Пристанище потерянных душ

      Сегодня солнце светит слишком ярко для Лондона. Слишком непривычно.       Словно для обитателей Хогвартса солнечные лучи, по утрам обжигающие сетчатку, являются чем-то вроде экзотики.       По мнению Пэнси, в тяжёлых свинцовых тучах, нависших над их пустыми головами, был особый шарм; как и в сером небе, своим видом вознамерившемся придавить их всех к земле — в землю, — как бесполезных букашек. Вспыхивающие молнии и моросящий дождь, застывший сыростью в воздухе, было для её души чем-то, что она не могла выразить словами. Реплики застывали в гортани, как вода, тут же преобразовавшаяся в маленькие кристаллики льда, и она смотрела на безумие окружающего мира с бессилием, запаянным в зрачках. С отчаянием, которое больно сдавливает грудь.       Это не то отчаяние, где кости начинают зудеть от незнания того, что будет дальше, нет; это то отчаяние, где ты как раз предельно ясно понимаешь, что будет дальше, но осознаешь, что не можешь это остановить. Это как наблюдать огромную надвигающуюся волну цунами, которая вот-вот накроет город.       Волну, которую ещё никто кроме тебя не заметил.       Ветер хлёстко бьёт по лицу несмотря на солнце, от привычной усмешки на лице начинает болезненно сводить скулы. Веки хочется прикрыть хотя бы на долю секунды, а ресницы кажутся каменными из-за нездорового обилия туши; чёлка начинает спадать на глаза — пора бы уже, наверное, подстричься. Голова пухнет, будто Пэнси вчера вздребезги напилась и прямо сейчас выгребает последствия.       Гермионы нигде нет — скорее всего, снова просыхает в своей библиотеке. Смутное ощущение, что она одним днём хочет просто-напросто там умереть.       И не то чтобы Пэнси её осуждает.       — Паркинсон, — раздаётся неуверенная интонация позади; она её едва слышит — голос тонет в свистящем порыве ветра. — Надо поговорить.       Она уже порывается открыть рот, чтобы отхаркнуть очередную колкость, но жалящее ощущение в черепной коробке не даёт ей этого сделать — кажется, она уже где-то слышала этот голос. Слишком уж он…       Раздражающий? Такое острое проникновенное чувство она испытывает лишь от старого доброго семейства Уизли.       Пэнси распрямляет плечи, хмурится, облизывает губы. Внутри появляется гнилой, исходящий чернотой неприятный осадок: она не любит, когда её вырывают из собственных размышлений. Из времени, посвященному ей, где наконец маскарадная маска сползает с лица, обнажая тёмные росчерки усталости под глазами, а противная усмешка истекает по сроку годности. Становится кислой, слишком неестественной.       Словно Паркинсон кто-то рассёк лицо ножом, воссоздав искусственную улыбку, от фальши которой начинает подташнивать.       Она медленно поворачивает голову в сторону говорящей — и брови удивлённо поднимаются вверх, будто кто-то из мимо проходящих студентов выкрикнул “сюрприз!” и громко взорвал конфетти.       — Ты, — протягивает Пэнси. — Что ты здесь забыла, Уизли?       По её лицу пробегают первые нотки злости, заставляя Пэнси самодовольно фыркнуть в мыслях. Она чувствует, как в ней — подобному дикому зверю — просыпается жажда.       Жажда посмотреть, сколько ещё сможет продержаться младшая Уизли в этом уже треснувшем официозе.       — Я хотела поговорить, — более твёрдым тоном произносит Джинни. Она вообще знает, как разговаривать хоть на йоту дипломатично? Ощущение, что она каждое слово рубит топором. — О Гермионе.       Что-то внутри замирает.       — Опять? — Пэнси скалится. Искривляет тёмные губы в насмешке, нарочито расслабленно поправляет волосы, словно вознамерившись проверить Джинни на прочность. — Никак не можешь смириться с тем фактом, что ты, — она нажимает на это слово с такой силой, что Уизли поджимает губы, — никогда не будешь на первом месте?       От яда в её голосе воздух кажется плотным, тяжёлым. Словно вот-вот нагрянет гроза и затопит духотой каждый угол помещения.       — Не время сейчас для выяснения отношений, Паркинсон, — на одном выдохе проговаривает Джинни. Пэнси видит, насколько нелегко ей это даётся — скользкая неприязнь проступает на её лице, как настоящий текст проступает на бумаге при свете ультрафиолета. — Я хотела у тебя кое-что спросить.       Тёмные ногти нервирующе постукивают по колонне.       — Ну?..       — Гермиона что-нибудь тебе… говорила? — Уизли спрашивает это с таким видом, будто ей больно выговаривать эти слова на каком-то подкожном уровне. — Может говорила тебе о своих каких-то догадках? Мыслях?..       — А я смотрю, у вас-то с ней всё гладко, — нараспев произносит Пэнси, пока кошачья улыбка украшает рот. — Даже если бы и она чем-то таким поделилась со мной, Уизели, я бы тебе точно не рассказала, — она говорит это таким тоном, словно объясняет ребёнку, почему небо голубое. Склоняет голову набок, с нескрываемым удовольствием наблюдая, с каким бешеным ритмом бьется жилка на шее. — Понимаешь?       И деланно надувает губы.       — Я о ней беспокоюсь, — выплёвывает Джинни. — Потому что с ней что-то не так. Ей хуже с каждым днём и ты видишь это, — её каждое слово отзывается неприятными ощущениями в груди. — Но ничего не делаешь. Скажи мне, Паркинсон, каково это, — она приближается настолько быстро, что её шипение отскакивает эхом в голове, — думать только о себе?       Мышцы сводит неприятной судорогой.       — Пошла вон.       — О, я задела нерв? — насмешливое выражение лица Джинни походит на крохотный надрез в районе сердца. — Сложно осознавать собственную гниль?       Пэнси улыбается так гадко, что самой становится противно.       — Нет, дорогая, вовсе не сложно. Во всяком случае, — Паркинсон кажется, что она балансирует на краю бездны, глядя в расширенный зрачок напротив, — не сложнее, чем знать, что сегодня на ужин будет вчерашняя гречка.       — Сука, — горячее дыхание обжигает кожу.       Уголки губ дёргаются вверх.       — Всегда пожалуйста.

*

      — Предлагаю сегодня начать с теории, — Минерва шумно прочищает горло, расхаживая по кабинету. — К сожалению, я сегодня не располагаю достаточным временем, чтобы обучать вас на практике, мисс Грейнджер.       Гермиона механически кивает, раскладывая принадлежности на столе. Внимательный взгляд заставляет чувствовать себя мишенью для дартса.       — Поэтому сегодня мы вспомним и, возможно, узнаем базовые заклинания для самозащиты. Я понимаю, что ситуация, должно быть, крайне тяжелая и стрессовая, — декан на мгновение запинается, словно пытается мысленно примерить слова и оценить, насколько презентабельно они будут смотреться, — но вы же понимаете, что использовать темную магию крайне нежелательно?       Кария радужка исследует удивленное лицо Гермионы настолько тщательно, что кожа начинает зудеть.       — Разумеется, профессор, — нахмурившись, отвечает Грейнджер. Плотоядный червь сомнения просыпается в ней, начиная грызть внутренние органы изнутри. — Тёмная магия запрещена.       Женщина растягивает сухие губы в мягкой улыбке.       — Вот и славно. Ни на секунду не сомневалась в вас, мисс Грейнджер. — за толстыми стёклами очков её глаз практически не видно. — И, надеюсь, не буду сомневаться.       От последних слов, повисших в воздухе, лёгкое напряжение начинает лизать внутренности.       — Предлагаю начать.       Прошедшие двадцать минут скорее напоминают обычную стандартную лекцию, чем тренировки, которые обещала Макгонагалл. Странное чувство, будто декан хочет оттянуть момент активных действий поселяется в ней, как зерно в благодатную почву, и по истечению времени Гермиона не может отделаться от липкого ощущения тревоги, плёнкой оседающего на коже.       На протяжении всего времени они просто повторяют свойства старых заклинаний, периодически разбавляя парочкой новых — совершенно безобидных и, по скептическому взгляду Гермионы, совершенно бесполезных во время реальной битвы. После пятнадцатой минуты в ней стремительно разрастается скука.       Время начинает казаться тягучим, как кисель.       Холодные пальцы под партой успокаивающе поглаживают древко волшебной палочки, словно вознамерившись достать её в любую секунду и отразить атаку нападавшего, если потребуется. Конечно же, — Гермиона сглатывает, чувствуя непривычную сухость во рту, — никакого нападавшего не будет. Пока Макгонагалл здесь, ей совершенно ничего не…       — Ступефай!       Грейнджер от неожиданности едва не вскрикивает, мгновенно отражая заклинание. Сердце бьется загнанным зайцем где-то в горле, пока глаза испуганно смотрят на тёмную фигуру, неожиданно взникшую на пороге кабинета.       Сердце на несколько секунд замирает, чтобы вновь возобновить свой бешеный ритм с удвоенной скоростью.       — Неплохая реакция Грейнджер, — оценивающе произносит Блэк, скашивая насмешливый взгляд на вытянутую руку с палочкой напротив. — Хотя, смею признаться, твоя излишняя паранойя больше вызывает беспокойство.       — Профессор Блэк, — с расстановкой произносит Гермиона. Кровь продолжает бурлить, лихорадочно циркулируя по организму. — Что вы… что вы здесь делаете?       — Решила проверить, как проходит обучение у самой перспективной ученицы Хогвартса, — она произносит её негласный титул с такой интонацией, что Грейнджер невольно хочется сморщиться. Горящие тёмные глаза переходят от её лицу к другому — более хмурому и недовольному. — Мы же вроде обговаривали это вопрос, Минерва, — от пренебрежительной фамильярности на лице декана вспыхивает яркий огонёк недовольства. — Это тре-ни-ров-ки, — по слогам говорит профессор, — не лекции.       — Благодарю за вашу заинтересованность, Беллатрикс, — сделав акцент на имени, цедит Макгонагалл, — но я самостоятельно разберусь с программой обучения. Если вы, конечно, не против.       — Что вы, — Блэк всплёскивает руками настолько громко, что лживость этого жеста просачивается в каждый атом, — безусловно. Просто я к тому, что тренировки в первую очередь подразумевают практику, а не разжевывание одних и тех же вещей. Очевидных, — вкрадчивым тоном добавляет Блэк, — вещей.       Гермиона, тем временем, смотрит на неё, как завороженная, хотя каждая клетка во всё горло вопит, чтобы она немедленно отвернулась, даже если ради этого придётся сломать шею. Бордовая помада на губах вызывает противоестественное онемение речевого аппарата; кудри в ещё более большем беспорядке, чем прежде, но это придаёт образу какой-то безумный, хаотичный вид. Блэк словно одним своим присутствием распыляет энергию. Жизнь.       Магию.       — Я думаю, что профессор Блэк права, — совершенно неожиданно выпаливает для себя Гермиона осипшим голосом. — Нам стоит как можно скорее приступить к практике, профессор Макгонагалл.       На дне глаз декана мелькает явственное недовольство, но оно не выходит наружу, преобразовываясь в слова — лишь в плотно сжатые губы. Беллатрикс, завидев такую однозначную реакцию, позволяет себе нагло усмехнуться одним уголком губ. Абсолютно неадекватная женщина.       Но она тебе нравится.       — Я вас услышала, Блэк, — сухо отвечает Минерва, чопорно поправляя очки. — И вас, мисс Грейнджер, — она стреляет в её сторону острым взглядом. — На сегодня всё. Вы можете быть свободны.       На несколько секунд в животе поселяется страх, что Гермиона столкнется с профессором Блэк в коридоре, но та выжигает все её догадки до горстки пепла, быстрым шагом удаляясь из кабинета.       Когда в груди что-то лопается особенно сильно, она с ужасом осознаёт, что скучает.

*

      Нарцисса кажется настолько бледной, что почти сливается с безмолвными мраморными стенами Мэнора. В своей отрешенности, мазками размазанной по худому измученному лицу, она напоминает скорее предмет интерьера, чем хозяйку поместья.       Спина прямая, руки сложены на складках старомодного платья. Камины не растоплены, поэтому холод расползается по комнатам, как злокачественная опухоль.       Нарцисса вполне могла сойти за снежную королеву, гордо восседающую в своём королевстве, но ужас, тонкой пленкой инея покрывающий сердце, превращает иллюзии в пыль. Разбивает вдребезги, растворяя мираж в ледяной действительности.       Миссис Малфой не знает, как он пришел. Совсем недавно сюда нагрянули авроры — свора министерских псов улыбалась ей в лицо так приторно, что она почти чувствовала привкус желчи на языке. Это, — говорит, — для вашей же безопасности, миссис Малфой. Времена хмурые сейчас, сами понимаете, — он оценивающе оглядывает её, как товар на продажу. Словно мысленно прикидывает, достойна ли она вообще знать, что они забыли в её же доме, — не хочу, чтобы с вами что-то случилось, вы же понимаете.       И цокает языком.       Цокает языком с таким самодовольным, масляным видом, что Нарцисса сразу понимает — это гадкая ложь.       Мы всего лишь будем контролировать ваши камины.       Камины. Камины. Камины.       Для безопасности.       Безопасности?       Тогда почему…       — Ах, Нарцисса! — раздаётся нарочито приветливая интонация сзади. Будто к ней наведался старый лучший друг на горячую чашку чая, а не убийца, сделавший Малфой Мэнор самым большим кладбищем во всём Лондоне. Будто всё нормально. Так, как должно быть.       Тяжёлый вздох хоронится где-то в груди.       Нихрена так не должно быть. — Я так рад тебя видеть, дорогая…       От него несёт.       Интересно, он вообще мылся после Азкабана?       — Рудольфус, — надтреснутым голосом произносит Нарцисса. — Что тебе нужно?       — Я смотрю, — он облизывает губы, — моей невесты сегодня нет.       От последних слов Нарциссу передергивает.       — Зачем тебе Беллатрикс?       — Зачем? — Рудольфус это переспрашивает с таким видом, будто она только что сморозила несусветную глупость. — Брось, — он с противным скрипом отодвигает стул и плюхается на него, демонстративно выпячивая торчащий из-под пазухи кинжал. — Не чужие люди же.       — Прошло много лет, Лейстрендж, — от произношения его имени он морщится. — Вряд ли мы уже можем считаться родными.       Мужчина ещё с минуту сверлит её любопытным взглядом, склонив голову набок, прежде чем издевательски хмыкает.       — У нас впереди много времени, чтобы это исправить, — скалится, обнажая гнилой рот. Нарциссу почти передергивает от вида его зубов. — Слышал, Белла стала училкой? Как неожиданно, — он нахально раздвигает ноги в стороны. — Интересно, что послужило выбору такой… — он цокает языком, деланно задумчиво глядя на портрет Друэллы, висящий в гостиной, — воистину альтруистичной профессии?       — Думаю, — она не чувствует кончиков пальцев, — это не твоё дело.       Рудольфус смотрит на неё так хищно, что лёгкие вот-вот слипнутся между собой от недостатка воздуха.       Он скоро уйдёт. Дыши.       Дыши. Дыши. Дыши.       — Грубо, — наконец растворяет повисшую тишину он. — Я бы даже сказал, — пауза, — обидно.       Его опасливо вкрадчивая интонация бьёт под дых.       Ну же, уходи. Пожалуйста.       — Ладно, — он громко хлопает ладонями по ногам, — вижу, мне здесь не рады. Передавай привет Белле, Нарцисса. И передай ей, что я очень, — подчёркнуто произносит он, усмехаясь, — очень скучаю. До встречи.       Когда он исчезает в камине, Нарцисса наконец позволяет себе вдохнуть.       И осознать, что она стремительно начинает тонуть.

*

      Авроры приходят на место преступления спустя несколько минут, заполняя Мэнор гулом, как пустой сосуд. Из-за смешивающихся в одну какофонию голосов Нарциссу против воли начинает мутить, но она держится — продолжает отвечать на вопросы сотрудников министерства с таким видом, будто действительно верит в эффективность этого мероприятия.       Нарциссе просто не нужны проблемы. И если для их избежания нужно выдавить из себя несколько фальшивых вежливых улыбок, то она, несомненно, их выдавит. Даже не смотря на то, что на кончике языка слишком сильно проступает горечь.       —Что именно он говорил, миссис Малфой? Может вы запомнили конкретные детали? — хмуро интересуется Нимфадора, пока Нарцисса внимательно следит за её уставшим выражением лица. — Было что-то необычное?       — Обычный Рудольфус, — уголок губ дёргается в нервной улыбке. Кислой, как лимонный сок. — Нахальный и беспардонный. Сказал, чтобы я передавала своей сестре привет.       Нимфадора застывает.       — Какой именно?       Нарцисса ещё с минуту смотрит на её напряженное лицо нечитаемым взглядом, прежде чем медленно проговаривая слова ответить:       —Беллатрикс.       Плечи Тонкс едва заметно расслабляются.       — Понятно. Что же, — она громко захлопывает блокнот, — если будут какие-то новости, мы вам о них сообщим. И, конечно же, — она неосознанно сканирует безмолвные стены Мэнора взглядом, в котором мелькает явное отвращение. Ей противно. — Усилим меры безопасности. Государство заботится о вас, — мягко добавляет.       Лучше бы они просто не трогали её семью в покое.       Этого всегда было более, чем достаточно.

*

Год назад

      — Ненавижу Мэнор, — морщится Нимфадора, путаясь ногами в одеяле. — Была там всего пару раз, но уже его ненавижу. Стремное место, — выдыхает сигаретный дым в потолок, — тебе бы там не понравилось.       Гермиона — сама не зная от чего — улыбается, довольно наблюдая за Тонкс из-под длинных ресниц. Волосы растрепаны, мышцы лица расслаблены; непринуждённость скользит в каждом её движении, и в этом есть что-то такое, что оседает теплом в груди.       — Почему? — Грейнджер вздергивает брови. — Со стороны он кажется величественным, — она закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться от мрачного взгляда Нимфадоры при этих словах. — И богатым.       — Это мираж, — уверенно заявляет Тонкс, закидывая ногу на ногу. Она всегда лежит так, будто кровать придумали для неё одной, заставляя Гермиону ютиться с краю. — Там такая атмосфера, — она на несколько секунд запинается, силясь подобрать слова.       — Атмосфера тёмной магии? — издевательски спрашивает Грейнджер.       Нимфадора закатывает глаза.       — И это тоже.       — Иногда ты такая, — со смешком произносит Гермиона под её сощуренный взгляд, — такая зануда.       — Зануда? — с фырканьем спрашивает Тонкс. — Ты всех противников тёмной магии зовёшь занудами?       — Нет, не в этом дело, — она качает головой. — Просто иногда мне кажется, — закусывает нижнюю губу, — что вы слишком категоричны.       — Категоричны? — опешив, громко произносит Дора. — Гермиона, ты просто не понимаешь, о чём ты говоришь.       — Я не говорю, что тёмная магия это хорошо, — пытается оправдаться Грейнджер, — просто… это же по-прежнему магия, верно? Как мы можем ей противостоять, — тщательно взвешивая слова, продолжает она, — если ставим на ней табу? Если не изучаем её?       — Ты странная, — спустя несколько секунд изрекает Тонкс. Нерасшифрованной интонацией, которая посылает тревожные мурашки по позвоночнику. — Надеюсь, когда-нибудь ты изменишь своё мнение.       Ответом ей служит напряженное молчание.