехавшие на переносицу очки. — Я полагала, что у вас первым уроком Древние Руны. — Так и есть, профессор, — терпеливо начинает объяснять Гермиона, — но так вышло, что профессор Блэк… — Так вышло, Минерва, — прерывает её Блэк, с явным облегчением откидываясь на спинку кожаного кресла, — что нас с Грейнджер сейчас ожидает увлекательный и крайне необходимый разговор, так что, — она, уже даже не пытаясь скрывать издёвки в голосе, складывает валяющиеся бумаги в неряшливую стопку и с максимально самодовольным видом передаёт их Миневре, — нашу с тобой беседу придётся перенести. — Она тяжело вздыхает, выдавая свой сарказм за мнимую горечь. Глаза Макгонагалл угрожающе сужаются до двух щелочек. — С нетерпением жду, Беллатрикс, — ровным тоном отзывается декан и, поправив складки своей мантии, громкими шагами направляется к двери. — Хорошего вам дня, мисс Грейнджер, — произносит женщина и взглядом, наполненным сомнением и вопросами, окидывает два стаканчика в руках Гермионы, прежде чем оставить её и Блэк в блаженной тишине. — Ну хоть когда-то ты вовремя, Грейнджер, — устало выдохнув, сообщает Беллатрикс, беспечно и громко закидывая ноги на стол. — А действительно, Грейнджер, на кой чёрт ты припёрлась сюда в такую рань? Она специально всегда неожиданно прыгает с «ты» на «вы»? — Я принесла вам кофе, — вся уверенность, которую Гермиона взращивала для этой фразы, буквально утекла словно песок. Под вопросительно выгнутой бровью Грейнджер нехотя продолжает: — Крепкий капучино с одной ложкой сахара. Всё как вы… — Давай сюда, — нетерпеливо обрывает её Беллатрикс, подзывая к себе рукой; Гермиона, словно собачка, которой дали команду, тут же устремляется вперёд. – Обязательно нужны были эти безвкусные маггловские стаканчики? — А откуда мне было знать, какие чашки вам нравятся? — протестующе-возмущённо спрашивает Гермиона, передавая стаканчик с кофе Блэк. Та делает большой горячий глоток, и сердитые морщинки, которые до этого собрались в уголках её глаз, вдруг рассеиваются; на их месте появляется угрожающий прищур и ехидно, словно испытующе: — А что у тебя в стаканчике, Грейнджер? Грейнджер, вопреки своей храбрости, вспыхивает румянцем. — Латте с шоколадным сиропом, — как-то неловко отвечает Гермиона, закусив нижнюю губу; она слишком давно не разговаривала с Блэк так — если вообще они когда-то так разговаривали: непринуждённо, обмениваясь издёвками, но не с целью уколоть, а скорее позабавиться. У Гермионы проскакивает волнующий её вопрос: а все ли пьют горячий кофе в утренних лучах со своими профессорами?.. — Мерлин, ещё бы с карамельным взяла, — Беллатрикс закатывает глаза и хмыкает, делая новый глоток. — Ходила бы с этим стаканчиком как ходячее клише. Гермиона давится своим приторно-сладким латте. Не с целью уколоть, говорите?!.. — С карамельным слишком приторно, — обиженно отзывается Гермиона, усаживаясь за первую парту, а потом, поразмыслив, добавляет: — И я не ходячее клише. — Да ладно? — Блэк фыркает. — Неужели в гриффиндорской комнате девочек наконец-то сняли зеркало? Гермиона щурится. — А вы откуда знаете, что там было зеркало? — глаза Грейнджер засвечиваются огоньками любопытства. — Вы что, были в гриффиндорской башне? — Если бы ты видела гриффиндорок семидесятых, то тебе бы удалось увидеть не только комнату, — многозначительно отвечает Блэк, ухмыляясь словно Чеширский кот. В глазах у неё пляшут чертята, и Грейнджер, вопреки своему истерично вопящему голосу разума, засматривается на солнечных зайчиков, которые задорно пляшут на аристократично белых ключицах Блэк. Сглотнув, она снова переводит взгляд на её лицо. — Ну всё, Грейнджер, у меня урок, — Гермионе удаётся уловить намёк на разочарование на её нечитаемом лице. — И, ради Мерлина, перестань улыбаться с таким самодовольным видом. Гермиона пытается деланно возмутиться и скрестить руки на груди, но выходит у неё, откровенно говоря, плохо, поэтому она сдаётся, едва слышно вздохнув, и размеренным шагом направляется к выходу из кабинета, по пути бросая: — Хорошего дня вам, мисс Блэк. Не замечая, что чей-то любопытный взгляд прожигает её насквозь.

***

Грейнджер, пружинистым шагом гуляя по коридорам, ловит Гарри и Рона, которые с чего-то по-мальчишески хихикают, то и дело врезаясь в проходящих мимо студентов. Гермиона крепче обхватывает книгу, больно впиваясь подушечками пальцев в уголок обложки. — Эй вы, вы вообще на Руны собираетесь? — кричит им в спину Грейнджер, насупив брови. Гарри завидев её, неловко ерзает. — Так вы идёте или как? — Идём, конечно, — опережая какую-нибудь очередную ехидную издевку Рона, произносит Гарри, заставляя Гермиону чуть расслабиться и улыбнуться краешком губ. Они идут, о чём-то между собой тихо переговариваясь, пока Грейнджер, словно на заезженной пластинке, всё прокручивает и прокручивает в голове ту утреннюю сцену: вот оборванный разговор с Макгонагалл (Гермиону так и подмывает спросить у Блэк, о чём же были эти бумаги), вот кофе, вот издёвки-насмешки, коронная ухмылка и прыгающие солнечные зайчики. Она со всей силы закусывает внутреннюю сторону щеки. — Гермиона, ты слышала об исчезновении Грэхема? — терпеливо снова спрашивает Гарри, вновь небрежно откидывая галстук на плечо. — Что думаешь? — Какой ещё Грэхем? — непонимающе спрашивает Грейнджер, с недовольством выныривая из своих мыслей; книги она всё-таки перекладывает в свою сумку, вешая её через плечо. Гермиона приобнимает себя худыми, уже успевшими замёрзнуть на кончиках пальцев, руками. — Грэхем Монтегю, слизеринец. Он ещё кофе на тебя пролил, помнишь? — с надеждой произносит Поттер, глядя на Гермиону своими доверчивыми зелёными глазами. Грейнджер, поразмыслив, неопределённо пожимает плечами, крутя в голове всплывающие образы. — Припоминаю. — Так вот, — уже не так терпеливо продолжает Поттер, — он пропал. — Неужели, опять?.. — Да, — словно подтверждая все её мрачные опасения и догадки, кивает Гарри. Рон, до этого шедший рядом с ними, погрузился в не свойственное ему молчание. — Чёрт, — выдыхает Гермиона, ощутив щекочущие лепестки тревоги в грудной клетке; сердце, до этого сохранявшее умиротворённый ритм, неожиданно ускорилось, живот сдавило неприятными спазмами. — А… а тело уже нашли? — Нет, — Гарри качает головой. — Никто, на самом деле, и не заподозрил ничего необычного в его исчезновении, он, так-то, весьма часто напивался, — признался Поттер. — Подтвердили догадку тот факт, что он не пришёл на тренировку, — такое бывает крайне редко. — И последнее место, где его видели, было совсем-совсем рядом возле Запретного Леса. Снейп вначале не хотел бить тревогу, но испортил всё профессор Флитвик, которому срочно что-то понадобилось от Монтегю. Тот его нигде не нашёл, а Патронус с возмущённым сообщением вернулся обратно, — напряжённым тоном заключил Гарри, вызвав у Гермионы ещё больше вопросов в голове. — Мерлин, Гарри, ты эти все сплетни по школе собирал? – со стоном отзывается Рон, с обречённым видом косясь на уже виднеющийся кабинет Рун. — И завтра, кстати, чемпионат между Слизерином и Когтевраном. Ты же идёшь? — Ну разумеется, — хмыкает Гарри, а потом возвращает свой взгляд Гермионе. — А ты как, Гермиона? Пойдёшь с нами? — с надеждой спрашивает Поттер, глядя на Грейнджер этими своими предательски щенячьими глазами. Гермиона, естественно, устало выдыхает, но всё же соглашается. Завидев расцветающую на губах улыбку Гарри и наконец-то отступившую в его глазах грусть, Гермиона невольно улыбается — Грейнджер готова хоть с десяток раз сходить на эти проклятые матчи, если они приносят Гарри такое детское, неподдельное счастье.

***

Руны проходят как обычно, только в этот раз профессор Баблинг решила устроить небольшую викторину между факультетами Гриффиндора и Когтервана, выигрыш которой будет стоить пятьдесят очков победившему факультету. Сзади уже слышалось раздражённое сопение Симуса, который за годы изучения предмета запомнил лишь имя профессора. И то — с натяжкой. Гермиона вся подобралась, пробежалась по всем конспектам и, облизнув губы, ликующе уставилась на когтевранцев, которые сидели с недовольными гримасами на лицах и выгнутыми бровями; некоторые между собой шептались, очевидно, насмехаясь со своих соперников, на что Грейнджер поджала губы и распрямила плечи, неосознанно сжав руки в кулаки. Самовлюбленные павлины. — Итак, — звонкий голос профессора разлетелся по всему кабинету, привлекая внимания студентов. В своих очках и старомодной блузке женщина выглядела скучно, и лишь блеск интереса в её глазах выдавал то, как сильно она была увлечена происходящим. — Первый вопрос. Кто знает ответ, тут же выпускает маленькие салюты из своей волшебной палочки. Посмотрим, не зря ли прошли труды преподавателей… — Бабблинг прочищает горло. — Первый вопрос… Задачи сыпались на сконфуженный класс с головокружительной скоростью, заставляя Гермиону хмуриться и тут же выпускать небольшие разноцветные салюты; когтевранцы, завидев такое преимущество у Гриффиндора, очевидно злились: их глаза, пылающие искренней злобой, и громкие, пронизанные издёвками насмешки проникали в каждую щель, впитывались в воздух, делая атмосферу всё более и более напряжённой, и Грейнджер, несмотря на все свои старания держать себя в руках, то и дело одёргивала себя бросить Силенцио в Когтверан. — Что же, — Бабблинг, с уже пересохшими горлом и законченной викториной, устало потирала переносицу. — Гриффиндор выигрывает у Когтверана со счётом 39:11! Гриффиндор одобрительно загудел, делая щеки Гермионы пунцовыми; улыбка, искренняя и чрезвычайно самодовольная, растеклась по её лицу, в то время как остальные благодарили её и ободряюще хлопали её по плечу. Когтевранцы же, бледные и дышащие яростью из-за происходящего, смотрели на Гермиону с такой ненавистью, что невольно волна тревоги пробежалась по её истощенному телу. Встав со своих парт, они вышли из кабинета, громко хлопнув дверью и не сказав ни слова, косясь на Гермиону, словно на самого отвратительного человека в мире. — Вы вообще видели лицо Германа? — хохотнув, спрашивает Флетчли, уже идя по коридорам в Большой Зал. — У него, гляди, чуть пар из ушей не пошёл! Остальные заулыбались или, как Лаванда Браун, глупо захихикали, заставляя её невольно глянуть в сторону мимо проходящих когтевранцев. Слухи, очевидно, уже гуляют по всей школе, делая воздух между факультетами всё более наэлектризованным и дышащим неприязнью. Может, ей стоит с кем-то из них поговорить?.. Так они и заходят в Большой Зал — большой компанией, одобрительно гудящей и чрезвычайно самодовольной (будто это не они неловко ёрзали и отводили взгляд, когда до их ушей доносился каверзный вопрос профессора), и Гермиона, стоящая чуть поодаль, едва удерживается от того, чтобы не вжать голову в плечо от нахлынувшего со всех сторон внимания студентов. Её уставший взгляд сталкивается со взглядом Блэк — вопросительным, мол «это что за праздник у Гриффиндора, Грейнджер?» — и Гермиона разводит руками в ответ на немой вопрос. Краем глаза она поглядывает на женщину: её рука, худая и бледная, с перстнем на одном из пальцев, уверенно обхватывает не привычный золотой кубок, а, на удивление Гермионы, прозрачный бокал, и Грейнджер узнаёт в плескающейся красной жидкости вино. — Боже, она что, пьёт прямо во время работы? Перед уроком? — Браун с отвращением морщит свой вечно лезущий не в своё дело нос. — Как Дамблдор вообще допускает такой беспредел?.. Гермиона награждает её своим самым осуждающим взглядом из имеющихся, то и дело косясь на вальяжно сидящую Беллатрикс; в этот раз она выглядит чуть более человечной, чуть более живой: её глаза, пылающие и яркие (а может, всему виной бокал в её руке), хитро поглядывают на смущённую Гермиону из-под своих ресниц. И, конечно же, для полной картины, Блэк изящно отсалютовывает ей бокалом, многозначительно ухмыляясь. Весь оставшийся день проходит, в принципе, как обычно: уроки, домашнее задания, тайком пронесённое эльфийское вино, пьяные посиделки в гостиной, бессонница и, наконец, взявший Гермиону в свои объятия, глубокий, долгожданный сон.

***

Сегодня солнца уже не было. Гермиона лениво приоткрывает один глаз, ещё кутаясь в одеяло; от повторного падения в сон её останавливает лишь одно: воспоминание, пронизанное солнечными лучами и крепким кофе, давит на неё своим весом и эмоциями, заставляя встать, принять горячий душ, сделать соответствующую укладку (сегодня же, в конце концов, полноценный выход в свет, хоть и на территории Хогвартса) и, конечно же, подготовить два кофе. На этот раз уже в кружках. У Гермионы она вишнёвого цвета в мелкую белую крапинку, а у Блэк — на раздумывание дизайна у неё ушло куда больше времени, чем она ожидала — чашка с красивым, величественным мраморным дизайном. Гермиона надеется, что её с такими кружками хотя бы пустят в кабинет. Грейнджер идёт по уже протоптанной дорожке к знакомому кабинету, предвкушая… А что, собственно, предвкушая? Очередной разговор? Или, может быть, на этот раз холодно брошенное «спасибо»? «Чего ты так ждёшь от Блэк, Гермиона?». Солнце уже спряталось за облаками, вино уже давно всё выпито, и никакие солнечные зайчики не буду плясать на кое-чьей коже. Грейнджер разочарованно сглатывает. И в тот же миг из кабинета вылетает, словно разбушевавшееся торнадо, Блэк: чёрное длинное пальто, кожаные ботинки на небольшом устойчивом каблуке, отвратительная фиолетовая помада, полностью обнажённое тонкое бледное горло (может, Гермионе стоит подарить ей шарф?) и, конечно, взгляд, который способен разделать кости в порошок. — Грейнджер, а ты что вдруг забыла возле моего кабинета? — раздражённо рявкает Блэк, заставляя Гермиону отшатнуться от неожиданной резкости; этот тон пронзает Гермиону с ног до головы, протаптывает путь в мысли, вгрызается в клетки, оставляя болезненные импульсы. — Я… — Грейнджер нервно сглатывает, стараясь не обращать внимания на укол под рёбрами. — Я принесла вам кофе, профессор. Злой взгляд Блэк падает на две чашки, которые Гермиона удерживает в дрожащих руках. — Оставь себе, — бесцветным голосом отвечает профессор, поправляя кудрявые неуправляемые волосы. — Я сейчас очень спешу. И тут же уходит, нечаянно, но оттого больнее толкая Грейнджер плечом. Профессор действительно, похоже, спешит — или просто хочет избавиться от Гермионы побыстрее, — раз её стремительные шаги, отдающие эхом в коридоре, становятся всё тише и тише, пока и вовсе не исчезают, оставляя Гермиону в пугающем одиночестве. Ну, а что она хотела от Блэк? Дружелюбия? Или, может, «доброго утра» или, может, её язвительного «почему не карамельный, Грейнджер?». С ней вообще точно всё в порядке? Гермиона отчужденно смотрит на вторую чашку кофе, которую она по-прежнему наивно удерживает в руке, и мысленно задаёт себе самый абсурдный вопрос за всё утро: Так что же делать со второй чашкой?..

***

Стадион ревёт под раскаты грома; дождь, как кажется Гермионе, везде: он стекает с её лица, волос, одежды, людей, нет ни одного сухого места, и вперемешку со всем этим ярко сверкает молния. Где-то, словно в вакууме, слышатся восторженные крики Гарри. Гермиона, честно говоря, не особо следит за игрой: ни Гарри, ни Рон сегодня не играют, а квиддичем «для себя» она никогда не интересовалась. Она смотрит, крутя голову в разные стороны, и рассматривает тысячи плакатов со всякими поддерживающими рисунками и надписями. Люди, держащие их, горланят название своего факультета или отдельные имена. Они выглядят дикими и обезумевшими: и игроки, снующие туда-сюда по полю, и волшебники, сидящие на своих местах — такие же разгоряченные и бурлящие жизнью, они напоминают Гермионе вулкан. Надо же, когда-то она и сама была такой же. Карие глаза лениво скользят по присутствующим, как натыкаются на кого-то, отчего рот Грейнджер приоткрывается; по телу пробегается дрожь, а ногти против воли впиваются в нежную плоть ладони, оставляя новые раны поверх ещё не заживших старых. Нимфадора, широко улыбаясь и смеясь с какой-то шутки, держит за руку Римуса Люпина, который не с меньшим интересом наблюдает за матчем; Тонкс почти по-детски тянется к нему за поцелуем, и, именно в тот момент, когда их губы соприкасаются в долгом, неприлично интимном поцелуе, взгляды Доры и Гермионы пересекаются. Грейнджер чувствует неприятно подступивший к горлу ком. — А ведь знаешь, — осторожно-боязно произносит Гермиона, поудобнее усаживаясь на холодном камне, — Филч мог нас увидеть и теперь не пустит обратно в замок. Тонкс фыркает в своей излюбленной манере, хлопая по карманам в поисках своей ярко-кислотной зажигалки. Гермиона смотрит на неё, не отрывая своего преданно-щенячьего взгляда, стараясь запомнить такую Дору в самых мельчайших деталях, чтобы засыпая, прокручивать их у себя в голове перед сном. И помнить. Помнить, как солнце играет своими лучами в светло-голубых волосах Тонкс; как она, в своих чёрных облегающих джинсах с прорезями на коленках, ругается, но всё же находит зажигалку и меланхолично закуривает; как её пальцы лениво перебирают кудри Гермионы, как её губы, тёплые и мягкие, целуют Гермиону, незаметно стараясь слизать следы шоколада в уголках губ под её тихие смешки. Сейчас, сидя на этом камне возле озера и встречая невероятный рассвет, купаясь в лучах утреннего солнца, Тонкс выглядит чем-то эфемерным, очередной галлюцинацией, которая вот-вот исчезнет вместе с солнечными лучами, растворится в весеннем воздухе, осыплется цветочной пыльцой на щёки. И поэтому Грейнджер цепляется за неё, цепляется по-детски отчаянно: целует каждый её палец, заправляет прядь за ухо, говорит Тонкс, чтобы бросала уже курить — для здоровья вредно — и ластится к ней так искренне, так наивно, словно забывшая нежность кошка, и жадно следит за словами, которые срываются с её чертовски великолепных губ. Гермионе кажется, что в её грудной клетке медленно прорастает огромный сад, который мешает ей дышать. — Знаешь, Гермиона, — вдруг ни с того ни с сего говорит Тонкс спустя несколько затяжек; её голова покоится на коленях Грейнджер. — Я ведь завтра уезжаю, — она облизывает губы, — и мы больше не увидимся. Гермиона хмурится. — В смысле? Я думала, что ты поступаешь в Аврорат Англии. — Так и есть, — она пожимает плечами настолько легкомысленно, что у Гермионы болезненно сжимается сердце. Кажется, она слышит хруст собственных костей. — Но я-то больше не вернусь в Хогвартс, а тебе нужно продолжить обучение, — она выдыхает пар, и солнечные зайчики лениво скользят по её скулам и мягкой улыбке, проявившейся на лице. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего, Гермиона. И это лучшее — уж точно не наше «мы»… Гермиона, кажется, выходит из транса только тогда, когда кто-то громко зовёт её по имени, дергая за плечо. Зрительный контакт с Тонкс прерывается, но она всё же улавливает кое-что в её глазах: жалость. Отвратительное скребущее чувство поселяется под рёбрами, заставляя Грейнджер издать истерический смешок и быстро вытереть набежавшие слёзы большим рукавом пальто, чтобы любой, кто бы спросил, почему она плакала, она бы просто ответила: ничего необычного. Это всего лишь дождь.

***

Блэк ненавидит запах дезинфицирующих средств. Она в целом до скрежета зубов ненавидит здание Святого Мунго — эдакое место спасения, исцеления, искупления, идиотское пристанище для потерянных душ, где становится на путь истинный. И отмечаться у Целителей разума, в сотый раз говорить, что единственные психи здесь — они сами. Конченные идиоты. Блэк идёт, кутаясь в свой плащ, неодобрительно-брезгливо глядя на снующих туда-сюда волшебников, и как-то отрешённо смотрит в окно, на клубящиеся серые тучи на небе. Да, Грейнджер доставила ей чертовски много проблем. Чёрные глаза останавливаются на настенных часах. Ладно, может быть, тот кофе от Грейнджер не был бы таким уж лишним. Это хорошо, что Беллатрикс хотя бы удостоили чести прийти одной, а не со своим «опекуном», коим предстала Нарцисса. Когда Блэк мало того что шла на чёртов первый сеанс с изъятой палочкой, так ещё и со своей сестрой, эти насмешки и перешептывания за спиной стали сильнейшим катализатором для ненависти к этому месту. Красный с белым всегда красиво смотрится. Блэк напряжена до предела: идеально прямая спина, неравномерные, совершенно лишённые ритма постукивания каблуком, недовольный закат глаз при виде медсестры, которая на её, чёрт возьми, совершенно обычный вопрос «где эта ваша сраная миссис Адамсон?» по-глупому вжимает голову в плечи и пищит что-то про то, что сейчас узнает у старших. «Мерлин, — обещает себе Беллатрикс, — когда-нибудь я сравняю это место с землёй». Её маленький личный ад, переполненный фальшивым дружелюбием на лицах и обилием белых халатов. — Мисс Блэк, вы звали? — раздаётся низкий женский голос сзади. Беллатрикс, раздражённо цокнув языком, медленно оборачивается: её целитель Разума стоит перед ней, осуждающе скрестив руки на груди, и смотрит на неё сквозь свои толстые очки. — Ну наконец-то, — ядовито произносит Блэк. — Ещё чуть-чуть, и у меня бы без вашей помощи случился бы нервный срыв, Адамсон. Женщина выглядит так, будто язвительная реплика Беллатрикс пролетела сквозь неё. — Пройдёмте со мной в кабинет, Беллатрикс. Есть разговор. — А я думала, что вы просто на чай позвали, — ворчливо бормочет себе под нос Беллатрикс, в последний раз кидая печально-кричащий о помощи взгляд на окно. Милостивые сиськи Морганы, дайте ей сил выбраться из этого места. — Итак, Беллатрикс, — Адамсон представляет собой темнокожую пухлую женщину с, кажется, сросшимся с ней спокойствием на лице. — Не так давно произошёл неприятный инцидент. — Вау. — Отнеситесь пожалуйста к этому серьёзней, мисс Блэк, — голос Целительницы становится жёстче. — От этого зависит наше с вами дальнейшее сотрудничество, — взгляд Адамсон определённо намерен прожечь в ней дыру; Беллатрикс выглядит так, будто это самое скучное место в мире, что, в принципе, и является правдой. — И его условия. На последнем предложении Блэк заметно напрягается. Ох уж эта чёртова Грейнджер с её любопытством… — Я, наверное, повторюсь в сотый раз, Адамсон, — чеканит Блэк, — что произошедшее является чистой случайностью. Посылай хоть огромную стаю авроров или комиссию в Малфой-мэнор, мне уже честно без разницы, — она делает соответствующий жест рукой. — Мои ученики, в частности ученицы, бывают крайне любознательны. Все в своего профессора, — усмехается Беллатрикс, накручивая локон на палец. — Перестаньте драматизировать, миссис Адамсон, — Беллатрикс на мгновение становится серьёзной, — и жить станет проще. — А затем, чуть наклонившись над столом, шёпотом добавляет: — И я сейчас не только о работе. Целительница крепко-накрепко сжимает челюсти. — Вы свободны, Беллатрикс, — ровным тоном проговаривает женщина. — Пока, — она позволяет себе усмехнуться краешком губ. — Не забудьте про наш завтрашний сеанс. — Жду с нетерпением, — в тон ей отвечает Беллатрикс, скалясь как хищник, наметивший жертву. И тут же траснгрессирует.

***

Грейнджер идёт со стадиона промокшая до нитки и омрачённая своими мыслями, которые окружили её бедовую голову, словно облака, и даже холодные дождевые капли лишили её возможности остыть. Грейнджер в этот раз идёт в гриффиндорскую башню по-другому, нежели обычно. За свои годы она успела изучить Хогвартс вдоль и поперёк, узнать все его потайные, безлюдные запасные ходы, чтобы гул учеников не так сильно давил на барабанные перепонки. Она ёжится, встречая на своём пути сквозняк; стук её шагов эхом ударяется о каменные стены, как факелы, ранее отбрасывающие причудливые тени на стены, исчезают, словно по команде, и в коридоре воцаряется кромешная темнота. Грейнджер против воли останавливается, пока её сердце, ранее спокойно бьющееся в груди, ускоряет свой темп, грозясь вырваться из грудной клетки; рука Гермионы уже тянется за палочкой, которая ждёт её во внутреннем кармане, как она краем глаза подмечает чью-то тень, стоящую посредине коридора, и несмело, дрожащим от напряжением голосом спрашивает: — Прошу проще… Её прерывает удар. Удар в скулу. Гермионе хочется закричать, позвать на помощь, но на место предыдущего удара приходят ещё и ещё, превращая её лицо в кровавое месиво; её тело от шока парализовано, и она пытается жалко защитить себя, выставив вперёд костлявые руки, тут же слышит хруст и собственный пронизанный болью крик, который эхом отскакивает от коридоров. Рот ей затыкают очередным ударом; она закашливается сгустками крови, когда её волосы накручивают на кулак и со всей силы ударяют о стену. У неё уже не остаётся сил кричать, и изо рта вырывается сдавленный жалкий всхлип, сопровождаемый тихим, едва слышным «не надо». Пожалуйста. Она медленно сползает по стене, и вот она уже лежит на полу на боку, как подбитая собака, которую пинают по рёбрам, животу, лицу; её веки дрожат, она сама едва-едва в сознании, перед глазами яркие вспышки кислотных пятен от обжигающей тело боли, которая, кажется, везде: в каждой изломанной косточке, в каждом вздохе, в каждом движении — она везде. И лишь размытые лакированные туфли, то и дело исчезающие перед глазами, приобретают форму её дурацкого якоря. «Палочка, — думает Гермиона. — Мне нужна моя палочка». Но она фактически лежит на левой руке, а её правая — определённо сломана; Грейнджер не находит в себе сил даже кричать или что-то говорить; всё, что она слышит — это удары, точные, по больным искалеченным местам, выверенные, и ни одного, ни одного слова за всё время. Ни насмешки, ни предупреждения, ни угрозы. Ни долгой изматывающей истории, которую так сильно любят рассказывать злодеи, перед тем как нанести удар. Только острый носок мужских лаковых туфель, удары и горчащая боль везде. И успокаивающая темнота.