Пристанище потерянных душ

Гермиона просыпается поздним утром. Лучики солнца лениво ласкают её хмурое, худое бледное лицо и проходится по уже не таким ярким веснушкам. По мере того, как прохлада и серость незримой вуалью ложатся на Хогвартс, внешность Гермионы все больше теряет прежнюю яркость, превращая её в летающего призрака школьных коридоров. Кудри становятся сухими и ломкими, тело — более истощенным, а огонь, который ранее бушевал в глазах и был слишком реален, чтобы быть метафорой, превратился в тлеющие угли. Кто-то негромко кашляет в комнате. — Доброе утро. Гермиона в ту же секунду подскакивает со своего места, как ужаленная, и тут же морщится — несколько часов сна в одном и том же неудобном положении дают о себе знать: все её конечности затекли, включая шею, и она потирает её с особым недовольством на лице. — Ты так долго спала! — громко провозглашает Парвати, резко поднимая покрывало вверх. В воздух тут же взлетает пыль, и Лаванда демонстративно кашляет, уходя подальше от Парвати и её кровати. Гермиона тоже морщится. — Никогда не видела, чтобы ты спала так долго, — продолжает Лаванда, подойдя к зеркалу, — Гарри и Рон не на шутку заволновались. — Раздаётся характерный для открытия помады звук, и Лаванда начинает уже привычный для всех процесс, не имеющий конца. — Поэтому послали нас проверить, жива ли ты вообще, — заканчивает за неё Парвати, с выгнутой бровью оглядывая последствия слишком бурной ночи Гермионы с учебниками. — Было бы грустно, если бы ты так идиотски умерла. — Смерть во сне не идиотская, — тут же возражает Гермиона, неспешно потягиваясь на стуле и зевая. — Скорее наоборот. Очень даже мило и спокойно. — Это работает только когда тебе за шестьдесят, — резонно отмечает Патил и обводит насмешливым взглядом полукруг на столе Гермионы, состоящий из толстых книг и фолиантов. — И уж точно не в кругу макулатуры. Гермиона почти злобно выдыхает сквозь зубы. — Это не макулатура, Патил, — цедит Гермиона и встаёт со своего насиженного места. — Не говори о том, о чем и понятия не имеешь. — А ты… — А я в душ, — поспешно проговаривает Грейнджер и пулей залетает в ванную, скрываясь от назойливых расспросов Лаванды и выводящей из себя узколобости Парвати. Гермиона, в принципе, никогда не испытывала к своим соседкам неприязни эдаковой; можно даже посметь сказать, что, скорее, это было наоборот. Они были просто знакомыми между собой людьми, находящимися в весьма нейтральных отношениях. Не более. Но иногда подобные ситуации учтиво напоминают Гермионе, почему они никогда не перейдут определённую черту. Пар, исходящий от горячей воды, достаёт, кажется, до потолка.

***

Утренний душ слегка отрезвляет Гермиону и заставляет её снова окунуться в события прошлой ночи, вынуждая её невольно сжать руки в кулаки. Слишком много вопросов. Слишком много нестыковок. Содержимое этой дурацкой книги идёт практически вразрез абсолютно со всем, что ей говорили преподаватели по мере всего её обучения. Её жизни как ведьмы. И здесь всего два варианта: либо тот, кто писал эту книгу, был безумцем, ничего не смыслящим в истории, либо директор тщательно сглаживал острые углы, заменяя их овалами, тем самым извращая настоящую историю со всех сторон. Перекроив на свой удобный лад, он вливал в их разумы ложь долгие годы, вещая её громким голосом в Большом зале. Клубок мыслей, которые переплелись между собой самыми разными способами, не имел в себе вообще какой-либо системы. Или организации. В общем, был абсолютно полной противоположностью того, кем являлась Гермиона Грейнджер. — Надо поговорить. Гермиона едва не спотыкается от неожиданности. — Послушай, я не знаю, что у тебя там происходит с Пэнси, но… — Астория? Мозг Гермионы после всего произошедшего работает слишком заторможенно, чтобы в полной мере осознать масштаб происходящего: Астория Гринграсс, которая, кажется, выглядит ещё более измученной и бледной, чем сама Гермиона, — что слишком большая редкость, — просит её о разговоре. Её белоснежные волосы растрепаны и впервые за всю жизнь Грейнджер действительно напоминают беспорядок, что имеет ошеломительный эффект. Неужели кто-то решил выбить из Астории весь пафос и переборщил? — Что пялишься, идиотка, — шипит блондинка, больно вцепляясь в руку Гермионы и отводя её куда-то в сторону. — Какого хрена происходит между тобой и Пэнси? — Прошу прощения? — Прощу, как только ты это прекратишь, — цедит Гринграсс, с брезгливостью на лице отряхивая рукава своей белоснежной блузки. — Не знаю, что произошло между вами вчера, но я не хочу, чтобы звон бутылок спиртного из соседней комнаты мешал мне спать. Это ясно? Более глупой причины завести диалог о Паркинсон Гермиона не слышала с рождения. — Ладно. — Гермиона пожимает плечами. — Я разберусь. — И побыстрее, — Астория закусывает нижнюю губу, явно не зная, что ещё добавить. — И знаешь, мне кажется, что от тебя слишком много проблем. — Да ладно, — Гермиона издевательски выгибает бровь, скрещивая руки на груди. — Именно, — раздражённо произносит Астория. — Это именно ты столкнула Пэнси с верного и правильного пути. Из-за тебя, — она тычет пальцем Гермионе в грудь, — она стала такой. — Что происходит, Гринграсс? Гермиона одаривает лицо Джинни несоизмеримой благодарностью, когда Астория тут же от неё отстраняется на добрых три метра. На лице Джинни написаны раздражение и злость, на лице Гринграсс — аналогичные эмоции, за исключением самой маленькой доли смущения. Уизли скрещивает руки на груди и щурится. — Мне передать платиновому, что он больше не входит в список твоих фаворитов? — Закрой рот, — яд так и сочится из Астории литрами. — Моя жизнь никак тебя не касается. — И слава Мерлину, — резонно отмечает Джинни и делает несколько шагов по направлению к Гермионе. — Почему бы тебе не рассказать об этой отвратительной ситуации своему парню? — последнее слово Джинни выделяет с особым сарказмом. — Проваливай. — Знаешь, Уизли, — заговорщицки произносит Гринграсс, делая пару неслышных шагов вперёд, — однажды ты и вся твоя семейка за все поплатитесь. Надеюсь, твою фамилию в скором времени подчистую сотрут из списка Священных Двадцати Восьми. — И не надейся, — елейно отзывается Джинни, но Гермиона чувствует напряжение, которое разрядом тока пустилось по телу. Она переводит нервный взгляд с одного лица на другое. Губы Астории дрогают в слабой улыбке. — Удачи, Джинни. И уходит, оставляя за собой шлейф дорогих духов в воздухе. — Ты знаешь, — Джинни прочищает горло, — мне начинает казаться, что они с Малфоем действительно подходят друг другу. Впрочем, неудивительно, — она устало потирает лицо ладонями. — Что эта дрянь хотела от тебя? — Ничего особенного, — звучит усталый голос. — Просила поменьше тусоваться с Пэнси и обвинила меня в том, что она сошла с правильного пути. Уизли хмыкает. — Не знала, что Гринграсс подрабатывает мамочкой. Хотя знаешь, — она возвращает свой хмурый взгляд к Гермионе, — что-то в этом есть. — Никогда не видела Асторию доминанткой. — Я не об этом, извращенка, — Джинни цокает языком. — И ты знаешь об этом. — Послушай, Джинни… — Нет уж, это ты меня послушай, — нагло перебивает Джинни, пресекая любые попытки Гермионы заговорить. — Я знаю, что вы общаетесь и все такое, но, пожалуйста, будь осторожней. Я не хочу, чтобы из-за её проблем ты была в опасности, понимаешь? — Я в опасности по умолчанию, Джин, — не сдержавшись, огрызается Гермиона и тут же тушуется, завидев её лицо. — Ладно, прости. Я переборщила. Просто, — слова, застывшие на языке, напоминают собой свинец, — я немного устала за последнее время. — По тебе видно, — обеспокоенно подмечает Джинни. — Ты вообще спишь? — Сплю, — губы Гермионы дрогают в слабой усталой улыбке. — Просто хотелось бы иногда больше. — Она пожимает плечами, видя, как в глазах Джинни плещутся обеспокоенность, сочувствие и самая малость раздражения, которое, скорее, от невозможности помочь и повлиять на обстоятельства. В этом вся Джинни. — Ты не пробовала проконсультироваться с Помфи по этому вопросу? — Пробовала, конечно, — ответ такой же стандартный, как и вопрос. — Всё, что она может мне дать в рамках своей квалификации, — снотворное, от которого я вырубаюсь на двадцать часов. — И пусть, — настойчиво говорит Уизли, — главное, чтобы ты выспалась. Гермиона выгибает бровь. — Это не практично. — А все в жизни должно быть практичным? — в тон ей отвечает Джинни и слегка толкает Гермиону плечом. Та, не сумев сдержать осуждающий взгляд, издаёт смешок, а улыбка Уизли становится шире. — Пойдём есть, крошка! — Джинни игриво ей подмигивает. — Тебе всё ещё нужны силы, чтобы читать свои скучные книги. — Это ты скучная, а не мои книги! — Утешай себя этим.

***

— На выход. Раздаётся скрип старой железной двери, увешанной цепями, и другой охранник почти инстинктивно поднимает палочку, ощущая мгновенно возникшее напряжение в воздухе. Он чувствует разряд тока, который прокатился по каждому позвонку, и сглатывает, упорно держа взгляд на содержимом самой тёмной камеры Азкабана. С пометкой «особо опасный». Камера казалась бы пустой, если бы не крошечное окно, выдающее многообещающий вид на дементоров, ульем летающих в воздухе, и острые скалы, о которые ударяются ледяные волны океана. Раздаётся лишь слабый свист бушующего ветра. У первого охранника выступают на висках крошечные бусинки пота, а рука ещё крепче начинает удерживать палочку, чувствуя, что она начинает противно скользить в руке. Он, едва не дрожа от страха, прочищает горло. — С каких пор ты стал парализованным, Лейстрейндж? — он пытается сделать свой голос уверенным и злобным, но оттенки страха — животного, дикого — звучат для Рудольфуса как самая лучшая в его жизни симфония. — На выход. Раздаётся неожиданно громкий лязг цепей и нечеловеческий звук — он граничит с рыком зверя и смешком одновременно. Второй охранник, ранее едва не оцепеневший, дёргается на месте и едва не роняет палочку на пол. Он слышит звон в ушах и чувствует, как сильно колотится его сердце и как оно ударяется о грудную клетку. Лязг цепей возобновляется, и мысли, вихрем проносящиеся в головах охранников, — почти смешные, до того жалкие в попытках утешить и создать иллюзию безопасности. «Мы всего лишь снимем с него цепи — наручники, сковывающие его магию, останутся». Он почти безобиден. А физически они вдвоём уж точно сильнее него. Всё просто. Бояться нечего и некого. Рудольфус неосознанно искривляет свои сухие губы в зловещем оскале, демонстрируя гнилые зубы. На нём тряпье, которое не менялось почти четырнадцать лет, и волосы отросли ему практически по лопатки; небольшая спутанная борода с явной сединой, свидетельствующей о возрасте, и короткие, переломанные ногти с ободком грязи. Мрачное торжество, разгорающееся в его глазах подобно Адскому пламени, заставляет охранников словно по щелчку очнуться от сильного наваждения и тут же подставить палочку ему в шею, в попытке продемонстрировать главных в ситуации. Лейстрейндж даже не пытается вырваться. Более того, он выглядит скучающим. — Волшебный мир соскучился по его злодеям, не так ли? — голос у него хриплый и грубый, словно покромсанная со всех сторон древесина. Некоторые дежурные пускали слухи, что ему отрезали язык на заседании, потому что ни один из них на протяжении всей их работы не слышал, чтобы он говорил. А это в Азкабане редкость. Ни маниакального шепота, ни криков агонии, ни обещаний смерти и воспевание од покойному Тёмному Лорду. Даже его невеста была поразговорчивей. Абсолютная тишина. Они ведут его по веренице коридоров, тщательно следят за каждым его босым шагом на холодных, сырых каменных ступенях, пока наконец-то не выводят к мракоборцам, что подобно маленькой вооруженной армии выстроились перед центральным входом в Азкабан. Их глаза, полные ненависти, лавой устремляются на улыбающегося Лейстрейнджа, который милостиво устремил взгляд в пол. Ещё бы чуть-чуть актёрской игры, и, может быть, некоторые читатели «Ежедневного Пророка» подумали бы, что он искренне раскаивается. — Альберт Джонсон, — произносит хмурый крупный мужчина в специальной униформе. — Вы, я полагаю, Райли Локкерман? — Да, сэр. — Охранник, удерживающий Лейстрейнджа за левое плечо, отвешивает лёгкий кивок. — А это, — он кивком головы указывает на худощавого бледного мужчину, держащего заключённого за правое плечо, — мой напарник. Стивен Харрингтон. Стивен нетерпеливо кивает в знак согласия, отсчитывая секунды до того момента, когда Рудольфуса уже наконец-то заберут авроры. — Новенький, да, — произносит Джонсон, скользя по нему нечитаемым взглядом. — В Академии мне сказали, что он подаёт большие надежды. Что же, — он снова возвращает ледяной взгляд к Лейстрейнджу, — не будем вас отвлекать. Забирайте его. Толпа, стоявшая за спиной Альберта, тут же оказывается возле двух охранников, застав их врасплох, и грубым движением буквально выдирают Лейстрейнджа из их хватки без предупреждения. — Этого ублюдка ждёт суд, — как ни в чем не бывало продолжает Альберт, сверля двух охранников взглядом. — Рекомендую вам поприсутствовать, — он слегка склоняет голову, глядя на их перекошенные лица. — Думаю, ваши показания могут ужесточить условия его пребывания на свободе. Всего доброго, мистер Локкерман и мистер Харрингтон, — лаконично заканчивает Джонсон, вынимая из кармана палочку. — Надеюсь, вы осознаёте свой возможный вклад в безопасность магического сообщества. Желаю вам сделать правильный выбор. И исчезает.

***

— Сколько будет длиться заседание? Легкомысленное пожатие плечами. — Понятия не имею, мистер Лейстрендж. — Женщина, сидящая на трибунах неподалёку от судей, равнодушно смотрит на двери, ожидая их открытия и чувствуя потрескивание магии в воздухе. — Есть очень много людей, которые не хотят, чтобы ваш брат остался на свободе. И, тем более, дееспособным. — Её голос — монотонный и будничный, словно она работает телеведущей в новостях и диктует прогноз погоды на следующую неделю. — Ещё больше людей хотят видеть его мёртвым. — Она наконец возвращает взгляд к мужчине с, казалось, глазами мальчика, нежели опасного преступника. — Любой ценой. — Но разве это не ваша работа, — цедит сквозь зубы он, — выяснять подобные детали? — Напомню вам, мистер Лейстрейндж, что я нужна вам, а не наоборот. — Её губы растягиваются в лёгкой улыбке. — И не забудьте выпить необходимую дозу оборотного зелья. Мы же с вами не хотим, чтобы первым, что увидел Рудольфус на свободе, был ваш труп. Рабастан в ответ лишь молчит, пожирая ее пылающим взглядом. — Подсудимый идёт! Все тут же подскакивают со своих мест, крича и размахивая руками; у некоторых в руках — плакаты с далеко не самыми законными надписями, которые слишком слепо игнорируют авроры, поставленные ради сохранения безопасности уже бывшего заключённого. Двери со скрипом открываются. Рудольфус ощущает лёгкое чувство дежавю. — Как вы могли выпустить его?! Животных нужно обратно в клетку! — горланит какой-то тучный мужчина с трибун. — Монстр! Чудовище! Рабастан представляет, как яркая зелёная вспышка поражает его прямо в грудь. Рудольфус же стоит неподвижно, словно статуя. — Тишина в зале! — ревёт судья, громко стукая молотком. Все в зале мгновенно затихают, хоть и в тёмных уголках зала слышатся шипение и проклятия, вылетающие сквозь сжатые зубы. Аудитория похожа на стадо диких псов, которых одёрнули назад. Всё, что им остаётся — скалить зубы. — Итак, Рудольфус Лейстрейндж, отбывший срок в Азкабане длительностью положенных четырнадцати лет, — мужчина осторожно прочищает горло, — оказывается на свободе после заслуженного наказания. — В зале всё больше нарастает протестующий гул. — Но, — громко проговаривает судья, — с рядом ограничений. Позвольте представить вам адвоката Рудольфуса Лейстренджа, — он поворачивает голову в сторону женщины, что мгновенно встала со своего места и расправила плечи в тесном брючном костюме. — Миранда Корсун. Тысячи пар глаз мгновенно уставилась на неё с ненавистью. — Игра началась, — шепчет она Рабастану, который немигающим взглядом уставился на брата. — Помни про цену, которую тебе придётся заплатить.

***

— Я просто поверить не могу, что Министерство позволило дать этому выродку палочку! Палочку! — истерично верещит женщина, размахивая своей ярко красной лаковой сумочкой. — Он убийца! Монстр! — Полностью с вами согласен, миледи, — звучит бархатный голос прямо над её ухом. — Волшебный мир просто сошёл с ума. — Да, мистер, вы совершенно правы! — она поворачивает голову в его сторону и тут же краснеет, смущаясь. — Простите меня за мою излишнюю эмоциональность, сэр. — Вам не за что извиняться, дорогая, — ловким движением руки он заправляет прядь за ухо своими мозолистыми пальцами. Его губы трогает звериный оскал. — Иногда наша злость не знает границ. — Он подмигивает волшебнице, что по-прежнему стоит, глядя на него смущённо-очарованным взглядом, и покидает её, растворяясь в толпе коридоров Министерства. Нужного ему человека найти легко. — Мерлин, какие люди, — скрипучий голос ударяет ему в спину так же колко, как и ледяной ветер на улицах Лондона. — Соскучился? — Ты нисколько не изменился за все эти годы, — ответ прост и сух, и лишь едва заметный огонь, разгоревшийся в глазах подобно костру, выдаёт его чувство целиком. — Я скучал, Руди. А вы, я так полагаю, — он переводит взгляд на женщину, стоящую рядом с ним, — ошеломительная Миранда Корсун. — Мне сейчас не до лишних эпитетов, господин Долохов, — отрезает адковат, расправляя чёрную юбку карандаш и снабжая его угрюмым взглядом. — Отведите мистера Лейстрейнджа в безопасное место. Сомневаюсь, что вы вообще представляете, сколько взяток было сделано за его убийство после одной только статьи о его освобождении. — О нет, дорогая, представляю, — его губы растягиваются в улыбке. — Я даже побывал на некоторых из них. — Невероятная самоирония, Антонин, но… — Я хочу повидать свою бывшую невесту, — неожиданно прерывает их Рудольфус, облизывая губы. — Четырнадцать лет в разлуке, в конце концов, — он усмехается. — Будет крайне интересно узнать, горит ли ещё тем пламенем костёр нашей бывалой любви. — Да ты поэт, Руди! — хохотнув, отзывается Антонин. — Не понимаю, почему Белла так и не клюнула на тебя, — он по-птичьи наклоняет голову. — Я бы с удовольствием стал крёстным ваших маленьких детишек. Думаю, у Блэк бы получились прекрасные борщи… — Исключено, — вмешивается в их дискуссию Миранда, плотно сжав челюсти. — Тебе нужно затаиться на несколько дней. Или месяцев, — она пожимает плечами. — Столько, сколько потребуется, — она стреляет глазами в сторону Антонина. — И это не обсуждается. — Руди, — Долохов прочищает горло, — напомни мне, кто такая эта маленькая говорливая шлюшка? — Говорливая? — переспрашивает Руди, удивлённо приподняв брови. — Лично мне показалось, что она мёртвая. — Что вы… — Авада Кедавра. Женский крик разрезает тёмный переулок.

***

— Здравствуйте, мисс Блэк. — Мадам Пинс скользит осторожным взглядом по её тёмному силуэту. Губы поджаты, плечи напряжены, да и сама Беллатрикс не выглядит сейчас уж шибко расположенной к разговору. — Чем могу быть вам полезна? — У Перси Уизли есть разрешение на доступ к Запретной секции? — требовательно спрашивает Блэк, оглядывая стопки документов, стоящих на столе. — Да, мисс Блэк. Ему выдал их ещё прошлый преподаватель, — поясняет мадам Пинс, доставая какую-то бумажку из ящика стола и вручая её Беллатрикс. Та, скользнув по ней взглядом, тут же щёлкает пальцами. Бумажка превращается в ненавистную мадам Пинс пыль, оседающую несколькими слоями на стерильную деревянную поверхность. Блэк цокает языком. — Уже нет. — Могу ли я спросить, на каких вы основаниях это сделали? — скрипучим голосом спрашивает библиотеркарша, тут же применяя бытовые чары и искривляя губы в недовольстве. Губы Блэк растягиваются в оскале. — Нет, не можете. Беллатрикс, слегка похрамывая от мозолей на ногах, плетётся к своему кожаному прокуренному креслу. Дорогая бутылка огневиски с громким стуком оказывается на столе. Как только Блэк делает первый блаженный глоток, она тут же откидывается на спинку кресла и сбрасывает с ног туфли, отдаваясь гробовой тишине в кабинете, которой не было, кажется, с её самого первого дня прибытия в Хогвартс. Никакого Леса. Никакой Макгонагалл. И никакой Грейнджер. Только… — Блять, — шепчет Блэк с уже прикрытыми глазами. — Я разделаю эту сову и отправлю Циссе обратно в качестве готового ужина, — яростно шипит Блэк, невербальным заклинанием открывая окно и впуская птицу в помещение. На стол тут же падает бумажный конверт с инициалами Малфоев, на что Беллатрикс в отвращении кривит губы. Фамилия Блэк шла Нарциссе гораздо больше. Ну, что на этот раз? Блэк нетерпеливо вскрывает конверт своими чёрными когтями ногтями. «Рудольфус уже на свободе. Сегодня авроры нашли чей-то женский труп в переулке, и об этом пока ещё не известно прессе. Пожалуйста, будь осторожной и не покидай в ближайшее время пределов Хогвартса. Нарцисса» Нарцисса Малфой без привычного официоза. Что же, возможно это действительно тревожный звоночек. — Профессор Блэк? — Нет. — Я хотела спросить насчёт… — Нет. — Но… — Проваливай вон из моего кабинета. — У вас сегодня плохое настроение, да? Беллатрикс оборачивается. Грейнджер стоит на её пороге в своём заезженном амплуа, от предсказуемости которого уже дёргается глаз (может, у неё просто нет денег на другую одежду?) и хмурится, озадаченно переминаясь с ноги на ногу на пороге. — Что тебе нужно? — Я… — она закусывает нижнюю губу, но всё же расправляет плечи и оборонительно скрещивает руки на груди. — Я пришла спросить, как у вас дела. С губ Блэк невольно слетает пренебрежительное фырканье. — А если серьёзно? — Серьёзно. Так и есть, — Гермиона простодушно пожимает плечами. — Так, как у вас дела, профессор? Блэк хмыкает и слегка сощуривает глаза. — Просто замечательно. Это всё? — Нет, — звучит ровный ответ, пока Гермиона делает шаг вперёд. — Вы мне врёте. Беллатрикс вопросительно выгибает бровь. — С чего бы мне это врать тебе, Грейнджер? — Блэк переводит взгляд на окно. — Я до сих пор не совсем понимаю, зачем я вообще с тобой разговариваю, — звучит усталый голос. — О лжи не может быть и речи. — Если бы у вас было хорошее настроение, вы бы не отвечали так резко, — протестует Гермиона. — Скорее наоборот, — едко отзывается Блэк. — И я не собираюсь обсуждать свой психологический портрет. — Женщина наконец-то отворачивается от окна и поворачивается к Грейнджер — вцепившись в её смятенное лицо своими тёмными бездонными дырами-глазами. — Тем более с тобой. Неприятный акцент на последнем слове отрезвляет. — Вы зря так говорите, — разрезает повисшую тишину голос Гермионы. — Вы не правы. — Да ладно, — хохотнув, произносит Беллатрикс. Тени под её глазами имеют нездоровый вид. — И в чём же я не права? — Нельзя судить людей только по статусу их крови, — твёрдо говорит Гермиона, незаметно сжимая руки в кулаки. — Это как минимум нерационально. — А кто сказал, что я сужу тебя по крови? Гермиона замолкает на полуслове своей следующей тирады, глупо уставившись на Беллатрикс. Та же невозмутимо сверлит её взглядом в ответ. — Давай кое-что проясним, Грейнджер, — вкрадчиво начинает Блэк, — ты никто. — Очень мило с вашей стороны, мисс Блэк, но… — Всё, что ты умеешь — это читать книжки и следовать правилам, — продолжает Блэк. — Поклоняться кому-то вроде Макгонагалл, общаться с кем-то вроде Уизли… — То, что он… — Да не в этом дело, Грейнджер! — ревёт Блэк, заставляя Гермиону вздрогнуть и отшатнуться. — Суть в том, что ты никогда не выберешь себя. Справедливости, — выделяет женщина, — той, от которой пребывает в восторге Гриффиндор и за которую ты так рьяно борешься, не существует. Смирись с этим. — Да что вы вообще можете понимать?! — кричит Гермиона в ответ, уже не скрывая злости, что подобно нарастающей лаве вздымается внутри волнами. — Выросшая на всём готовом, окружённая магией с самого рождения, с семьёй, которая понимает вас и вашу природу! — она останавливается на несколько секунд, чтобы отдышаться. — Такие люди, вроде вас, всегда выбирают себя, и чем это для вас закончилось? Четырнадцатью годами в камере Азкабана! — Так почему же ты ещё здесь, раз я вызываю у тебя такое глубокое отвращение? — шипит Блэк в ответ, приближаясь к Гермионе. Её волосы растрёпаны, а движения — плавные и тихие как у дикой кошки. Гермиона замолкает. А потом происходит нечто, выходящее из её картины мира. Что-то странное, инородное, не вписывающееся в правила в её голове, что подобно библейским законам высечены где-то на краю сознания. И по её законам поцеловать Беллатрикс Блэк — преступление, которое карается смертью. На вкус губы Блэк мягкие, но шершавые и сухие; они чуть более пухлые, чем у Гермионы, но ей откровенно говоря всё равно — от руки, зарывшейся в жёсткие тёмные кудри, сносит крышу. С корнем. Под зажмуренными глазами Гермионы взрываются фейерверки, салюты, она ликует; тысячи разрядов тока разносятся по телу, отдаваясь потрескиванием на кончиках пальцев, и Гермиона обречённо скулит, прижимаясь ещё ближе. Вот же он, этот момент, её самая заядлая идея икс, её сны, за которые она никогда не успевала хвататься, когда просыпалась, то, что она скрывала все эти месяцы, то, чего она так долго ждала, это же её муки и лучшее наслаждение одновреме… — Думаю, тебе стоит уйти. И только потом осознание того, что она сделала, врезается в её голову подобно метеориту. Она сглатывает. «Она же даже не ответила на поцелуй, это же был знак, знак, что пора остановиться, почему я не остановилась? Почемупочемупочему». «Почему?». — Спокойной ночи, мисс Грейнджер. И да, — Блэк прочищает горло, прежде чем тихо произнести, — кофе от вас мне больше не нужен. — Я… — Идите. И закройте, пожалуйста, за собой дверь. На губах Гермиона чувствует привкус соли.