Пристанище потерянных душ

Гермионе снятся звёзды. Яркие-яркие, на тёмном небе, окруженные звёздной пылью, которая вуалью ложится на её хрупкие острые плечи, они в некоторой степени напоминают ей саму себя — холодную, одинокую и стремительно угасающую, окружённую такими же заблудшими душами, как и она сама. Вначале её поджидает тишина. Гермиона, наверное, и чувствует только её — мерцающую тишину в воздухе — и ей совершенно не хочется смотреть ещё куда-то, кроме как на звезды; ей всё равно, стоит ли она на обычной земле, стоит ли она вообще; она не знает, есть ли что-то за пределами этого сна, её маленького мира, и она старательно не обращает внимания на чей-то шёпот и голоса, которые проникают в неё, впитываются в её расслабленный мозг. Она слышит шаги сзади, тихие и едва слышные, как у хищника, и по её спине пробегается непривычный ледяной табун мурашек; спокойствие, ранее парившее в душе, магическим образом испаряется, оставляя Гермиону и её страх одну: теперь на небе нет холодно мерцающих звёзд, малейшего ветерка и полного ощущения безопасности. Есть только страх. И прожигающая, стирающая каждую кость в порошок боль; она чувствует её каждой своей клеточкой, которая дёргается в беззвучной агонии, и кровь — горячая, бурлящая — льётся из Грейнджер рекой, заставляя её упасть на колени. В её голове нет места даже одной мысли, так сильно её истязает боль. Она не сравнима с Круциатосом или даже душевной болью, которую она имела возможность почувствовать — всё это меркнет по сравнению с тем, что происходит с её телом и разумом сейчас. Она не знает, кричат ли это голоса или так сильно орёт во всю мочь она сама, она просто знает, что скоро, вероятнее всего, она будет под сырой удушливой землёй. И в этот момент в её воспаленный мозг выстреливает догадка, разъясняя всё происходящее. Теперь Гермиона знает, где она. На кладбище всех потерянных. — Гермиона, чёрт возьми! — чья-та настойчивая рука трясёт её плечо. — Выпей блядский бадьян, иначе ты своими криками сейчас разбудишь весь Хогвартс! — Не разговаривай так с ней! — Джинни, до этого сидевшая белая как полотно, от возмущения едва ли не отвешивает нахмурившейся Паркинсон смачный подзатыльник. Веснушки на фоне молочной кожи Уизли выделяются особенно ярко, контрастируя с огненно-рыжими волосами. С противоположной стороны кровати сидит лохматая и уставшая Пэнси с синяками под глазами, удерживающая в трясущихся руках настойку бадьяна. С сухих губ Гермионы срывается болезненный стон. — Да-да, доброе утро, страна, — раздражённо произносит Паркинсон, краем глаза наблюдая, как Джинни аккуратно, почти нежно приподнимает голову Гермионы. — Как насчёт утреннего кофе, а? Губы Уизли превращаются в тонкую ниточку. — Ей нужно сначала дать воды, а потом уже травить её своим крысиным ядом! — она кидает обвиняющий взгляд на настойку в руках Паркинсон. — Всё слизеринки такие глупые?! — А все гриффиндорки такие стереотипные? — Твою мать, дайте мне уже попить что-нибудь, — едва слышно выдавливает из Гермиона, не рискуя даже открыть опухшие веки. Всё её тело налито свинцом, и на ней, судя по ощущениям, не осталось ни единого живого места, раз после её реплики из горла вырывается болезненный всхлип, после которого все голоса в комнате мгновенно замолкают. Комнате?.. Пока Джинни тут же начинает суетиться, роясь во всех целебных ящиках-чемоданчиках под прожигающим, ядовитым взглядом Пэнси, Грейнджер чудом находит в себе силы разлепить глаза. И встретиться взглядом с белоснежным потолком. — Ты в закрытой палате у мадам Помфи, — словно отвечая на немой вопрос, чеканит Паркинсон. — Ты была в слишком… — она непривычно нервно закусывает пухлую нижнюю губу, и про себя Гермиона подмечает, что ещё не видела Пэнси настолько растерянной, — дерьмовом состоянии, чтобы отводить тебя в общую комнату. Было бы слишком много вопросов. Джинни подозрительно косится на Пэнси. — А эта, — продолжает Паркинсон, пренебрежительным кивком указывая на Джинни, — прилипла ко мне, как пиявка. — Она моя подруга! — протестующе восклицает Джинни, на секунду отвлекшись от поисков. — Мне насрать, — лаконично отзывается Пэнси, слегка сжимая бледную руку Гермионы. Её глаза, тёмно-зеленые с расширенными зрачками, смотрят будто сквозь Грейнджер, словно изучая её на дополнительные повреждения. А затем, облизнув губы, на одном выдохе спрашивает: — Ты помнишь, кто это сделал Гермиона? Вместо ответа Джинни кидает раздражённое: — Помолчи, Паркинсон, — огрызается Уизли, поднося чашку с какой-то странно мутной водой к губам Гермионы. — Это целебная вода, Гермиона, она поможет. Пей. Гермиона делает несколько несмелых глотков: вначале неуверенно, затем всё более и более жадно, не в силах утолить жажду, которая затаилась в организме. Паркинсон, кажется, едва сдерживается от того, чтобы не врезать Уизли в челюсть. — То есть у меня крысиный яд, а у тебя какая-то вода из толчка? — шипит Пэнс, скрестив руки на груди. Затем, не получив никакой ответной реакции, взяла в руку палочку и наложила на Грейнджер диагностические чары, при этом не забывая смирять Джинни настороженно-недружелюбным взглядом. — Ну что я тебе могу сказать, Грейнджер, — Пэнси задумчиво смотрит на множество диаграмм самых разных цветов, периодически то увеличивая, то уменьшая изображение. — Кости мы, конечно, срастили, но досталось тебе знатно. Всё, на что способна Гермиона, это отвесить вялый кивок. Карие глаза Джинни обеспокоенно перемещаются то с изображения травм, то на бледное, покрытое синяками и кровоподтеками лицо Гермионы. Тёплая рука Джинни ласково накрывает ладонь Гермионы, одобрительно сжимая. — Мы найдём того, кто это сделал, обещаю. — Голос у Джинни такой же осипший и уставший. Они с Пэнс, по-видимому, провели бессонную ночь в медпункте, кружа вокруг Гермионы с повязками, снадобьями и диагнозами. Помфи, как помнит Грейнджер, впервые ушла в отпуск за последние пять лет по какой-то причине, и вместо неё Министерство прислало другого, чопорного и худощавого, целителя, от помощи которого, видимо, решил отказаться весь Хогвартс, после того как он подчистую раскритиковал абсолютно все методы лечения мадам Помфи. И Пэнси и Джинни не стали исключением. — Как вы меня нашли? — хриплым голосом спрашивает Гермиона, предпринимая безуспешные попытки присесть. Под осуждающим взглядом Пэнси Джинни тут же спохватывается и поправляет ей подушку, помогая присесть. Паркинсон прочищает горло. — Я ушла с квиддичного поля тем же путём, что и ты, — начинает Пэнси, несвойственно ей насупившись. — И я просто сворачиваю в коридор, а там ты… в луже крови, и я… — Паркинсон на мгновение теряется, не зная, что сказать, но тут же берёт себя в руки. — Я, естественно, бросилась к тебе, чтобы хотя бы минимально осмотреть, и… — … и не придумала ничего лучше, кроме как взять тебя на руки и понести по коридорам Хогвартса, — язвительно продолжает Джинни, снова шебаршась в целительном тёмно-коричневом чемодане с вышитыми инициалами семьи Уизли посередине. Видимо, каждый ребёнок Молли Уизли получает в школу целый медицинский арсенал на случай непредвиденных ситуаций. — Ясно, — говорит Гермиона и блаженно прикрывает глаза, не в силах больше смотреть на тревожные насупленные лица и на белые стены, покрытые маленькой сетью трещинок. — Вы же не будете сидеть здесь весь день? Джинни предупреждающе смотрит на Пэнси. — Ну, лично я считаю, что тебе нужен покой и время на восстановление. И немного одиночества, конечно же, — уверенно произносит Пэнси, смотря на растерянную Гермиону, а потом уже на покрывающуюся красными пятнами от злобы Уизли. – Сидеть с тобой здесь весь день просто лишено смысла. — Как хорошо, что ты не её подруга и можешь просто покинуть эту палату, не так ли? — сквозь зубы цедит Джинни, плохо скрывая бурлящую неприязнь; от постоянного яда, витающего вокруг кровати Гермионы, воздух, кажется, уплотнился и спёртыми молекулами медленно разъедал Грейнджер её и без того больную голову. — А я, как истинная… — Замолчите, — устало обрывает их Гермиона, а затем, облизнув губы, добавляет: — И Пэнси права, Джин. Твоё нахождение рядом со мной двадцать четыре на семь не позволит мне поправиться быстрее. И ещё вам обеим, — явственно подчёркивает Гермиона, — необходим хороший отдых. И даже не спорьте. Пэнси удовлетворенно хмыкает; Джинни поджимает губы, но все же кивает в знак согласия. На Гермиону напоследок накладывают ещё с десяток диагностических чар и скороговоркой проводят инструкцию по всем настойкам, что в ряд выложены на прикроватной деревянной тумбочке. Гермиона кивает, слушая вполуха, а затем ободряюще улыбается уходящим подругам вслед. Гермиона против воли испускает тяжёлый вздох. Воспоминания всплывают со дна её тёмного океана внезапно и нежеланно: просто взрываются оглушительными фейерверками под сетчаткой, заставляя её мысленно застонать и спрятать лицо в ладонях. Она не хочет даже выяснять, кто это; не хочет мстить, находить виновных, оставаться в этой палате дольше, чем на чёртову минуту. Она просто хочет остановить мимо проходящего студента и попросить его наложить на неё Обливиейт на вчерашний вечер. А синяки, так уж и быть, она замажет какой-нибудь мазью и нанесёт толстый слой тонального крема, как делала, например, Анджелина, охотник сборной Гриффиндора, когда ей прямо в скулу угодил здоровенный бладжер. Вот и всё. Ничего сложного. Размышления Гермионы прерывает настойчивый стук чьего-то клюва в окно, и Грейнджер, сквозь стоны и отрицания, исключительно силой воли поднимает себя с кровати и слабыми руками открывает форточку, впуская тёмного лохматого филина в душную палату; в комнату тут же врывается прохладный свежий воздух и Гермиона, вопреки здравому смыслу, делает в своей тоненькой больничной тунике блаженный вдох. И лишь возмущённое карканье разрушает всё очарование. Грейнджер с первых секунд узнаёт ту птицу, которая осуждающе смотрит на неё своими чёрными глазами-бусинками и с письмом, крепко зажатым в клюве. Только Блэк выбирает таких отвратительно вредных птиц. «Под стать самой себе», — учтиво добавляет её внутренний голос. Гермиона, прихрамывая на правую ногу, нетерпеливо вытягивает письмо, слегка нервничая из-за его возможного содержимого. Что Блэк вообще понадобилось от Гермионы? Встреча? Важный разговор? Держурное сообщение об успеваемости? Просьба об ещё одном капучино с одной ложкой сахара? Гермиона вскрывает конверт, и его содержимое приводит её, откровенно говоря, к нескрываемому разочарованию, что так явственно читается на её лице. В конверте от Блэк нет даже как такового письма, что заставляет плечи Гермионы поникнуть — лишь несколько тем для дополнительных эссе, что так горячо выпрашивала Гермиона у профессора пару дней назад. И больше ничего. Гермиона качает головой, мысленно осуждая саму себя за глупости, которые она умело выстроила хрупкими воздушными замками у себя в голове, а затем, подняв голову, обнаруживает, что драгоценного тёмного филина, в общем-то, больше уже и нет: он бесшумно вылетел из палаты, даже не дождавшись, вскроет ли письмо Грейнджер или нет. Ну, или он просто знал, что у Гермионы нет другого выбора. Назойливая мысль о том, что она обещала таскать Блэк дурацкий кофе каждое утро, неприятно жужжит в ушах. Гермиона решительно закусывает губу и пытается на глаз оценить свои внутренние и не очень подтверждения. Чёрт. Джинни и Пэнси буквально сожрут меня, но, в конце концов, если они не увидят, то можно будет… Гермиона решительно замазывает все синяки и кровоподтёки на видных местах, кривя лицом в искажённой болью гримасе; она трансфигурирует свою тунику в точное подобие своей школьной формы: её настоящая уже наверняка испорчена, так что Грейнджер, не теряет ни минуты на лишние размышления. Два стаканчика кофе, настенные часы, туго затянутый галстук, и вот уже Гермиона в своей среде — в общем коридоре, кишащем огромной мешаниной из студентов разных факультетов; её воспаленные глаза с лопнувшими капиллярами едва не щурятся, удивляясь таким ярким цветам, и, слава Мерлину, в этот день солнце покинуло Хогвартс, иначе Грейнджер определённо точно походила бы на зашуганного вампира. — Гермиона? Она непроизвольно вздрагивает, услышав своё имя, и тут же оборачивается; карие глаза сталкиваются с вопросительно обеспокоенными изумрудными. Рядом с Гарри стоит Рон, и он выглядит куда помятей, чем в прошлый раз, когда Гермиона видела его: он, кажется, похудел, синяки под его глазами приобрели нездоровый вид, и Грейнджер задалась вопросом, не сопьются ли её однокурсники в Гриффиндорской Башне. Она, кстати, слышала, что у алкоголиков именно от эльфийского вина формируется зависимость… — Гермиона? — вновь повторяет Гарри, осторожно дотрагиваясь до её плеча. — Всё в порядке?.. — Да-да, все в порядке, — немедленно отвечает Гермиона, чересчур активно качая головой. Завидев огромный скепсис на лицах, она многозначительно добавляет: — Конечно, всё хорошо, Гарри. — Я хотел с тобой поговорить, — неожиданно встревает Рон, распрямив спину. Он, с нахмуренными бровями и поджатыми губами, выглядит слишком непривычно и противоестественно. — Пожалуйста, — вновь повторяет Уизли, как заведённый, и Гермиона беспомощно переводит взгляд с часов обратно на Рона. Она не сможет вломиться в кабинет Блэк прямо посреди урока. — Прости Рон, прости Гарри, но я очень спешу, — Гермиона в нетерпении облизывает губы. Гарри с Роном, кажется, только сейчас замечают, что у неё в руках, и уже открывают рот, чтобы задать вопрос. — Я потом всё объясню, обещаю! — и устремляется к тяжёлым дубовым дверям. Гермиона старательно пытается не корчить лицо в такой гримасе, будто её всю ночь напролёт мучили Круциатусом, но боль, которая нестерпимо пульсирует в ноге, даже не идёт в сравнение с остальными ощущениями; Гермиона даже понятия не имеет, как она ещё ничего не разлила из кружек, в которые вцепилась, как прокажённая. У неё ещё есть десять минут. Давай, осталось совсем немного… три, два, оди… — Грейнджер? — скрипучий голос сзади заставляет Гермиону ойкнуть и подпрыгнуть от испуга, при этом чуть не разлить всё содержимое чашек. — А ты что здесь забыла? — Блэк опасливо щурится. — И что с твоей ногой? — Я принесла вам кофе, — решительно отзывается Гермиона, выдавливая из себя подобие улыбки. Блэк, в тёмном плаще, с мокрыми от дождя кудрями и со слегка потекшей фиолетовой помадой на губах, не слишком оценивает её способности, поэтому окидывает Грейнджер взглядом, полным скепсиса, а потом настежь распахивает кабинет и ровным тоном произносит: — Марш в мой кабинет, Грейнджер.

***

Как только дверь за Грейнджер с громким стуком захлопывается, Гермиона, уже не заботясь о своей проваленной конспирации, с явным облегчением усаживается за парту, с того же места левитируя на стол чашку, предназначенную для Блэк. Женщина же, с явным видом раздражения и недовольства снимает плащ, отряхивает свои великолепные кудри, разбрызгивая дождевую воду прямо на Гермиону, отчего та возмущённо кривится, но ничего не говорит, а затем самодовольно плюхается на свое кожаное кресло и беспечно закидывает грязные мокрые сапоги прямо на стол. Грейнджер аж съёживается. — Итак, — Блэк прочищает горло и берёт себе свою чашку, делая первый блаженный глоток; Гермиона следует её примеру. — Так что же привело тебя, Грейнджер, в чистилище ада в это чудное осеннее утро? — Блэк вскидывает на неё свои огромные тёмные глаза, в которых водят хороводы черти. У профессора на тонких, бледных пальцах несколько дорогих серебряных колец — похоже, наследие Блэков даёт свои плоды, — и она, поправляя одно из них, выжидательно смотрит на Гермиону. Гермионе же хочется превратиться в невидимку. — Чтобы… э-э-э… отдать вам кофе?.. Беллатрикс вызывающе вздёргивает бровь. — Допустим, — низким голосом отзывается Блэк, периодически прерываясь на горячие глотки капучино. — А с ногой что? — она кивком головы указывает на ногу Гермионы, которая вытянута вперёд чуть больше, чем другая: она всё ещё пульсирует и болит, но Грейнджер всё-таки больше сосредоточена на кое-чем другом. На кое-ком другом. — Просто споткнулась и упала, — нагло врёт Грейнджер, оборонительно вцепившись в чашку. Блэк с явным сомнением на лице прожигает Гермиону насквозь, переводя взгляд то с ноги Гермионы, то на саму Гермиону. А потом, хищно облизнув губы, раздражённо бросает: — Ты хоть сама в это веришь? Грейнджер невольно сглатывает. — В любом случае, это не ваше дело, профессор. После брошенной реплики Гермионы на лице Блэк мелькает какая-то нечитаемая эмоция; сердце Гермионы тут же болезненно сжимается, и до неё, наконец, доходит, что их отношения с Блэк, которые они сумели построить, хрупкие, практически эфемерные, самую малость дружелюбные, рушатся с головокружительной скоростью, как падающие фигурки в домино. Гермиона порывается добавить очередное никому не нужное оправдание, но её останавливает Беллатрикс, которая прерывает её одним небрежным жестом и брошенным в воздух: — Как тебе угодно, Грейнджер. Напряжение повисает в воздухе, и Беллатрикс, видимо, не в силах его больше выносить, снисходительно бросает что-то об уроках, времени и занятости, а Гермиона, как-то по-особенному глупо кивая, не может оторвать взгляд от бледных худых пальцев. Одной рукой женщина удерживает чашку, второй — раздражённо барабанит по дубовому столу, периодически прерываясь на разбор бумажек, несуразно лежащих на столе, и… — Что? — вдруг спрашивает в Блэк, глядя на Грейнджер в упор. — Что ты только что сказала? — Ничего, — тут же ретируется Гермиона, подскакивая со своего места, как ужаленная («Мерлин, скажите, что я этого не сказала вслух»). — Простите, профессор, но мне пора идти. — Она как можно быстрее со своей больной ногой направилась в сторону выхода из кабинета, стараясь не обращать внимания на неприятный зуд на спине. Такое обычно бывает, когда на тебя откровенно пялятся. — Но… — Хорошего вам дня, профессор! — скороговоркой тараторит Гермиона и тут же пулей вылетает из кабинета, нечаянно с громким звуком захлопнув с собой дверь; Гермиона внутренне морщится от такого неприятного звука, что эхом разлетелся по всему коридору. Живот Гермионы почти что жалобно урчит. По её подсчётам завтрак в Большом Зале ещё не кончился; но а что насчёт Пэнси и Джинни, которые там непременно будут?.. При мыслях о свежей и горячей еде живот сводит отвратительными спазмами. В конце концов, она не совершает ничего преступного. Она просто идёт поесть, как и остальные студенты! Некоторые опаздывающие студенты, как и она, небольшой группой направляются к дверям в Большой Зал. Оттуда доносятся смешки, непривычно громкие разговоры, ругательства, разозлённые голоса преподавателей, и от наличия чего-то столь стабильного и неизменяющегося, нервные тиски, что прежде сдавливали Гермиону, слабеют, и у неё наконец получается сделать спокойный вдох, несмотря на вспышки боли в ноге и россыпь разноцветных синяков на ребрах. Как только Гермиона входит в Большой Зал, она буквально на подкожном уровне ощущает уже вскипающий взгляд Паркинсон и возмущённые, широко распахнутые глаза Джинни; выражение лица последней она ещё и видит: лицо Уизли сменяет такой красочный спектр эмоций по мере приближения Гермионы к гриффиндорскому столу, что ей хочется в ту же секунду поджать хвост и пуститься наутёк. Но гриффиндорцы так обычно не поступают. Поэтому Гермиона аккуратно садится на лавку, не давая гримасе боли оказаться на лице, и с чрезмерным аппетитом начинает поглощать омлет с беконом, чем зарабатывает озадаченные взгляды от присутствующих. Грейнджер сама удивлена своей тягой к еде, но это скорее решение проблемы, чем создание новой. — Дорогие ученики! — голос Дамблдора заставляет всех повернуть голову к деревянной трибуне; за ней, бледные и нахмуренные, словно смерть, сидят профессора вдоль стола. — Я хочу сделать крайне важное объявление. Голос у директора по-старчески уставший и непривычно серьёзный, без воодушевляющих од и какой-то нездоровой радости; Гермионе кажется, что он поседел ещё на пару светлых оттенков, если такое вообще возможно, но то, что его борода стала на несколько сантиметров длиннее не подлежит игнорированию. Только когда её рука до побелевших фаланг пальцев удерживает вилку, Гермиона осознаёт, что чертовски нервничает. Директор никогда не приходит просто так: он или объявляет радостную новость, или говорит о чём-то плохом. — В связи с исчезновениями, которые начали стремительно случаться в Хогвартсе, — продолжает директор, — я вынужден сказать вам, что если через две недели ситуация не стабилизируется или мы не найдём виновника, то я буду должен закрыть школу и отправить вас домой. Вначале в Большом Зале воцаряется такая не свойственная ему тишина. То, что она от шока, Гермиона понимает сразу — буквально через несколько секунд Зал взрывается криками, плачем, злостью и непринятием. И лишь Гермиона, неотрывно наблюдающая за происходящим, заметила, как подозрительно заиграли желваки Каса Кросмана; его лицо кажется ей смутно знакомым — уж больно часто он ошивался пьяным возле Грэхема Монтегю. В голове тут же всплывает образ о том, как тень ещё живого Грэхема Монтегю вырисовывается на горизонте, заставляя Гермиону дать дёру. Тогда она ещё не знала, что, возможно, была последним человеком, который мог его спасти. У Каса Кросмана красные опухшие глаза, опущенные плечи, торчащие бронзовые волосы во все стороны и дикая, неуправляемая агрессия на лице, словно написанная ядовито красным маркером. Создаётся впечатление, что его внутренняя боль настолько всеобъемлющая, что он просто-напросто не может дальше держать её в себе, позволяя ей вылиться вовне, как выходит бушующее море из берегов. — Я хочу сделать объявление! — ревёт Кас, вставая из-за стола и громко ударяя кулаком по столу, привлекая внимание. Даже профессора не пытаются его остановить, лишь направляют в его сторону озабоченные и сочувствующие взгляды. — Виной всей этой херни является этот чёртов Лес! А эта клятая Пожирательница наверняка его активировала! — студенты, кажется, смотрят на него, как на невменяемого. — И мы должны сжечь его в Адском Пламени, чтобы эта дрянь не унесла ещё больше жизней! — на последних словах его голос предательски надламывается, а лицо покрывается ярко-красными пятнами от накатившей ярости. Слизеринцы, перешептываясь между собой, негласно с чем-то соглашаются. Блейз Забини осторожно встаёт, обнадеживающе похлопывая его по плечу; Кроссман вырывается из его хватки и начинает ещё более агрессивно кричать — невпопад, словно периодически ослепленный вспышками злости, и остальные слизеринцы, переглянувшись, встают, кидая взгляд в сторону профессорского стола: Снейп отвешивает лёгкий поддерживающий кивок. На Каса накладывают Силенцио, и Грейнджер с дрожью осознаёт, что он, в самом деле, сейчас напоминает самого настоящего безумца, чокнутого — и ещё чуть-чуть, и дубовые двери широко распахнутся, впуская Целителей из Святого Мунго, которые тут же зашвырнут его в белую одиночную палату. Гермиона лишь усилием воли заставляет себя отвести взгляд. «А эта клятая Пожирательница наверняка его активировала!..». В голове, словно подливая масла в огонь, всплывает чёрная кожаная обложка с каллиграфическим почерком «Тайны наитемнейшего искусства». И бледные пальцы Блэк, практически одержимо вцепившиеся в обложку. Тот разговор в пабе с Нарциссой… А что, если это правда?.. Что все их разговоры, которые даже сложно разговорами назвать, не что иное, как простое обычное развлечение, и что по ночам Блэк вовсе не проверяет эссе третьекурсников, поручая эту задачу Гермионе, пока сама лениво пролистывает шершавые страницы. Интересно, зачем ей это? Смерть за бывшего повелителя? Или, может, у Гермионы уже просто не все дома, и закидывать в палату нужно уже её? Остальное время завтрака проходит куда более молчаливей и напряжённей, и оттого Грейнджер никак не может взять себя в руки — навязчивая идея спуститься в сырые тёмные подземелья становится всё более и более материальной. В конце концов, Гермиона принимает вполне логичное, по её мнению, решение: выждать хотя бы до вечера, потому что в это время все студенты заняты своими делами. Но Гермиона не может не думать, что идти в змеиное логово вечером всё равно, что подписать себе смертный приговор.

***

Под конец дня и целой серии выговоров от Пэнси и Джинни Гермиона выглядит так, будто прошла вторую Магическую войну — и морально, и физически, — и ожесточенная, прожигающая боль в ноге от стадии вспышек переросла в чёртову бесконечность, потому что в один момент, когда Гермиона шла с Древних Рун на Маггловедение, ей просто-напросто показалось, что она дойдёт — упадёт навзничь в этом полном коридоре, в котором её лицо утонет так же, как и тысячи других. А ещё Гермиона всё больше и больше начала не понимать волшебниц, которые носят макияж на постоянной основе: её уже стало буквально мутить от вечных гляделок в зеркало и постоянной потребности что-то «подправлять», особенно учитывая то, что каждое прикосновение к лицу отзывается как ожог. И вот сейчас, оглядываясь на весь этот странный, сумбурный, наполненный противоречивыми эмоциями день, который Гермиона, как самая искренняя зануда, планировала разложить по полочкам перед сном. Она все ещё не до конца понимает, что она здесь делает. Почему она мнётся, как перед первым свиданием, перед входом в подземелье, Грейнджер понятия не имеет. И с кем ей там вообще говорить — тоже. Но она всё же здесь. — Мисс Грейнджер, я так понимаю, что вы так долго стоите под этой дверью, потому что думаете, что сможете открыть её с помощью силы мысли? — чей-то мужской саркастичный тон вырывает её из головы, заставляя испуганно подпрыгнуть и рефлекторно обернуться, при этом в ту же секунду едва не застонать от заново вспыхнувшей боли в ноге. Профессор Снейп, словно она была открытой книгой, с выгнутой чёрной бровью скользнул взглядом по её странно согнутой ноге. — Вы что, решили попытать удачу в квиддиче? Прошу прощения за излишнюю прямолинейность, но вы на метле потом вполне можете сниться в моих кошмарах. Не хотите подлататься? — он кивком головы указывает на закрытую чёрную дверь, глядя на растерявшую весь свой пыл Гермиону. Спустя секундное размышление Гермиона кивнула, расценив, что если она сейчас не примет помощь — то буквально останется спать в коридоре. До гостиной она просто не дойдёт. Заходя в небольшой рабочий кабинет профессора, Гермиона как-то отстранённо думает о том, какое все-таки странное у Снейпа чувство юмора: каждый раз, когда он открывает рот, Грейнджер мечется будто меж двух огней: или рассмеяться, или возмущённо скрестить руки на груди. С Блэк у неё, как оказалось, выбора не так много. — Присаживайтесь, мисс Грейнджер, что вы как истукан. — Не оборачиваясь, бросает мужчина, открывая шкафчики наперебой и вынимая какие-то настойки и мази. Гермиона покорно усаживается на стул. — Ну, рассказывайте, мисс Грейнджер, как вы докатились до того, что вам мало того что сломали ногу в четырёх разных местах, так и наложили такое проклятие, после которого ваши здоровые кости будут вновь и вновь ломаться, пока не вы не наложите контрзаклятие, — с мрачным видом чеканит Снейп, разглядывая продвинутые диагностические чары. Грейнджер, до этого спокойно сидящую на стуле, так и подмывает задать вопрос, где обычный зельевар мог научиться таким целебным навыкам. Да он же может соревноваться с мадам Помфи!.. Но что-то Гермионе подсказывало, что если она задаст этот вопрос она рискует как остаться без ответа, так и без здоровой ноги. — Э-э-э… да я и сама не знаю, если честно… — мямлит Грейнджер, неловко ёрзая на стуле. Снейп, до этого тщательно осматривавший её ногу, вскидывает на неё наполненный скепсисом взгляд. — Мисс Грейнджер, — холодный тон слетает с его губ настолько быстро, что Гермиона уже жалеет, что вообще что-то сказала, — ваш тональный крем… — он делает многозначительную паузу, — кажется, течёт. Блять. Подождите. Стоп. Это значит, что он?.. — Я лишь хочу до вас донести, мисс Грейнджер, — по слогам чеканит мужчина, вставая и доставая какую настойку из шкафчика и великодушно протягивая её Гермионе, — что мир жесток. И Хогвартс тоже. И если вы перестанете всё проглатывать и терпеть, чем вы обычно занимаетесь в свое свободное время, — лицо Гермионы перекосило от возмущения и смущения одновременно, — то вот такие подножки могут значительно уменьшиться. В противном случае, мисс Грейнджер, если в вас перестанут видеть силу, то вам уже не помогут подняться после случайного падения. Не пускайте, пожалуйста, это на самотёк. Если вы умрёте, то мне придётся учить кого-то вроде Уизли и Поттера, которые случайно порвали учебник по Зельеварению на первом курсе и с тех пор больше его не открывали, — ядовито закончил профессор, снова накладывая диагностические чары и обследуя ногу Гермионы. Боль, ранее буквально разъедавшая Гермиону, начала потихоньку отступать, предоставляя ей возможность думать. Философия мужчины была ей чужда. По мнению Гермионы, все они жили в современном цивилизованном мире, где дружба доставалось не авторитетом, а просто, мать его, обычным человеческим общением. И что, собственно, Гермионе, по его логике, надо было делать? Тут же организовать внеплановое расследование и при всех надрать тому человеку зад в Большом Зале? Но что-то было в его словах, что Гермиону по-настоящему кольнуло. «И если вы перестанете всё проглатывать и терпеть, чем вы занимаетесь в свободное время…». Неужели все считали её… терпилой? Не видели в ней никого, кроме ханжи и заучки с Гриффиндора, которая при слове «вечеринка» таращит глаза и крутит пальцем у виска? Гермионе очень хотелось верить, что это не так. Но вместе с этим, другая её часть шипела голосом Блэк о выскочке-грязнокровке не стоящей ровным счётом ничего. Против воли Грейнджер разозлённо сжала руки в кулаки. — И да, — голос Снейпа, в котором, как она могла поклясться, прозвучали нотки интереса, — мисс Грейнджер, вы сегодня встречались с мисс Блэк? Сказать, что вопрос застал Гермиону врасплох — это не сказать ничего. — А зачем вы это спрашиваете? — осторожно поинтересовалась Гермиона, взглядом вперившись в спину профессора. — Значит, встречались, — он тяжело вздохнул. — Ничего личного, мисс Грейнджер, но почему-то именно после встреч с вами Блэк выглядит так, будто собирается перебить весь Хогвартс, — равнодушно продолжил Снейп. — И сегодняшний случай не стал исключением: мисс Блэк без конца бурчала себе под нос, как Грейнджер невыносима. Но, как вы уже уяснили, мисс Грейнджер, — он круто развернулся на каблуках и снисходительно вручил ей какую-то склянку с мазью, — на правду обижаться не принято. — Но… — Мажьте этой мазью раз в два дня в последующие две недели, и я вас очень прошу, — Снейп сделал акцент на последних словах, — не наведывайтесь в вечера выходных в подземелья, если хотите прожить чуть побольше. Кивнув, она сердечно что-то промычала про благодарность, на что Снейп выгнул бровь и тактично махнул рукой в сторону двери, куда Гермиона, похрамывая, и направилась. Затем, положив руку на прохладную металлическую ручку, она не смогла сдержать слов, которые слетели с её губ, и которые слишком долго теплились в её голове. — Вы хороший человек, мистер Снейп. И заслуживаете куда большего, чем имеете. Дверь с громким звуком захлопнулась, оставив Снейпа с этим неожиданным признанием наедине.

***

Остальная дорога к башне Гриффиндора прошла без приключений. Вернувшись, она с улыбкой на лице обнаружила, что Джинни, очевидно собиравшаяся её дождаться и прочитать целую лекцию, сейчас лежит на своей кровати, свернувшись в позе эмбриона, забавно посапывая. Вздохнув, Гермиона подошла к окну и скрестила руки на груди. И тут мелькнуло в окне что-то, что заставило её неверяще сощуриться и с быстро колотящимся сердцем уставиться на Лес, который, казалось, кровожадно скалился ей в ответ. Он стал объёмней. Гермиона не понимала, как ей подобрать слова к увиденному. Лес, сколько себя помнит Гермиона, всегда был тёмным: его окружали едва заметные мелькающие тени, которые кружили по вечерам над ним, словно каркающие вороны; днём же на его территорию не проникало ни лучика солнца, даже если таковое было, абсолютно ровным счётом ни-че-го. Но сейчас… эти тени уплотнились, стали темнее и гуще, они напоминали целый, мать его, огромный организм с щупальцами, и это заставило Гермиону отшатнуться и прикрыть рот рукой, не в силах поверить в увиденное. Если ситуация ухудшится — а она уже ухудшилась, — то их отправят домой куда раньше, чем через две недели. Но ещё больше удивило Грейнджер другое. Держась на безопасном расстоянии, две фигуры, укутанные в до боли знакомые мантии о чём-то переговаривались, встревоженно переглядываясь между собой. Рядом с ними, словно окаменевший, стоял Касс Кроссман, с остекленевшими глазами смотрящий на Лес, явно кем-то зачарованный. Гермионе в один момент показалось, что её сейчас вырвет. Потому что Касс сделал шаг вперёд. И никто этого не заметил. Второй. Гермиона, с широко распахнутыми глазами, находилась на грани от того, чтобы не открыть окно и не закричать к чёртовой матери. Третий. Кажется, будто её ноги просто вросли в пол. Миневра оборачивается. Четыре. Альбус поднимает палочку… Пять. Чёрные щупальца-тени, словно почуяв живую плоть, обвивают мёртвые столбы деревьев, приготовившись к ужину. Шесть. Заклинание отлетает от Кроссмана, так и не долетев до цели. Семь. Тени выжидательно наблюдают из своего укрытия. Восемь. Сухие губы Касса начинают двигаться, лихорадочно шепча что-то в темноту. Девять. Умоляющие возгласы Макгонагалл, которую удерживает Дамблдор. Десять. Касс Кроссман, навечно исчезающий в темноте.