Пристанище потерянных душ

Гермиона чувствует себя так, будто из неё выпотрошили все внутренности — кроме сердца, конечно же, — а потом, словно забыв факт произошедшего, посадили за парту в кабинете Трансфигурации и сказали жить дальше, будто ничего не произошло. Ничего особенного, конечно же. И Гермиона, разумеется, живёт. Да, стоит в душе под ледяными струями воды, покрываясь мурашками и оглушительно громко стуча зубами, чувствуя дорожки воды, стекающие по щекам, и тактично убеждая себя, что это душ; глупо пялится в окно, теряя нить разговора в гриффиндорской гостиной; мучается от обрывков до боли знакомых фраз по ночам, просыпаясь на промокшей от слёз подушке; прогуливает абсолютно все до единого уроки Защиты От Тёмных Искусств, но живёт же. Встаёт каждое утро вместе с солнцем, умывается, чистит зубы, причёсывает волосы, туго затягивает гриффиндорский галстук, отвечает на вопросы «как дела?» своим серым «я в порядке», потому что ну а как может быть иначе? Гермиона Грейнджер всегда в порядке. Всегда собрана и сосредоточена на учёбе. Будто у неё нет других дел, в конце концов. Произошедшее — просто ошибка, неудачная проба пера, как сказал бы отец, и Беллатрикс профессор Блэк уже наверняка забыла про произошедшее. Она, наверное, даже не замечает, что Гермионы нет на её уроках. В любом случае, времени у неё становится гораздо больше, а значит, возможность разгадать секрет Леса кажется более реальной и осязаемой, чем раньше, поэтому мадам Пинс уже даже свыклась с тем, что Гермиона прячется по тёмным уголкам библиотеки до рассветных сумерек, устав её постоянно выгонять. Поэтому она просто делает вид, что её не замечает. Лучшая тактика. Гермиона перечитывает одну и ту же страницу тысячу раз, разбирает её на слова, слоги и буквы; пытается сопоставлять факты из других учебников, старается провести нить, понять, почему так, а никак иначе, но она словно рассматривает два сюжетных поворота из одной книги, у которых разные авторы. Чего, естественно, быть не может, потому что книга-то одна, а соавтор тактично не указан. Она со вздохом откидывается на жёсткую спинку стула. Липкое ощущение чужеродной магии лижет её позвоночник, отчего она вздрагивает, широко распахнув глаза. Снова. Гермиона знает, она уверена на все 100%, что тот мужчина в ресторане был он — те туфли она не спутает ни с чем, — но она просто не может вспомнить ни его лица, ни цвета волос, ни даже толком то, во что он был одет. Прямо-таки настоящая магия. С её губ слетает рваный вздох. Её не покидает смутное ощущение того, что странная магия, зависшая плёнкой в воздухе вокруг неё, принадлежит тому гостю в ресторане. Звучит, конечно же, абсурдно — ученики явно не могут позволить себе таких туфель. Если они, конечно, не из богатой семьи. Хотя зачем им это делать? Какой в этом смысл? Гермиону, конечно же, не любят по многим причинам: начиная с её знаний и превосходных оценок, заканчивая статусом крови; но к ней никогда не применяли физическое насилие, ограничиваясь неприятными колкостями и безобидными заклинаниями, которые в неё отправляли, пока Макгонагалл отворачивалась в другую сторону на пару секунд. От воспоминаний, что быстрой перемоткой всплывают в голове, Гермиона оборонительно вжимается в стул, чувствуя, как быстро начинает колотиться сердце. «Ну же, Гермиона, давай, вдох-выдох. Всё в порядке». «Я в безопасности». — Я так и знала, что ты здесь! — восклицает Джинни, громко плюхаясь на стул напротив Гермионы. В руках у неё надкусанное зелёное яблоко, волосы собраны в неопрятную растрёпанную гульку, рубашка — мятая, естественно, — расстёгнута на первые две пуговицы. Прищурившись, Гермиона понимает, что их там и вовсе нет. — И тебе доброе утро, Джинни, — зевает. — Как спалось? — Уж точно лучше, чем тебе, — фыркает Уизли. — Я же сплю в тёплой кроватке, а не на жёстком стуле в холодной библиотеке. — Не такой уж он и жёсткий, — возражает Гермиона, устраиваясь поудобнее. Раздаётся болезненно-старческий скрип, и Джинни кривится. — По ночам здесь очень даже уютно, если не считать парочек, прячущихся за стеллажами. Уизли хихикает. — Надеюсь, ты не принимаешь это оскорбление святыни близко к сердцу. Гермиона лишь фыркает. — Кстати, — Джинни заметно оживляется, — тебя же не было на завтраке. А значит, — её лицо становится чуть более обеспокоенным, что заставляет Гермиону поднапрячься, — ты не слышала новости. — Какие ещё новости? — Ежедневный Пророк, — коротко изрекает Джинни, и Гермиона закатывает глаза. («Мерлин, неужели кто-то до сих пор верит всему, что там написано?») — На, почитай, — и подталкивает газету к Гермионе, что сидит, вопросительно выгнув бровь. — Ты почитай, почитай, — заверяет её Джинни. — Маякни, как увидишь знакомые лица. Гермиона вздыхает. — Я это делаю только из-за тебя, — бормочет она, наконец беря в руки дешёвую бумагу, и быстро пробегается глазами по мельтешащим строкам. «ПОБЕГ ИЗ БОЛЬНИЦЫ СВЯТОГО МУНГО! Как выяснилось, более трёх недель назад из больничных палат известной психиатрической лечебницы был совершен побег, о котором умалчивал главный целитель Уилсон, поставив всех членов магического сообщества под серьёзную угрозу. Норман Аккерман, ранее известный своим необычайным умом и гордостью когтевранец, как нам уже всем известно, был отправлен на лечение после одного крайне сомнительного инцидента в стенах Хогвартса, о котором Министерство и директор Дамблдор старательно умалчивали. Целители, отвечавшие за бедного мальчика, утверждали, что он идёт на поправку, пока не всплыл тот факт, что мистер Аккерман уже давно не находится в своей палате! Если бы не наши агенты, мы так и продолжали бы жить в неведении, не подозревая об опасности, которая дышит нам в затылок. Если у вас есть какая-либо информация касательно возможного местонахождения Нормана Аккермана, дорогие читатели, обязательно сообщите в Министерство! Держите палочку наготове и оборачивайтесь назад в тёмных переулках. Ну а пока, давайте перейдём к следующему пункту сегодняшних новостей…» Ниже прикреплена чёрно-белая фотография когтевранца в смирительной рубашке, дергающегося во все стороны и удерживаемого тремя людьми в кристально чистых белых халатах. На дне его глаз плещется безумие. Руки Гермионы, кажется, приклеиваются к газете, когда в голове снова всплывают лаковые туфли. «Побег из лечебницы был совершен более трех недель назад…» «Помнишь Нормана, Гермиона? Он и его друзья решили организовать глупую вылазку в Лес…» «Профессор Снейп понятия не имеет, кто мог такое сотворить с их головами…» «Я никогда раньше такого не встречал…» «Ты бы видела, как на тебя смотрели когтевранцы! Они будто хотели тебя сожрать заживо…» — Гермиона?.. Мир будто останавливается. Гермиона чувствует, как дрожат её руки и подрагивают ресницы, ощущает волны промозглого холода, что накатывают на тело; она словно застряла в собственном вакууме чудовищных воспоминаний, что выпускают свои острые когти и впиваются в её худые плечи, всё больше подпитывая страх, делая тело ватным и не способным к нормальному функционированию. «Как я могла не замечать этого раньше?». — Мне нужно идти, Джинни. — Звучит скрип отодвигаемого стула. — Увидимся чуть позже, окей? — На последнем слове Гермионе не удаётся замаскировать дрожь, чем заставляет Джинни нахмуриться. — Это ты из-за Нормана так? — звучит осторожный вопрос. — Ты не переживай так… он, конечно, парень на книгах помешанный, ровно как и ты, — спокойно продолжает Джинни, оглядывая окаменевшую Гермиону. — Но он в жизни мухи не обидит. «В жизни мухи не обидит». Гермиона сглатывает. Макгонагалл. Ей нужен её декан. По школе ходит сбежавший преступник. Грейнджер делает громкий вдох сквозь сжатые зубы и не медля складывает помятую газету пополам. В ушах всё ещё отдаётся и голос Джинни, что-то кричащей ей вслед.

***

— Професор Макгонагалл, мне срочно нужно с вами погово… Две головы одновременно отрываются от документов и тут же впиваются вопросительно-раздражёнными взглядами в отместку на то, что их, судя по всему, отвлекли от чего-то раньше, раз Гермиона краем глаза успевает ухватиться за эмблему Аврората на одном из открытых конвертов. Она сглатывает. За столом в своём привычном виде сидит её декан — уставшая и с заметными морщинами в уголках газ, в своей фирменной остроконечной шляпе и в мантии; по её правую руку стоит, склонившись над бумагами, профессор Блэк, которая, кажется, намерена прожечь в ней дыру своими глазами. Фаланги пальцев, вцепившиеся в угол стола, белеют. — Потом зайдёшь на чай, Грейнджер, — резко выплёвывает женщина, возвращаясь к документам. — Сейчас не лучшее время. — Прости, Гермиона, но я вынуждена… — Это важно, — нагло перебивает не Гермиона, чем вызывает удивлённый взгляд. Она никогда не перебивает своего декана. — Это касается побега из Святого Мунго. Блэк невесело, почти ядовито усмехается краешком накрашенных губ. — Не беспокойся, Грейнджер. Я уверена, Аврорат уже этим занимается. — Я знаю, где он находится, — уверенно произносит Гермиона, сжимая руки в кулаки и уже подготавливаясь к сомнениям, которые буквально исходят с обеих сторон. — Пожалуйста, выслушайте меня. Блэк выпрямляется во весь рост и скрещивает руки на груди. — Позвольте поинтересоваться, мисс Грейнджер, — звучит хриплый голос Макгонагалл, — откуда вам известно о его местонахождении? — Я… — она закусывает нижнюю губу. — Я чувствую. Блэк, не сдержавшись, прыскает. — Его магия, — пытается объяснить Гермиона, видя вздёрнутые брови своего декана. — Он… он будто следит за мной, понимаете? — она ежится. — Раньше я думала, что мне просто кажется, потому что никто чужой не может преодолеть защитные чары Хогвартса, но Норман, — она делает глубокий вдох, — он ученик. Это всё объясняет. — Почему вы так уверены, что это именно его магия? — со скепсисом спрашивает Макгонагалл. — Он… Он не совсем хорошо ко мне относился, пока ещё был в школе, — нервно отвечает Гермиона, неосознанно погружаясь в свои мысли. — Последнее время у нас было несколько разногласий, и я знаю, как ощущается его магия, профессор. Макгонагалл поджимает губы, краем сознания подмечая, что Блэк неожиданно замолчала. — Что же, — она хмурится и смотрит в одну точку перед собой, — я попробую заняться этим. Из груди Гермионы невольно вырывается облегчённый выдох. — Но имей в виду, Гермиона, — предупреждающе заверяет её Макгонагалл, — подобное заявление крайне серьёзно, особенно в текущей политической ситуации. Следи за своими ощущениями и все докладывай мне или профессору Блэк. При последних произнесённых словах Гермиона ощущает неприятный зуд во всём теле. Её мысленно передёргивает. — Спасибо, профессор, — она кивает и делает шаг назад, к выходу из кабинета. — Это было крайне важно для меня. Холодный коридор тут же вызывает мурашки по телу, заставляя Гермиону поёжиться и приобнять себя руками. Её мысли похожи на тягучий кисель, и она впервые осознаёт, что она не то что не может выхватить хоть одну из мельтешащих, подобно насекомым, мыслей в голове, она даже не может нормально сформулировать, что она чувствует. Солнце только-только встало, а её уже необъяснимо клонит в сон. — Грейнджер! — кричит кто-то ей в спину; цоканье каблуков эхом расползается по коридору, заставляя Гермиону застыть. — Постой! У Гермионы спирает дыхание. — Я вас слушаю, профессор Блэк. — Она медленно, словно недоопределившись, стоит ей поворачивается или нет, осторожно разворачивается полубоком, выжидающе глядя на Беллатрикс. Женщина скользит по ней хмурым взглядом. — Надо поговорить. — О чём? — тут же выпаливает Гермиона, чувствуя неприятную колющую боль в районе рёбер. Осознав свою ошибку, она уже чуть более спокойно добавляет: — Я сказала профессору Макгонагалл всё, что знала. Играющие желваки заставляют покрыться спину холодной дрожью. — Ты прекрасно знаешь, о чём я, Грейнджер, — цедит сквозь зубы Блэк, делая шаг вперёд. — Прекрати строить из себя дурочку. Ты никогда не была талантливой актрисой. — Послушайте, я абсолютно не понимаю, о чём вы… — Всё ты понимаешь, — разъяренно шипит Блэк, делая рывок вперёд и нечеловеческой хваткой цепляется за её локоть. — Я не принимаю никаких возражений. Всё в Гермионе, кажется, переворачивается, когда они встречаются взглядами. В глазах Блэк — ночь, тёмная, полная мрака и тайн, сквозь которую уже даже не виднеются крошечные блики уличных фонарей; у неё острые, впалые скулы, нездоровые тени под глазами и тёмная помада, слегка стёршаяся после завтрака. Из груди, затянутой в тугой старомодный корсет, вырываются рваные вдохи-выдохи, пока её рука мёртвой хваткой ухватывается за камнем стоящую Гермиону. На лице Гермионы написано сомнение, на дне карих глаз — нервозность и волнение, выдающее её с головой. Галстук вдруг становится слишком тугим для коридора, в котором то и дело витают сквозняки. — Мне пора идти, — сипит Гермиона, аккуратно выворачиваясь из-под руки женщины. — Увидимся позже, профессор. Последнее, что ей удаётся увидеть, — это ярость, поселившаяся в её красивых чертах лица.

***

День проходит тревожно: Гермиона озирается через плечо каждый раз, даже в людных коридорах, а перед глазами стоит всё та же фотография рычащего и брыкающегося Нормана в руках санитаров, что заставляет кровь стыть в жилах. Чёрт. Это выглядит действительно жутко. На заезженной пластинке эхом отдаётся разговор с Блэк, и Гермиона неосознанно упирается взглядом в пол, чувствуя неприятное семя сомнения в своей груди, что стремительно возрастает с каждой минутой после их разговора. Она ёжится, когда холодный порыв воздуха проникает под тонкую ткань её белой, слегка жмущей в плечах рубашки. Весь оставшийся день её преследует отвратительное чувство плёнки на коже, будто кто-то наложил на неё следящие чары; из-за своей ненормальной и, наверное, определённо, выходящей за рамки паранойи, она проверяет свои щиты по сто раз в день, пока наконец до её воспалённого разума не доходит, что всё в порядке. И что она сходит с ума. Гермиона невольно хмыкает, снимая с себя одежду и намереваясь смыть с себя оставшийся день. Пока она на пошатывающихся ногах бредёт к ванной, она невольно бросает взгляд на грязное зеркало и вздрагивает от карих глаз, что уставились на неё. Бояться собственного отражения. Мерлин, какой это идиотизм. Паркинсон узнает — засмеёт. Грейнджер не может не отметить того факта, что она слегка поправилась по сравнению с последним разом, когда она глядела на себя в зеркало и проводила шершавыми подушечками по своим шрамам, что уродуют украшают её костлявое, непропорционально сложенное тело; символизируют её так называемую вездесущую храбрость и жгучую боль, что пришлось ей пережить. Гермиону незаметно передёргивает, и она отворачивается, пряча лицо от самой себя в густых волосах. Пар, вздымающийся от воды, действует на неё почти успокаивающе. А затем, принюхавшись, она может различить запах горелого. Всё её естество тут же напрягается. Дверь ванной почти зловеще скрипит, когда она входит в комнату девочек; Лаванда и Парвати уже спят на своих местах, посапывая и что-то бурча себе под нос. На её кровати, словно дополнительное подтверждение реальности происходящего, одиноко лежит конверт. Инициалы Блэк заставляют почувствовать непривычную сухость во рту. «Ну, в любом случае, — размышляет Гермиона, — возможно, это имеет непосредственное отношение к учёбе…» Интересно, она может получить неаттестацию за многочисленные пропуски её предмета? Учитывая последнюю посещаемость Гермионы ЗОТИ, такой исход вполне вероятен. Дрожащими руками она берет конверт в руки и тут же шипит, ойкая и бросая письмо на ковёр. Конверт превращается в пепел, а подушечки её пальцев, кажется, вот-вот покроются волдырями от ожогов. Это так… по-Блэковски? Содержимое письма заставляет Гермиону вздрогнуть. «Жду сейчас же тебя в кабинете. Немедленно. Это важно».