Escape/Побег

/Чонгук/ Боже, как же это сладко. Каждое её движение — словно дрожь по воздуху. Она будто боится кoснуться меня снова, но боится ещё сильнее показать, что этого хочет. И я это вижу. Я замечаю всё. Её дыхание, как будто кто-то нажал на паузу. То, как руки дрожат, даже когда она сжимает тюбик с мазью. Смешно. И до жути приятно. Я чувствую себя зверем, что играет с добычей… но только эта добыча смотрит на меня не только со страхом. Там уже что-то другое, глубже, горячее. И я знаю — я сам же это разжёг. И не собираюсь останавливаться. Мне до безумия нравится сводить её с ума. Срывать с неё спокойствие, дразнить, приближаться слишком близко, чтобы смотреть, как она теряется. Я говорю что-то — и вижу, как у неё перехватывает дыхание. Я приближаюсь — и она краснеет так, что кровь будто приливает ко всему телу сразу. И мне плевать, что это неправильно. Что она ещё «не готова», что у неё трясутся руки, когда она касается бинта. Потому что ей это нравится. Просто она пока не умеет себе в этом признаться. Она думает, что пришла перевязать мою рану. А я знаю: она пришла, потому что иначе бы сгорела от желания. Да, я ранен. Да, мне больно. Но чёрт возьми — я бы с радостью получал эти раны снова и снова, если в результате она будет вот так стоять передо мной, кусая губу, боясь сделать шаг ближе. И всё, что мне хочется сейчас, — это не дать ей уйти. Не дать ей снова спрятаться в эту свою смешную броню. Я играю — да. Но я и горю. Я хочу её. Целиком. И мне плевать, сколько времени она будет отрицать это. Потому что я не остановлюсь. — Не больно? — её голос звучит тише, чем обычно. И слишком мягко. Почти… заботливо. Я чувствую, как тонкая деревянная палочка касается воспалённой кожи, и на секунду хочется скривиться. Но я не даю себе ни звука, ни жеста. — Смотря где, — отвечаю лениво, с намёком. — Иногда больно, а иногда приятно. Я чувствую, как она замирает — буквально. Её пальцы замирают на бинте, дыхание сбивается. О, Лиса. Ты ведь знала, что я не могу отвечать просто, правда? Я не могу удержаться и слегка поворачиваю голову, чтобы увидеть её отражение в зеркале. Её лицо чуть опущено, как будто она сосредоточена только на перевязке, но я вижу покрасневшие уши. Она слышит. Она поняла. И снова делает вид, что не поняла. — Ты сама спросила, — добавляю, всё ещё смотря в зеркало, — я просто честно отвечаю. — Но ты не переживай. Если станет совсем больно — я тебе дам знать. Хотя… — я чуть усмехаюсь, — ты, кажется, умеешь обращаться с чужой болью. Не впервой ведь? Слышу, как она чуть сдавленно втягивает воздух, но снова ничего не говорит. Она старается держаться. А я — только сильнее подливаю масла в огонь. Чёрт, я не просто хочу её. Я хочу смотреть, как она ломается, шаг за шагом. Как её маска упрямства трескается, а за ней — всё то, чего она сама боится в себе признать. Я наблюдал, как её пальцы двигаются по бинту — осторожные, точные, почти ласковые. Так не прикасаются к убийце. Так прикасаются к кому-то… кому не хотят сделать больно. Смешно. Как я вообще до такого дошёл? Сижу перед ней почти голый, раненый, терпеливо жду, пока девчонка решит — захочет ли она меня или нет. Я, который всегда брал. Без спроса. Без разрешения. Без последствий. Я, который раньше женщину за человека не считал. Только за то, что она может дать — если повезёт. А если нет — на колени, в землю, и забыть. Но сейчас… я сижу. Жду. Когда Лиса наконец поймёт, чего хочет. Поймёт, кого хочет. Меня. Смешно. Унизительно почти. Я должен был бы уже давно взять её. И выкинуть. Или убить. Так проще. Так правильно. Без привязок, без мыслей. Без этой ерунды, что застряла у меня в груди и мешает дышать, как чёртов осколок под кожей. Но с Лисой — не так. Я не могу её убить. Не после того, что собираюсь с ней сделать. Я не могу. Это неправильно, она основная цель. Но, чёрт побери, если я не сделаю это — я сойду с ума. Мне надо избавиться от этой одержимости. Один раз. Просто один раз — и всё встанет на место. Она в моей постели, подо мной, такая же дрожащая, как сейчас, с распухшими губами и этим наивным взглядом. Я получу её. И тогда — всё исчезнет. Эта… привязанность. Эта странная боль, когда она смотрит на меня не с ужасом, а с пониманием. С этим чёртовым сочувствием, которое прожигает меня насквозь. С чего вообще началось это безумие? С её взгляда. С одного взгляда. Она посмотрела на меня так… будто уже знала. Что я сломан. Что женщина в прошлом обошлась со мной так, что теперь я ненавижу каждую следующую. Она увидела это мгновенно. Без слов. Без допросов. Просто посмотрела — и поняла. Вот и всё. Вот и капкан. Я почувствовал, как она в очередной раз провела ваткой по коже — аккуратно, даже слишком. Каждое её прикосновение будто подталкивало меня к грани. К грани, за которой либо я подчиняюсь желанию… либо разнесу эту ванную к чёрту. Как же она медлит. Я хмыкнул и, не открывая глаз, выдавил: — Не больно спрашиваешь, а сама, кажется, кайфуешь от процесса. Она резко отдёрнула руку. Я чуть приоткрыл глаза и встретился с её взглядом. Она замерла, в лице ни капли уверенности, но и не страха — странное напряжение, будто сама не знала, кто из нас в данный момент контролирует ситуацию. — Ты уверена, что не специально так медленно? — продолжил я, чуть склонив голову. — Или просто не хочешь, чтобы это заканчивалось? Она молчит, но я вижу, как её щёки вспыхнули. Попал. Кажется, я снова начинаю играть в свою игру. — Удивляешь меня, Лиса, — проговорил я уже тише, позволив голосу опуститься до бархатного, почти интимного тембра. — Обычно я не позволяю касаться себя дважды. Не тем более, кто знает, как я дышу. А ты тут… бинтуешь, будто хочешь всё исправить. Она напряглась, и я уловил, как её дыхание стало чуть чаще. Даже если она не осознаёт, — тело реагирует первым. Я откинул голову назад, закрыв глаза. Словно расслабился, но на самом деле — напрягся до предела. Если она сейчас скажет хоть одно слово… хоть одно неосторожное… — Чонгук, — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Я приоткрыл глаза. — Что? — …у тебя родинка на лопатке. Я моргнул. Пару секунд — просто тишина. Серьёзно? — Что? — Ну… такая. Маленькая. Или, может, это шрам?.. — пробормотала она, как будто реально пыталась убедить саму себя, что это имеет хоть какое-то значение. — Неважно… Я не выдержал и хмыкнул, качнув головой. — Это была гениальная попытка сменить тему, или ты пытаешься соблазнить меня, разглядывая мои родинки? — Это акт психологической защиты, — пробормотала она и упрямо отвернулась, будто сосредоточенно работала с бинтом. Я рассмеялся коротко, под нос. — С ума сойти… — буркнул я. — Как ты вообще смогла выжить, прилетев в такую опасную страну? Неужели тебя никто не убил в первую же минуту? Её глаза расширились после моего саркастичного вопроса. — Попала же сюда, — пробормотала она и дернула плечом. — Так что можно сказать… и убили с первой секунды. Я не ответил. Слишком лёгкий выстрел, чтобы тратить патроны. Повернулся немного, позволяя ей закончить перевязку, как вдруг она застыла. Пальцы с мазью замерли на полпути. Я взглянул на неё через плечо. — Что?.. — начал я, но она перебила, резким голосом: — Где Дженни? Голос… совсем не тот, что минуту назад. Не дрожащий, не мямлящий. Не растерянный. Почти злой. Почти. — Что ты сделал с ней? Мои пальцы невольно сжались в кулак. — Ты… ты вышел тогда из комнаты в гневе. Когда она сказала тебе о… — её голос сорвался. — Или ты… ты сделал что-то с Шинэ?.. Она не заслуживает… Она уже начала метаться. Слова вылетали, как пули, пускай и дрожащие. Но суть в них была острая, как нож: — Она и так страдала все эти годы! Если ты… если с ней что-то случилось… — она запнулась, не зная, чем пригрозить, но я видел, что в голове уже ищет что угодно, чтобы надавить. — …тогда я… я выйду к Главе! Вот теперь я медленно поднялся. Развернулся. Один шаг — и я оказался вплатную. Её дыхание сбилось. Я схватил её за локоть — не резко, но достаточно, чтобы она поняла, как быстро может стать плохо. — Не угрожай мне, — выдохнул я, глядя ей в лицо. — Никогда. Не говори мне, что делать и чего не делать. Это… — я склонился чуть ближе, голос понизился до опасного хриплого шепота, — …плохо может закончиться. Для всех. Её глаза… Чёрт, я помню такой взгляд. Ровно такой же, как тогда, когда я проверил в наличии родинки под грудью и шрам на бедре. Как будто в ней что-то ломается. Или просто пугается меня до дрожи — и всё равно остаётся. Глупая, упрямая… Я выдохнул, отпуская её руку. Сделал полшага назад. — С твоей подружкой всё в порядке, — проговорил я тише, как будто самому было странно произносить эти слова. — Я не идиот. — А Шинэ? — не унималась она. — Она тоже, — сухо ответил я. — Ладно. Прости, — пробормотала Лиса, всё ещё глядя в сторону, словно не до конца веря моим словам. — Давай закончим перевязку. Я кивнул молча, снова сел на стул. Она вернулась к бинтам, но я уже почти не чувствовал её прикосновений. Мысли были не о теле. Не о ней. А о словах, которые эхом гудели в голове. «Ты сам захочешь его убить лично, если узнаешь правду…» Что за, чёрт возьми, правда? Думаю Дженни не из тех, кто бросает слова на ветер. Она играла ва-банк, зная, что я могу свернуть ей шею в любую секунду. Но не испугалась. Пальцы Лисы легко прикасались к бинту, аккуратно завязывали — но я будто даже этого не чувствовал. Потому что в голове — всё сильнее и громче — пульсировало: Что он от меня скрывает? Он ищет Лису. Почему? «Глава любил её мать…» — сказал голос Дженни внутри моей памяти. «А Лиса — последнее напоминание о том, что её мать не выбрала его…» Он гонится за тенью прошлого, за призраком женщины, которая не сделала выбор в его пользу? И теперь хочет… что? Мстить? Или заполучить дочь? Или стереть из мира то, что напоминает ему о боли? Я резко выдохнул. И ещё… письма. Дженни говорила, что мать Лисы присылала их с фальшивых имён. И что, если Дженни найдёт связь — она сможет найти их. Если это всё правда… если мать Лисы действительно жива… И если она знала, что делает… К чёрту. Я опёрся локтями на колени, сцепив пальцы. Лиса заканчивала перевязку в молчании. Теперь я смотрел на неё по-другому. Не как на капризную, упрямую, слишком живую для этого гнилого мира девчонку. А как на ключ. К той самой двери, за которой шепчется то, чего я пока боюсь узнать. И да. Часть меня всё ещё хочет её тела. Но теперь другая часть — не менее тёмная — хочет знать правду. Всю. До последней капли. Значит так. Если завтра всё утихнет… Если охрана не начнёт шевелиться и подозревать неладное… Я отведу Дженни, туда, где есть связь. Один шанс — не больше. Пусть говорит всё, что знает. Пусть покажет, чем шантажирует меня и почему считает, что я когда-нибудь… захочу убить его. Главу. Того, кто поднял меня из крови. Или, как я теперь думаю… вырастил меня так, чтобы я оставался слепым. Сзади раздалось тихое дыхание. Шаг. Потом тишина. Я обернулся. Лиса стояла всё ещё в ступоре, с бинтом в руках. Взгляд был… странный. Будто она снова потерялась в собственных мыслях, не зная, как поступить. — Это… — прошептала она, не договорив. Я устало выдохнул и поднялся с табурета. — Давай, — сказал я просто, без острот, без сарказма. — Завяжи. Через плечо. И ниже — через талию. Иначе разойдётся к чёрту. Она подошла медленно, но уже увереннее. В руках — всё тот же бинт. Я развернулся к зеркалу, позволив ей видеть всё — свежую перевязанную рану, кожу, распаренную от душа, и следы старых шрамов. Её пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть. Я чувствовал это, когда она дотрагивалась до моего плеча, аккуратно продевая бинт под рукой, потом наискосок, по диагонали. Я смотрел в зеркало. Не на себя. На неё. Каждый раз, когда она поднимала взгляд, чтобы понять, где именно завязать — она встречалась с моим отражением. И всё равно продолжала. Несмотря на то, что её щеки уже начали краснеть. Вот так, шаг за шагом. Она делает то, что не может — но делает. И всё сильнее втягивается в мой мир. В мою паутину. И мне становится всё труднее… оттуда её вытолкнуть.