Я — Малфой!

      

Глава 1

      Утро Люциуса Малфоя началось ровно также, как последние одиннадцать лет. Отличия составляли последние два года, в кровати он просыпался теперь без своей, ныне бывшей, жены Нарциссы. В остальном-же — каждый день не отличался от предыдущего никоим образом.       Медленно откинув от себя пушистое одеяло, лорд Малфой, натянув на ноги простенькие домашние тапочки, запахнув черный, с зеленым отливом, махровый халат, неспешно позевывая, отправился в ванную комнату. Контрастный душ, как и всегда, сработал так, как нужно — разбудил полусонного Люциуса.       Обтеревшись полотенцем досуха, оделся в приготовленную домовиками одежду — белую рубашку, черные брюки и матовые туфли. Дома галстук ему завязывать было, — вот стыд-то! — абсолютно лень. Уже который год. Именно поэтому домовики его и не подготавливали.       Завтрак — самая важная процедура для начала хорошего дня! — тот, кто придумал эту ересь, явно был под воздействием психотропных, — ворчливо, как всегда, думал Люциус, поднимаясь в свой кабинет, разбирать макулатуру. Поправка — ненавистную макулатуру. За столько лет управления Родом и Домом, ему настолько это все приелось, настолько все это осточертело, что, порой, мысли лорда Малфой скатывались в совсем уж стыдливо-жалкую канву — пойти и застрелиться маггловским револьвером, оставшимся у него еще от отца. Как он там назывался-то?.. «Наган», кажется?.. Когда-то хорошая вещь, редкая, а сейчас… Да кому нужен этот допотопный револьвер? Только как музейный экспонат, да и то возьмут недорого.       По-настоящему продавать револьвер Люциус никогда не хотел — память об отце, да и просто редкий, командирский вариант. Эти мысли появлялись у него сразу после того, как он малодушно подумает о самоубийстве — нужно-же мозг на что-то переключить?       День, и так не самый приятный, как и все остальные, казалось не мог быть испорчен еще сильнее. Зря Люциус так думал. Очень зря. Это он понял, когда увидел на столе, прямо посередине столешницы, лежащее отдельно от всех, письмо его сына, Драко. Рядом с которым не было, и не могло быть, письма его второго сына, Антареса.       Ну почему мир так несправедлив. Почему у него, по факту, двое сыновей, а писать ему может только один? Почему младший может жить как обычный человек, а старший должен быть недееспособным калекой? Почему у него не родился один только сын, почему должны были родиться двое, причем близнецы? Почему судьбоносный рок выбрал именно его, почему несчастье упало именно на его старшего сына? Почему не могло упасть на мла… Нет. Нельзя об этом думать.       Медленно втянув воздух через нос, прикрыв глаза, Люциус задержал дыхание на несколько секунд, позволяя скачущим мыслям и эмоциям успокоиться, и только обретя спокойствие, позволил себе медленно выдохнуть сквозь плотно сжатые губы.       Перестав сверлить письмо Драко взглядом, лорд Малфой отодвинул массивное, удобное кресло, провел рукой по натуральной коже спинки и совершенно неаристократично упал в его объятия. Пододвинувшись к столу, Люциус, кинув на письмо испепеляющий взгляд, виня и проклиная судьбу-злодейку в том, что письмо лишь одно, до хруста, до белых костяшек сжал кулаки, вновь прикрыв глаза, успокаивая себя. Получалось плохо, но Люциус смог справиться с собой. Не первый, и далеко не последний раз происходят эти вспышки гнева. Пока он справляется. Что будет дальше… Трудно представить.       Подобрав конверт, аккуратно вскрыл его и вытащил письмо сына. Первое, что бросилось в глаза — аккуратный почерк и ни одной кляксы. Люциус хмыкнул — интересно, это первая его попытка, или нет? Но это не столь важно. Важно другое — содержание письма. Вчитываясь в строки, Люциус все больше хмурился. Судя по словам Драко, «Герой Магического Мира», которому посвящена большая часть письма, оказался вовсе не таким, каким его пропагандировал Дамблдор со своими «Фениксами». Нахальный, грубый, плюющий на давние законы магического общества, он напрямую отказался от дружбы, предложенной Драко. Хотя, конечно, надо будет еще расспросить сына поподробнее, как именно он предложил свою дружбу. Но сам факт… Это наводило на кое-какие мысли.       Например, на то, что руками своего «протеже», старый маразматик решил уничтожить то, что делает магов магами — традиции, придуманные не просто так, ритуалы, которые необходимо проводить не потому, что от этого зависит то, как Магия будет к тебе относиться, а потому, что, порой, от вовремя проведенного ритуала зависит благополучие и защита Рода, здоровье детей и обеспеченность будущих поколений. В конце концов, если совсем уж скатываться в пессимизм — Дамблдор решил, во что бы то ни стало, уничтожить магический мир как таковой. Но это бред, мотнул головой Люциус. Слишком уж это… глупо. А вот уничтожить чистокровных на корню, выставив их жуткими консерваторами, «не желающими меняться во имя будущего и Всеобщего Блага», он вполне может. Стадо баранов даже стаю волков задавить способно, пока пастух прячется за их спинами. Это если аналогию проводить. Причем не самую грубую.       Но это ладно — письмо еще не дочитано, хотя что там будет дальше, Люциус примерно представляет. И в целом — представлял он верно. Лень, вкупе с раздутым чувством собственной важности, нежно пестуемым Дамблдором, вечная надменность на лице, так и кричащее, что ему, оказывается, все должны, и никак иначе!       Люциус хмыкнул. Да, это вполне в репертуаре Дамблдора. Навешал «избранному» лапши на уши, будто он герой, спас всех, какой он молодец и так далее, а ребенок и рад слушать. Как же, его любят, его почитают, ему радуются!.. Да вот только жизнь — это не сказка, которую всем пытается навязать Дамблдор. Вот и Лонгботтом столкнулся с этим, хотя готов к такому точно не был. Его никто не берет в расчет! Как-же так, он-же герой! А вот так. Будь ты хоть сотню раз героем, пока на деле не докажешь, чего ты стоишь, нормальные люди на тебя даже не посмотрят. Хотя Гриффиндор и его Гриффиндурков это никоим образом не касается. Идиоты есть всегда, просто Дамблдор собрал большинство на одном факультете. На своем любимом, конечно-же. А как-же, нужно-же за будущей армией приглядывать, да пинать ее в нужном ему направлении, чуть что, верно?       Ниже в письме шли общие впечатления Драко о Хогвартсе, о факультете, на котором его приняли так, как и полагается. С легкой холодностью, не спеша предлагать дружбу. Что-ж, это будет хорошим уроком сыну, пусть Люциус его и предупреждал насчет этого много раз. Но образ стоит тысячи слов, как говорят, так что пусть сам прочувствует на себе.       Отложив дочитанное письмо, Люциус вдруг поймал себя на том, что на его губах играет грустная, легкая улыбка. Да, письмо сына — это то, что было нужно ему. И пусть он ругается на судьбу, проклинает ее, своего сына он любит. Любит так, как никогда не любила Нарцисса. Хотя имя первенцу сама придумала…       М-да. Не стоило об этом думать. Понял это Люциус слишком поздно, когда и так не поднимающееся последний год настроение, рухнуло еще ниже.       Антарес Люциус Малфой, старший сын Люциуса и Нарциссы. Недоразвитый калека с раздраем вместо магического ядра и уровнем развития, застывшим где-то в годовалом возрасте. Рес ничего не говорит, только мычит, да агукает, смотрит на все бессмысленным взглядом, руками-ногами почти не двигает, только головой, и то из стороны в сторону. Позор Роду! — сказал бы кто-то, но Люциус так не думал. Да, он всегда был повернут на чистокровности и дееспособности отпрыска как человека, так и волшебника, но… Когда пришло время поднимать на руки старшего сына, Люциус, который по всем нынешним законам должен был выкинуть ребенка из Дома и Рода, не смог этого сделать. Банально рука не поднялась на собственного сына. Ну и бешеная, на тот момент, надежда, что все еще образуется, сын придет в себя и заживет нормальной жизнью…       Надежда медленно, но верно, с каждым годом рассыпалась в прах, пока год назад не исчезла, как думает Люциус, совсем. Да и Драко он уже провозгласил наследником, обучает всему, что он должен знать… А тут еще и Нарцисса.       Говорил ему отец еще тогда, присмотрись к другим, зачем тебе эта Блэк! А он и не слушал, втрескался в эффектную, красивейшую Нарциссу по уши, и все, за эти самые уши уже не оттащить! Сыграли свадьбу, первая брачная ночь — незабываемо, потом еще, и еще, за ней пошли балы, приемы, званые ужины, разные мероприятия… А потом, как набат, как гром среди ясного неба — ваша жена беременна, лорд Малфой. У вас будет двойня.       У Люциуса тогда чуть тормоза не сорвало, у него будет двойня! Невиданная роскошь в их маленьком магическом обществе! Да и Нарцисса выглядела счастливой, а что для мужчины может быть лучше, чем счастливая вторая половинка? Вот и Люциус тогда думал также. Это сейчас он понимает, что Нарцисса радовалась вовсе не тому, что у нее будут дети, а тому, что этими детьми она, наконец, отдаст свой супружеский долг и будет свободна. А на детей ей, в общем-то, было всегда плевать.       Когда он это понял, было слишком поздно, дети рождены, обоим по три года, за ними ухаживает отец и домовики, а Нарцисса в этом время транжирит деньги рода на все, что только можно, кроме детей и благополучия Рода. Люциусу до этого не было дела, дети пожирали все его время, делами Рода было заниматься порой просто невозможно, а если и возможно, он успевал перебрать пару-тройку десятков бумаг и сваливался головой на стол, моментально засыпая, настолько он уставал.       Так продолжалось долго, девять лет, пока однажды ответственный за денежные сбережения Рода домовик не явился пред светлы очи, ухаживающего за Ресом, лорда Малфой, с докладом, что еще немного и Родовая казна покажет дно. Быстро довершив ухаживание за сыном, Люциус быстрым шагом сорвался в кабинет, приказав предоставить все расходы, и, когда увидел все это, чуть было волосы выдирать себе не начал. Нарцисса буквально сорила деньгами направо и налево! Деньгами Рода, и далеко не на детей, а на себя любимую!       Последовавший за этим скандал Люциус предпочитает не вспоминать. Слишком многое тогда было сказано, слишком многое услышано и слишком многое было сделано. Но ни о чем он не жалеет. В тот же вечер изгнанная из рода Нарцисса, под собственные вопли, была депортирована из Малфой-мэнора в Блэк-хаус, и навсегда вычеркнута из разрешенных к посещению как через любую дверь, так и через камин.       Помотав головой, Люциус отбросил всякие мысли по поводу прошлого. Хватит портить только начавшийся день. Но плохое настроение нельзя было просто так откинуть. Нельзя просто так от него избавиться, лишь подумав об этом. Себя нужно чем-то занять, забыть плохое настроение. Прямо сейчас Люциус мог забыться… Но осточертевшие бумаги, мозолящие ему глаза, никак не хотели исчезать просто так, их нужно разбирать самому… Но так это все надоело… Люциус откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, запрокинув голову назад. Прикрыв глаза, безвольно окунулся в воспоминания. Воспоминания о старшем сыне.       Антарес… Это имя ему выбрала Нарцисса. Он и не отказал, тем более как тут откажешь, когда дети только-только родились, ты преисполнен счастья, еще не зная о безнадежном диагнозе… Да и имя хорошее, в честь ярчайшей звезды созвездия Скорпиона. А потом… Потом началась безнадега. Отношения с Нарциссой охладели быстро, три года прошло, а нормального секса, да и вообще секса, уже не было. С Драко Люциус держался несколько отстраненно, боясь, что не сможет потом вернуться к ущербному Ресу после вполне себе нормального общения с младшим, самостоятельным сыном, боялся, что откажется от старшего… Даже понимая, что тем самым он может лишиться и младшего, он продолжал держаться с ним отстраненно. И за это, за эту слабость, ненавидел сам себя, был себе противен. Но не мог ничего сделать. Или не хотел ничего менять…       А ведь всего этого можно было избежать, просто выкинув ущербного ребенка… Эта мысль появлялась несколько лет, и тщательно давилась Люциусом как невозможная и противная ему. Но как бы всем было легче... Кроме него, конечно. Он бы себя за это ненавидел еще больше, полностью бы закрылся в себе, еще больше охладел к не заслуживающему такого отношения к себе Драко, упустил бы его… Нет. Это не выход, как было, так и есть сейчас.       — Тикки, — неожиданно даже для себя вымолвил Люциус, не меняя позы в кресле. Рядом с ним раздался хлопок пространства, выплевывая домовушку пред светлы очи лорда.       — Тикки прибыла по зову господина Люциуса! — поклонившись, отрапортовала она. — Что господин Люциус желает от Тикки? Тикки все выполнит, все сделает!       — Как Антарес? — не выражающим ничего, кроме отсутствия каких-либо эмоций, голосом поинтересовался Люциус.       — Молодой господин проснулся, господин Люциус! — ответствовала домовушка. Люциус, глубоко вдохнув, медленно, будто нехотя, с выдохом поднялся из кресла. — Тикки подготовила все, что нужно! Тикки хороший эльф!       — Да. Хороший, — также безэмоционально кивнул Люциус. Но Тикки даже этого хватило и она, счастливо улыбаясь, исчезла.       Поднимаясь в комнату старшего сына, Люциус не думал ни о чем. Вообще. Да и о чем можно было тут думать, когда настроения не было совсем, лишь тянущее чувство того, что он уже давно не живет, а существует. Секретом это не являлось, но именно сегодня это чувство встало будто… Хех, да, как тот самый, важный орган мужской особи.       Совершенно неаристократично хрюкнув от пришедшей в голову, вообще-то, скабрезной шутки, Люциус даже остановился на середине лестницы, оперевшись на перила, борясь с истеричным хохотом и рвущимися из глаз слезами. Как никогда Люциус желал лишь одного — истерики. Его била крупная дрожь, лицо раскроила совершенно безумная, бешеная улыбка, на глаза навернулись слезы, из груди рвался жуткий хохот, от которого точно бы содрогнулись стены мэнора, но он держался. Держался из последних сил, сдерживая в себе все, рвущееся наружу, не давая истерике разобрать себя, не давая слабину… И ему удалось себя сдержать. Но сколько он времени на это потратил, было неизвестно… Точно не меньше получаса.       Тяжело поднимаясь дальше по лестнице, Люциус чувствовал себя разбитым. Ему не хотелось абсолютно ничего. Даже стреляться больше не хотелось — за револьвером идти далеко и лень, патроны заряжать в него — лень, взводить курок — тоже лень. Хотелось просто лечь, где стоишь, и… И все. И хоть трава не расти. Пусть весь мир подождет.       Подойдя к комнате старшего сына, Люциус застыл перед дверью. Как и всегда было, он успокаивал надежду. Надежду, что он сейчас войдет, а его встречает неловкое, тихое «привет, папа», от пришедшего в сознание сына… Но сегодня, сейчас, никакой надежды не было. Не было даже сожаления. Все эмоции, задавленные вместе с истерикой, ушли… Он лишь отдавал дань давней традиции. И через полминуты осторожно надавил на ручку, открывая дверь.       По комнате сына разошелся тихий скрип петлей открывающейся двери. Люциус привычно оглядел комнату — небольшая, как у Драко. У левой стены полупустой шкаф для одежды, в противоположной стене два окна почти до трехметрового потолка, посередине, между окнами, кровать сына в которой лежал он сам. Рядом с кроватью стояло мягкое, темно-зеленое, удобное кресло для Люциуса. И не только. У правой стены, под светом окна, стоял дубовый письменный стол, никогда не ведавший рабочей руки хозяина комнаты…       Пройдя по комнате, Люциус приблизился к лежащему сыну, сразу оглядывая его с ног до головы. Укрытые одеялом тоненькие, костлявые ножки сына едва-едва шевелились. Запаха присутствующих в пеленках отходах жизнедеятельности пока не было. Тощее тельце, видное даже сквозь одеяло, тонкие ручки, и, наконец, голова. Рот чуть приоткрыт, губы приподняты в легкой, слабой улыбке… И глаза.       Напоровшись на внимательный взгляд серых глаз, Люциус сначала даже не понял, что его смутило в них. Ну умный взгляд, ну узнавание, ну слабая улыбка, ну ручки, тянущиеся к нему, ну губы, пытающиеся выговорить что-то… Ну что в этом такого-то? Ну да, Рес никогда не смотрел на него так, ну и… Стоп.       Люциус посмотрел на сына еще раз. Да, все те-же ручки тянутся к нему, все та-же слабая улыбка… Но черт возьми, этот взгляд! Взгляд, которым Антарес его никогда за все одиннадцать лет не одаривал! Взгляд его серых, почти стальных глаз, некогда бессмысленных, ныне-же рассматривающих его лицо во всех деталях, запоминая самое главное, самое сокровенное — то, как выглядит Люциус…       Не совсем осознавая, что он делает, Люциус, не контролируя свое тело… Рухнул на колени, прямо к кровати сына. Осторожно подхватив его тощую, хрупкую ладошку, он накрыл ее своими руками, несильно сжимая пальцами, чувствуя, как маленькие, замерзшие пальчики сжимаются в его ладонях… И заплакал. Горячие, обжигающие слезы лились по его щекам, на лицо наползла глупая улыбка, тело вновь затрясло… И теперь Люциус точно знал — сдержаться не получится.       Осторожно отпустив ручку Реса, Люциус, пробормотав, что скоро вернется, одарил сына теплым взглядом и спешно удалился из комнаты, прикрыв за собой дверь. Стоило ему оказаться в коридоре, как истерика начала набирать обороты. Затрясло сильнее, сильнее, чем когда-либо. Быстро в кабинет! — грохнула внутри сознания мысль-приказ и тело, повинуясь ему, быстро рвануло в сторону кабинета.       Влетев в дверь, чуть не снеся ту с петель, Люциус, с грохотом захлопнув ее, активировал все заглушающие руны и артефакты, вскрыл буфет с алкоголем, трясущимися руками наполнил стопку, опрокинул в себя по пути к креслу, рухнул в него, налил еще, поставил бутылку на стол, осушил стопку... И только после этого, наконец, отпустил себя.       По кабинету ударила волна магии, распространяясь от бьющегося в истерике Люциуса, сшибая все, не закрепленное на своем пути, раскидывая все бумаги, поднявшиеся до потолка, опадая на пол будто тяжелые снежинки. Гостевые стулья покачнулись, но не упали, стол вздрогнул, бутылки в так и открытом буфете натужно звякнули друг об друга…       ***       Просыпаться было неохота… Голова трещала будто по швам, гул стоял такой, будто он несколько часов бухал по-черному. А, ну да, так и было… Вон как его пробрало с шутки-то… Это-ж сколько лет он в себе это все сдерживал, чтобы от одной тупой, скабрезной шутки его так разобрало аж до истерики и последовавшей за ней попойкой в одно лицо. Как там говорил Тони? Пить в одиночестве — алкоголизм? А с кем тут еще-то пить можно…       А все из-за этого глупого сна… Приснилось ему, понимаете-ли, что сын пришел в сознание, что смотрит на него осмысленным взглядом… Совсем уже с ума сошел, а еще лорд Малфой. Кстати, а сколько он точно пил в кабинете?.. И сколько проспал? И сколько вообще прошло времени?..       — Мерлин… Почти сутки… — пробормотал Люциус, сверившись с напольными часами в кабинете. — Мордред и Моргана! — вдруг воскликнул он, подрываясь с кресла… И тут-же поплатился за это, с шипением схватившись за раскалывающуюся голову. Рухнув обратно в кресло, откатившееся назад под его весом, Люциус осторожно помотал головой… Вроде стало чуть получше. Отнял руки от головы и осмотрел «боевую батарею» алкоголя. Примерно десяток пустых стеклянных тар, среди которых и тары из-под виски и коньяка… И даже из-под Долоховского самогона, который он любовно называл «Водочка». Насколько Люциус помнил, в этой «Водочке» где-то шестьдесят шесть градусов чистого спирта. А он целую бутылку заглотил. Литровую. А, нет, не целую, вон, на дне два глотка плещется.       Облизнув внезапно высохшие губы, Люциус было потянулся за бутылкой, чтобы опохмелиться, конечно-же. Но быстро себя оборвал. Он и так выжрал чуть-ли не полугодовой запас алкоголя, не хватало еще один полугодовой пропить.       Решительно поднявшись из кресла… Ну, Люциус хотел думать, что со стороны его кривляния пьяного вдрызг тела выглядят решительно. А в то, что он протрезвел, Люциус не верил ни разу. Утвердившись на гнущихся под разными углами ногах, лорд Малфой, решительно, с каменным лицом, сделал один шаг вперед. Затем еще один. Поняв, что тело не собирается падать, дошел до так и пребывающего в открытом состоянии буфета, вытащил оттуда припасенную склянку с антипохмельным, осушил в пару глотков... И неожиданно осознал, как прекрасен этот мир, когда голова не кажется тяжелой, когда ее не раскалывает на части…       Поставив склянку на место, Люциус уже более твердым шагом дошел до окна в кабинете. В распахнутые оконные створки тут-же ударил прохладный, осенний ветер. Люциус глубоко вобрал в легкие свежего воздуха, ощущая себя будто заново родившимся.       Но все его мысли в следующую секунду будто вышибли. Антарес со вчерашнего дня не ухожен! Как он мог забыть! Как он вообще мог бросить беспомощного сына?! Истерика была? Ну и черт бы с ней, это не оправдание!       Быстро собрав все мысли в кучу, Люциус, сняв с кабинета все заглушки, припустил по коридору к комнате сына, вбежал по лестнице… И опять застыл перед дверью. Сон неожиданно вновь встал перед глазами. Такое реалистичный, такой настоящий… Такой живой, будто… Нет. Это точно не может быть воспоминания. Да и тем более, чего только не могло присниться после истощающей истерики, да с пьяных глаз?..       Вот и Люциус думал также. Толкнув дверь, вошел в комнату. И не почувствовал характерного запаха отходов жизнедеятельности. Странно… Только Люциус задумался, как рядом появилась Тикки, доложилась о выполненной работе, пока господин был в кабинете, и, получив благодарность, исчезла.       Люциус, оставшись с сыном один на один, подошел к его кровати, и не заглядывая в его глаза, боясь увидеть там то, что видел на протяжении одиннадцати лет, упал в мягкое кресло, уронив голову лбом и виском на пальцы правой руки, прикрывая глаза.       Мысли в голову лезли самые разные, от веселых, до грустных, от смешных, до тех, от которых хотелось выть и рыдать. А где-то там, в глубине этого урагана, хранится та, самая необходимая мысль, за которую мозг цепляется, но никак не может нормально подсечь.Невозможно было сосредоточиться, каждая мысль задерживалась лишь на мгновение, чтобы тут-же быть смененной другой, на совершенно другую тему. И так постоянно, вот уже пять минут.       — Па…па… — вдруг разрезал тишину слабый шепот. Люциус, глубоко вдохнув, провел рукой по лицу, пытаясь отстраниться от мыслей. Потер лицо еще раз двумя руками, и, не отнимая их от лица, поставил локти на колени, согнувшись в кресле. Мысли летали, на них невозможно было сосредоточиться, но Люциус отчетливо понимал, что что-то упускает. Что-то такое вертится в голове, но он понять никак не может…       — Папа здесь, малыш… — глухо раздается голос Люциуса, спрятавшегося в руках. Мысль, казалось, уже близко, вот-вот она будет подцеплена, и… — Стоп, что?.. — в голове будто кто-то дернул рубильник. Мысли, еще мгновение назад метавшиеся из угла в угол, встали как вкопанные.       Люциус, как сидел в кресле, отняв руки от лица, на котором так и отпечатался огромный шок, так и сидел, не в силах даже шевельнуться. Все его мысли остановились, он ни о чем не думал, из головы будто ударом все выбило. Ему даже показалось, что он второй раз протрезвел, хотя пьян точно не был. Во всяком случае, ему так казалось.       Вдруг перед глазами встал сон. Тот самый сон, в котором его сын, Антарес, пришел в себя, смотрел на него своими осмысленными стальными глазами, тянул к нему ручки… Такой реальный, будто это были воспоминания, будто ничего не предвиделось… Но ведь этого не могло быть, верно?       Люциус, давно переставший хранить надежду, пытался объяснить себе, что правда, а что ложь. Он пытался объяснить, доказать самому себе, что никакой реальностью этот сон быть не может, что это все выдумки его пьяного, изможденного истерикой мозга, что Антарес до сих пор недееспособен и в себя не пришел, что… В конце концов он пытался доказать самому себе, что чуда не бывает!       И в то же время реальность, такая, какая она есть, вносила свои коррективы, не щадя шаблонов Люциуса, к которым он привык. Он и сам начал это осознавать. Осознавать, что в его жизни наступают перемены, но его сознание никак не хотело покидать уютную линию стабильности. Признаваясь самому себе, ему в какой-то степени было уютно в стабильности… Но устоявшейся действительности пришло время меняться.       Но подсознание меняться не хотело. Оно привыкло к стабильности, и сопротивлялось до последнего, пока…       — Па…па… — пока реальность не добила то, что еще оставалось от осколков привычного подсознанию мира. И тут-же плотину будто прорвало. В голову хаотично хлынули мысли, создавая неразбериху, в крови прибавилось гормонов, эмоции захлестывали с головой, тело получило заряд адреналина... И Люциус, под действием этого ядреного коктейля, подскочил на ноги.       Кресло, не выдержав толчка руками, покачнулось назад, зависло, и тут-же рухнуло обратно, глухо ударив передними ножками по ковру. Но Люциусу было плевать, он чуть-ли не бегал из стороны в сторону, от одной стены комнаты старшего сына до другой, мысли вертелись в голове, не давая сосредоточиться на себе. Да он и не пытался, ему было важнее то, что сын наконец очнулся, и это был далеко не сон! Все это было реальностью! А это значит… Значит…       Мысли забуксовали, энергия из тела начала улетучиваться — стремительное повышение гормонов и адреналина никогда не было долговременным в таких ситуациях. Вот и Люциус быстро успокоился, да и железная воля и выдержка лорда позволили ему быстрее навести порядок в мыслях.       Вновь опустившись в кресло у кровати сына, Люциус, внимательно смотря в глаза того, кто еще недавно был на уровне годовалого ребенка, взял руку Реса, бережно ту сжав своими большими, — по сравнению с детскими, тонкими ручками, — ладонями. По щекам вновь полились горячие слезы счастья, в груди с новой силой загорелась надежда, а на лице… На лице затрепетала легкая, но такая теплая улыбка…       В какой-то момент Люциус переместился к сыну поближе, сполз с кресла вниз, встал на одной колено, на второе… И положил голову на грудь Антареса, слушая размеренный стук его сердца, его дыхание… И его слово, первое его слово… Повторенное уже третий раз…       — Па…па… — произнес Рес… И вдруг Люциус вздрогнул. Ему на голову легла тоненькая, невесомая ручка сына. Тоненькие пальчики, осторожно, аккуратно зарываясь в его волосы, перебирали пряди с такой нежностью, с такой теплотой, что Люциус… Поплыл.       — Папа здесь, малыш…       ***       — Ну пап, ну хватит уже! — возмущался Рес. — Дай я сам буду ходить! — дело происходило в его комнате, через несколько часов после мощнейшего, на памяти Люциуса, стихийного выброса. Он тогда чуть с ума не сошел, когда во время доклада домовика о том, что сын опять покинул комнату без присмотра, восточное крыло мэнора хорошо так тряхнуло.       — Рес… Сколько раз говорить, ты еще слаб! — в который уже раз Люциус пытается докричаться до разума сына. — Я понимаю, что тебе не нравится твоя слабость, не нравится, когда кто-то стоит за спиной и поддерживает тебя, но это лучше для тебя-же! Тем более колдомедики запретили тебе напрягаться сверх меры.       — Да что ты слушаешь, колдомедиков этих! — выдал возмущенно сын. — Они наговорят тебе, лишь бы ты им деньги платил, да микстурки их эти покупал! Ничего со мной не будет!       — Так, во-первых, не «микстурки», а «зелья»! — осадил голосом Люциус. Рес еле заметно дрогнул, но продолжил упрямо смотреть в глаза отцу. — Во-вторых — это лучшие колдомедики, такие, как они, не будут просто так брать деньги, тем более магические клятвы им этого не позволяют.       — Ой, будто ты и сам не знаешь, что любую клятву можно обойти! — отмахнулся было Рес, но…       — Даже клятву Гиппократа? — провокационно спросил лорд Малфой. Антарес, секунду назад довольный собственным ответом, тут-же присмирел, опустив глаза. — Та-ак… Значит, об этой клятве ты не подумал… — угрожающе заговорил Люциус. Антарес, знающий, что за этим последует увеличение часов обучения, среагировал молниеносно.       — Вообще-то подумал! — вскинулся Рес. — Просто… Просто не успел сказать, что… Что если колдомедик уверен, что не причиняет вред патс… па-ци-ен-ту, то и клятва нарушена не будет, вот! — Люциус на такую отповедь лишь незлобно посмеялся.       — Это так не работает, сын… — произнес он, растрепав возмущенно вскрикнувшему Ресу аккуратно уложенную, потугами самого мальчика, шевелюру. — Клятва приносится Магии, и простой веры, что ты «лечишь» пациента, тут не хватит.       — И все-равно, не верю я им! — стоял на своем мальчик. — Я чувствую, что могу ходить сам!       — Самоуверенность, сын, к хорошему никогда и никого еще не приводила, — глубокомысленно поделился своей мудростью Люциус.       — Ну па-а-ап! Ну мне уже надоело тут сидеть! — понимая, что уговоры не пройдут, Антарес встал гордости на горло, подпустив в голос канючащих ноток.       — Ничего, скоро это все закончится, — но Люциус был непреклонен.       В ответ ему было лишь возмущенное сопение, и надувшаяся рожица сына. Сложив руки на груди, тот развернулся в сторону, всем своим видом показывая высшую степень возмущения, негодования и нежелания общаться. Люциус только закатил глаза. Ну ребенок-же, честное слово, хотя может и умеет вести себя как воспитанный чуть-ли не с рождения наследник-одногодка. За сравнением далеко ходить не надо —Драко идеальный пример.       Сам лорд Малфой, пока сын не видит, прикрыл глаза, успокаивая нервы. Прошло уже несколько часов, доказательство того, что сын жив, здоров и в полном сознании — сидит перед ним, но просто так выкинуть из головы произошедшее он не может.       Когда домовик, приставленный к Антаресу, только явился и начал доклад, уставший Люциус, перебирая бумаги, отстраненно думал о том, как бы так понадежнее запереть сына, чтобы тот не сбегал, вдруг резко подорвался из-за стола. Все бумаги, что были рядом с ним, взметнулись вверх, а в следующее мгновение восточное крыло так тряхнуло, что, казалось, туда маггловская бомба упала.       Сердце ухнуло в пятки, оставив в груди лишь леденящий душу холод, голова мгновенно кристально вычистилась от всех мыслей, а тело уже действовало. Мгновенный короткий приказ, и домовик переносит их к сыну. Лежащему в эпицентре воронки, оставшейся будто от силовой волны, разошедшейся во все стороны.       Не дав захлестнувшим эмоциям волю, Люциус тут-же кинул десяток диагностирующих заклинаний, и, не внимая на результаты, проверил пульс сына. И только после этого немного успокоился. Он был жив, но без сознания. Подхватив тело Реса, Люциус отнес его на кровать, отдав приказ домовикам восстановить повреждения.       Это был стихийный выброс, никаких сомнений, а учитывая обстоятельства, картина того, почему это произошло, сложилась сама — Рес разозлился на то, что не может сам передвигаться, без присмотра. Только выброс этот был очень, очень мощным, мощнее, чем у Драко… И к чему он приведет, Люциус думать не хотел. Он слишком привык к «живому» старшему сыну, и возвращаться к «существующему» у него… Нет, он просто сойдет с ума.       Но все обошлось, Антарес жив, в сознании… Правда изволит высказывать свое возмущение по поводу надзора над ним. Эх… Как объяснить сыну, что Люциус просто заботится о нем и желает лишь лучшего… Ну и не хочет рисковать, даже если риск оправдан на все сто. Тем более ему банально сложно отпустить сына, который одиннадцать лет овощем провалялся. А сублимировать отцовскую любовь как-то надо! Вот и выходит эта ситуация… Антарес хочет свободы, а отец хочет подольше удержать не по возрасту самостоятельного сына около себя.       ***       — Ну… Что могу сказать… — произнес колдомедик Сметвик, развеивая диагностические чары. — Ваш сын окреп достаточно, чтобы ходить самостоятельно. Конечно, разминка и легкие физические упражнения все еще необходимы для укрепления мышц, но зелья здесь более не нужны. Только физические упражнения. Через полтора-два месяца уже можно начинать повышать нагрузки и переходить к фехтованию. На этом все, лорд Малфой. Если мои услуги более не требуются, я пойду, — коротко поклонившись, повинуясь разрешающему жесту как всегда холодно выглядящего Люциуса, Сметвик покинул Малфой-мэнор камином.       Как только зеленое пламя поглотило фигуру колдомедика, по Малфой-мэнору прокатился радостный вопль Антареса, тут-же убежавшего вверх по лестнице. Договор с отцом о том, что как только Сметвик даст зеленый свет, он сможет гулять по территории мэнора, лишь придавал парню скорости. Там ведь столько всего интересного!..       ***       Никогда не думал, что, будучи взрослым сознанием, буду вести себя как самый последний ребенок… Но черт возьми, как-же это классно, бегать по всему мэнору без ограничений! Во всяком случае тех, что представляли из себя слабость, невозможность долго стоять на подрагивающих ногах, и вечную гиперопеку отца.       О-о-о, с последним я намучался больше всего!       Кто-ж мог подумать, что в прошлом,— или уже не свершившемся будущем?.. Ай, не важно! — известный своей холодностью и отстраненностью Люциус, на деле окажется заботливым, и пекущемся о моем здоровье, отцом? Вот и я не мог подумать, а поди-ж ты.       Хотя, быть может, это из-за того, что Нарциссы в доме нет? Что-то вроде: «Раз нет матери, придется мне давать детям нужное им тепло», м? Быть может, быть может…       Ну да это ладно, не об этом сейчас речь. Речь о том, что скоро, буквально через месяц-полтора, домой вернется младший, он-же Драко. Интересно, какая будет у него реакция на меня? Ну, в смысле, на вполне ходящего, думающего, говорящего меня? Поскорей-бы…       Так, о чем я там вообще говорил… Ах да, о своем возрасте. Порой у меня просто не получается вести себя по-взрослому. Я будто забыл, как это! Умом-то понимаю, что веду себя как ребенок, говорю, порой, как ребенок, но ничего сделать не могу!       Хотя может это и к лучшему… А может у меня просто акклиматизация этакая идет, все-же сколько лет это тело без движения нормального провалялось, а тут являюсь я и требую взрослого поведения от одиннадцатилетнего тела… Ну глупость, а? Тем более, что мне все эти «детские» причуды тела холить и лелеять надо, чтобы во мне, вдруг, взрослого не по годам не увидели, иначе… Плакала вся моя конспирация, и привет Отдел Тайн.       А я в Отдел Тайн не хочу — мне там делать решительно нечего.       Кстати, коль пошла такая пьянка, точнее, пошел разговор о Нарциссе, хочется упомянуть, что первой моей мыслью, когда на мой вопрос у отца о матери, он ответил мне, что мамы нет рядом, потому что никакой пользы ни настоящему, ни будущему нашего рода она не несла. Лишь убытки.       Так вот, первой моей мыслью было что-то вроде: «Дамблдор, ур-род!». Хотя, может быть, все это не так, и это вообще не он, а Нарцисса в этой реальности просто такая уродилась. И пусть это мне, как бывшему лорду Блэк, трудно принять, ибо я с ней был лично знаком в прошлом… Или будущем?.. Не важно!       В общем, я был с ней знаком, и мне, то, что с ней тут произошло, категорически не нравится! Но пороть горячку, как хотел в первую неделю после того, как отец мне это рассказал, я не собираюсь, а собираюсь выяснить это все максимально подробно, потому что мне почему-то не верится, что мама, то есть Нарцисса, могла нас с Драко вот так вот бросить… Ну вот не верится, и все! Из-за детского тела, скорее всего…       Так, ладно, хватит о грустном! Я не для того ритуал проводил, чтобы тут нюни распускать!       Кстати, о переселении сказать пару слов хочу.       Привыкнуть к новой жизни было достаточно просто. Просто в один день я р-раз, и переключился. Хотя первые два месяца, конечно, втихаря горевал по прошлому, по тому, что было в том времени, что там осталось… Но все это прошло быстро. Просто в какой-то день у меня в голове что-то с утра пораньше щелкнуло, и я понял, что больше не горюю по минувшему. Да, я о нем помню, но мне, в целом-то, уже хочется идти дальше, создавать свою историю, в которой у меня будет то, чего я был лишен в прошлой жизни. И, для начала — детство! Потому что, пока тело позволяет, и давит призывы взрослого разума — надо пользоваться! Хотя совсем уж в детскость окунаться тоже вредно, бывший я лорд, или погулять вышел?!       Ну да ладно, закончим, пожалуй, с этим. Впереди меня ждет обзор всего, разрешенного к просмотру отцом, что находится в мэноре, и на прилегающих к нему территориях! К тому-же нужно будет найти хорошие места, откуда меня будет трудно выколупать, и там тренироваться. Тренироваться во всем, в чем только можно на данный момент, даже в призыве меча из хранилища души.       Но кажется мне, что я угроблю дохренилиард попыток, прежде чем смогу его призвать, уж больно все это сложно и затратно в первый раз. Помню, когда в прошлом в первый раз призвал меч, у меня пятая часть резерва в никуда ухнула с непривычки. Потом-то я этот момент исправил, и призыв в дальнейшем почти не брал сил, но это было чуть-ли не через несколько месяцев упорных, каждодневных тренировок, которых тут мне никто, скорее всего, не обеспечит.       Заикаться об использовании демонических сил я даже не буду. Подчинять себе свою демоническую часть — тот еще геморрой, честно говоря, а учитывая, что у меня при переселении, согласно ритуалу, еще и дар некромантии проявился… Это значит, что демонической части во мне уже, если не половина, то близко к этому, а все из-за некромантии, которая, используя человеческую магию и энергию смерти, создает демоническую энергию, — точнее близкий к ней аналог, — по воле которой восстают мертвецы. И только от силы воли некроманта зависит, будет ли плещущаяся в мертвецах некро-энергия, — тот самый аналог, получаемый из человеческой магии и энергии смерти, — подчиняться ему, или сорвет все цепи и атакует своего-же создателя.       А у меня демоническая составляющая занимает половину… Дальше говорить о том, к чему это приведет вкупе с некромантией, которой не надо будет питаться человеческой магией и энергией смерти, а напрямую брать более мощную, чем некро-энергия, дем-энергию? Или не стоит?       А ведь еще в какой-то старой книге по демонологии, из библиотеки Блэк, говорилось, что: «Если в крови Призывателя Демонов течет кровь человеческая, пополам с демонической, в минуты гнева, праведного ли, иль нет, в ярости боя, напоминать кровь демоническая о себе будет, облик человеческий извращая, безвозвратно подстраивая его под суть свою темную. Чем более кровь демона будет превосходить кровь человеческую, тем более явными извращения демонические над телом человеческим видны будут».       Если переводить на понятный язык, то, по сути, я стою на грани, если не перешел ее. Дело в том, что за столько лет я научился разделять внутри себя демоническую энергию с человеческой магией. Дем-энергия грубая, резкая, неподатливая опасная, губительная, она словно огонь, что готов сорваться с цепи. Магия-же наоборот мягкая, податливая, более контролируемая, по сравнению с дем-энергией. И у нее есть ядро. А у дем-энергии его нет.       Да, как бы парадоксально это ни было, но у демонической энергии ядра, как такового, к которому привыкли обычные волшебники, нет. Ядром является тело человека. Каждая клетка тела человека, что несет в себе демоническую часть, может аккумулировать и хранить в себе дем-энергию. И такие «аккумуляторы» рассредоточены по всему телу. Их и нужно почувствовать.       Вот и чувствую я, что у меня примерно половина тела занята «демоническими клетками». Если навскидку, то получится, примерно, сорок восемь и семь десятых процента от ста. Ну, там, плюс-минус несколько десятых, не суть.       Хех, помню, в прошлом, когда в первый раз узнал о том, что больше, чем на четверть демон, хотел было уже пойти убиваться. Пока маман мне мозги не вправила, сказав, что в крови Блэк всегда присутствовала часть демонической крови, а наша битва с Володей Мордой, когда он меня над Хогвартсом носил на себе и тьмой своей пропитывал, пробудила ту малую часть, что спала во мне.       А тот «выброс», что унес Дамблдора «в облака», был ничем иным, как сбросом излишков, отвергнутых моей человеческой частью, которые попали в меня после смерти Волдеморта. Да и то, того, что осталось, было слишком много, чтобы мое тело сразу к этому количеству дем-энергии привыкло, и я мог вполне загнуться, если бы подсознание не подсказало сознанию идти туда, где мне точно помогут. В Блэк-хаус, где мое состояние стабилизировали ритуалом введения в род как ребенка Вальбурги и Ориона.       Вот такие вот дела… А теперь я узнаю, что в скором времени могу начать превращаться в демона! И процесс «извращения» моего тела, — который никогда не прекращается, лишь замедляется, — будет быстрее, потому как оно у меня теперь молодое и не окрепшее, в отличие от семнадцатилетнего тела в прошлом, да и эмоциям я сейчас подвержен больше всего… Блин. Везде одни проблемы, а решения нигде нет…       Но возвращаясь к «извращению тела человеческого». Процесс этот, — если верить той книге, — сам по себе, медленный. Главный «питательный элемент» процесса демонической трансформации — яркие эмоции. Преимущественно негативные, те же гнев с яростью. Позитивные-же эмоции почти ничего положительного для трансформации не несут, так, крупицу, может быть.       Радует хотя бы то, что все эти «трансформации» можно скрыть, вернув телу прежний человеческий облик. Во всяком случае так можно делать до тех пор, пока не прорастут крылья и хвост. А там я уже и не знаю, что с ними делать… Но это дела будущего, и пока о них беспокоится не стоит.       Тем более, что меня ждет мэнор и прилегающие к нему территории, а мысли о будущем — подождут!       ***       — Нет, ты вообще слышал, а?! Ты слышал, что это старик сказал?! «За храбрость и решимость в ответственный момент»! И кому! Лонгботтому!       — Забини, заткнись уже! — раздраженно бросил Драко, прерывая двухминутное возмущенное словоизлияние Блэйза. — Мы там были вместе с тобой, если ты вдруг не помнишь, и все прекрасно слышали! В повторении не нуждаемся!       — Да о каком повторении речь-то!       — О таком, что ты уже третью минуту орешь тут на одну и ту же тему! Заткнуться хоть на минуту можно?!       — Ну и подумаешь!.. — фыркнул Забини, сложив руки на груди, плюхаясь на сиденье купе поезда.       Драко облегченно выдохнул. И пусть он во многом согласен с Блэйзом, но тот уже натурально начал доставать непрекращающейся болтовней об одном и том-же. Да, весь факультет был возмущен, да, на поезд до платформы девять и три четверти они садились с такими лицами, будто проиграли войну по результатам одного маленького сражения.       Хотя по сути так оно и было. Сражение было маленьким, да противники оказались не по зубам. Да и что тут можно поделать детям, как им возможно пойти против воли директора Хогвартса, когда он назначает Гриффиндору, непонятно за что, дополнительные баллы, о которых каждый узнал в последний момент. Они-то думали, что на первом месте, а тут… Такое. Никто и подумать не мог!       Лонгботтом, оказывается, решительный и храбрый, хотя на деле трус. Уизли-номер-шесть — стратег, каких поискать, в шахматы играть умеет, а еще способен собой пожертвовать! — думал Драко, всем телом ощущая, как собственные мысли плавятся под столь невообразимой концентрацией сарказма, в них вложенного, — а Грейнджер-то, Грейнджер! Мозгами, оказывается, шевелить умеет, вот те новость-то!..       «И откуда во мне столько сарказма?» — отвлеченно думает он, меланхолично взирая в окно, провожая взглядом пролетающие мимо просторы Шотландии.       И, как вишенка на торте, им за это еще и баллов по самую макушку отсыпали, так отсыпали, что они с последнего места на первое скакнули, оставив честно зарабатывающий свои очки Слизерин на втором месте!       А уж каким самодовольным и наглым взглядом наградил его Лонгботтом, конечно-же, радующийся больше всех, не считая ревущего Шестого Уизли… Драко тогда аж челюсть свело.       Хотелось возмутиться, хотелось запротестовать, хотелось, в конце концов крикнуть на весь зал, что так не честно, и потребовать доказательств!       Вот только что можно было сделать?.. Да и если бы кто так поступил… Он бы опозорил не только себя, но и свой факультет с деканом в придачу. Так что, пришлось глотать обиду, и молча уходить, утешая себя тем, что в следующем году они уж точно возьмут первое место, оставив Мордредовых Гриффиндурков далеко позади.       Интересно, а как на это отреагирует отец? — внезапно подумалось Драко. — И, кстати, что он скажет насчет Реса?..       Последняя мысль вызвала в груди Драко противоречивые эмоции, а в голове мысли забегали, словно тараканы на свету.       Рес… Антарес… Его старший брат. Близнец. Который всю жизнь, что помнит Драко, провалялся в своей комнате, не превосходя развитием годовалого ребенка. Сначала это просто вызывало вопросы, по типу: «почему так, а не иначе?», «а что было бы, если бы он был нормальным?», и другие. А потом… Потом Рес начал раздражать тем, что ничего с ним не происходит, он не взрослеет, не умнеет, а отец все-равно уделяет ему куда больше времени, чем Драко.       Какое-то время Драко казалось, что отец вообще его не любит, но мысли эти давились, и не только потугами самого мальчика, но и потугами Люциуса, который нет-нет, а все-же проявлял свою отцовскую, несколько прохладную любовь к сыну. В отличие от матери…       Мама… Сколько себя помнил Драко, Нарциссе было что на него, что на Реса плевать. Она с ними почти не разговаривала, во всяком случае не больше, чем это было необходимо, всегда отговаривалась, что жутко занята, а сама в это время просто сидела в кресле перед камином и о чем-то думала. Возможно о том, куда и как лучше потратить деньги Рода.       Сначала это было больно, мол, как-же так, ты же моя мама, как ты можешь меня игнорировать, но потом Драко просто свыкся, больше не желая подходить к матери чаще, чем того требует ситуация. Сначала это было машинально, а потом он и сам, самостоятельно, стал так делать. Потому что и она себя с ним так вела. Ну и потому, что отец себя с ней так вел.       Возможно, именно поэтому Драко стал так часто перенимать черты и привычки в общении Люциуса, всегда старался держаться на людях, манерно растягивал слова, как отец, и… Просто вел себя как отец. Потому что Люциус хоть как-то показывал ему свою любовь, в отличие от полной холодности от Нарциссы.       Но вот чего он не мог перенять от отца, так это любовь к брату. Он не мог полюбить этого ущербного человекоподобного только потому, что отец его любит. Не мог, потому что отец уделял ему больше времени, чем Драко, за которого, порой, брался, только когда совсем припечет, или если будет нато сильное желание, или слишком сильно задушит чувство вины перед младшим сыном за то, что он его так игнорирует.       Брат… Даже называть его именно «братом» порой испытание для Драко. Потому что у него, благородного и чистокровного волшебника, такое вот уродилось в родственниках, а этого быть не могло по определению!       Но это было, и приходилось мириться с реальностью, такой, какая она есть. Хотя было очень трудно.Драко порой не мог пройти мимо комнаты брата, чтобы не поморщиться от отвращения к родственничку.       И тут вдруг, буквально неделю назад, в окно комнаты Драко влетает почтовый филин. Удивительно было то, что оно с отцом уже переписывались недавно, а филин был именно из дома, ошибки быть не может, только у них есть такой красивый и ленивый даже на вид филин, который тем не менее усердно выполняет свою работу.       Полный подозрений насчет содержания письма, Драко, положив конверт на стол, сначала кормит филина, усаживает его на жердочку, и только после этого возвращается к столу, заранее кидая все диагностирующие и проверяющие заклинания, какие только знал, на предмет опасности для себя. Но ничего такого не было.       Осторожно вскрыв конверт, Драко, не касаясь самого пергамента письма, вытряхнул его на стол, и только после этого решился взять в руки… Чтобы содрогнуться всем телом, и чуть не отбросить пергамент на другой конец комнаты, кое-как удержав себя и конверт в руках.       Причиной столь бурной реакции, граничащей с испугом, была теплая отцовская магия, пропитавшая конверт. Именно поэтому, Драко, не привыкший к такому за весь год в школе и всю жизнь с отцом, испугался от неожиданности проявления столь теплых чувств.       Но и это было не все. Только начав читать письмо, Драко начал осознавать, что в груди у него завязывается тугой узел обиды. Потому что все письмо, пропитанное теплыми чувствами, оказывается несло в себе совсем не тот смысл, что хотел вычитать Драко. Антарес пришел в себя. И чем дальше мальчик читал, тем сильнее было желание порвать письмо на мелкие клочки, завалиться в кровать, уткнуться в подушки и закричать. Закричать от обиды, что отец отсылает ему письмо с теплыми чувствами, будто насмехаясь…       С трудом дочитав до конца, Драко уже не помнил, как ложился спать. Он даже не помнил, было ли перед глазами все размыто, или нет — он помнил лишь следующее утро, и свое полностью разбитое состояние.       Идти никуда не хотелось, а на носу был последний экзамен. Но он все-же собрался тогда, заставив себя забыть о письме. Получилось плохо, но учеба и повторение материала позволили ему забыться на некоторое время.       О письме Драко вспомнил лишь день назад, как раз перед окончанием учебного года. Уговорить себя перечитать его, аргументируя тем, что он мог чего-либо не заметить, было трудно, но через пятнадцать минут ему удалось себя перебороть, и прочитать письмо еще раз.       Сосущее чувство обиды никуда так и не делось, но заметно было ослаблено, а еще в груди поселилась надежда на то, что Люциус, все-таки, написал ему такое теплое письмо не только для того, чтобы посмеяться над ним. И интерес. Интерес того, каким-же на самом деле окажется вполне себе живой Антарес, а не существующий, как это было все одиннадцать лет.       Тяжело вздохнув, Драко чуть поерзал на сиденье, немного меняя позу, укладывая руки так, чтобы положить голову и не свалиться, опираясь на бортик окна. На небе собрались серые тучи, лесные массивы за окном теперь больше убаюкивали, нежели заставляли смотреть на себя и любоваться.       Вдруг на другой стороне окна появилась косая полоска воды. Затем еще одна. И еще… С неба посыпал дождь, заливая окно поезда, превращая и так не самую увлекательную картину пролетающих за окном природных красот, в унылую серо-зеленую мазню, по которой стекали капли воды.       Настроение Драко, и так пребывающее где-то внизу, особенно после награждения факультетов, прямо перед отправкой домой, упало куда-то вниз, хотя, казалось, такого быть уже не могло. Оказывается, могло, и еще как…       Какое-то время Драко меланхолично взирал на пролетающее зелено-серое месиво за окном, не думая ни о чем. Казалось, ему было лень даже подумать о том, чтобы сменить положение на сиденье, хотя ноги и тело начали затекать, принося некоторый дискомфорт. Но было так лень… а ведь они отъехали всего лишь два с половиной часа назад. И тем удручающе было осознание, что впереди еще шесть с половиной часов унылых видов за окном. Как минимум потому, что, если в Шотландии и Англии начался дождь, то это надолго.       Еще раз тяжело вздохнув, Драко все-таки пошевелился, медленно, нехотя меняя положение в сиденье, наконец отрываясь от окна. Сев ровно, он, оглушительно зевая, медленно потянулся всем телом, чувствуя какую-то странную усталость и желание просто сидеть и ничего не делать.       Лениво осматриваясь в купе, Драко прошелся взглядом по своим соседям. Расположившийся напротив него Крэбб, облокотившись головой о стекло, самозабвенно сопел в обе дырки. Гойл, привалившийся к его плечу, также давил на массу. Забини, сидящий слева от Драко, специально усевшегося лицом по ходу движения поезда, увлеченно читал какую-то толстую книгу. И, судя по его расслабленному лицу, читает он отнюдь не учебный материал.       Драко было заинтересовался, что это он там такое читает, — и насколько оно интересно, раз Блэйз заткнулся и не подает голос вот уже два с лишним часа, — но говорить что-либо было настолько лениво, а губы казались такими неподъемными и слипшимися… Что Драко забросил эту идею. Ну право, спросить можно и потом… Да и вряд ли Драко запомнит название книги и автора, ему слишком лениво…       Интересно, а что там делает Лонгботтом со своим «Золотым Трио»? Если уж Драко в сон немного клонит, хотя он и выспался, то каково-же «Храброму и решительному» Лонгботтому?       Эта мысль, неожиданно пришедшая в голову, заставила Драко окунуться в воспоминания, связанные с этой троицей Гриффиндурков. Не то, чтобы другие Гриффиндорцы не были Гриффиндурками, но эти трое прямо просились назвать их как-нибудь… В общем, как-нибудь так, чтобы, вроде, и просто, а настолько органично и красиво, что сразу бы привязалось именно к этой троице. Но именно на моменте придумывания их компашке прозвища, фантазия Драко буксовала — он просто не знал достаточного количества слов, чтобы коротко и емко описать этих Гриффиндурков с Гриффиндором головного мозга. Кстати, — вдруг подумал Драко, озаренный идеей, — последнее можно использовать как временный вариант. А что? Им подходит. Тем более, это временный вариант, а ему разрешено быть длинным, неуклюжим и сложным. А как сокращение — просто Гриффиндурки.       Чуть приподняв уголки губ в довольной самим собой улыбке, Драко, решивший этот вопрос, все-же окунулся в воспоминания, связанные с Гриффиндурками, за минувший год.       Первое воспоминание, как и первое впечатление, самое важное. Вот и Драко, желая его произвести, закатил тогда тираду о том, что друзей нужно выбирать с умом, а не полагаться на таких, как предатели-Уизли. И он, Драко Малфой, ему в этом поможет.       Только после, примерно через месяц, Драко осознает свою ошибку, и то с помощью «пинка» отца, распекшего его даже за неполную и не самую достоверную версию его тирады. А тогда… Тогда его оскорбил прямой отказ от дружбы, предложенной ни кем иным, как самим Малфоем! И сейчас оскорбляет, пусть и в меньшей степени.       Следующие их встречи были лишь во время перемен, в одном из коридоров, или на уроках, на которых Драко все больше уверялся, что Герой Магического Мира, на самом деле, ничего не стоит, как и его бравада. Конечно, колдовать он мог, и не плохо, но как для обычного чистокровного волшебника, но на уровень Героя, который «победил Неназываемого в младенчестве», это никак не претендует.       Слова отца, о том, что Герой может оказаться выдумкой Дамблдора, приобрели новые интерпретации, кроме буквальных.       Окончательную точку в его несостоятельности, как Героя, байки о котором всем и каждому травит Дамблдор, поставил урок Зельеварения, на котором Лонгботтом, незаметно, как ему казалось, дрожа, высыпал в котел совсем не те ингредиенты, что были нужны. Результат — котел расплавился, Лонгботтом получил несколько ожогов, Снейп в ярости, баллы со счета Гриффиндора полетели, будто камни с горы, репутация Героя в этот момент оказалась хорошо смешана с грязью. Потому что тот, кто противостоял Неназываемому, не может бояться Снейпа, который, как уверен Драко, не настолько страшен и опасен, как Темный Лорд.       Хотя, если быть совсем точным, — мысленно хмыкнул Драко, — Героем его перестали считать именно на Слизерине. Гриффиндурки так и продолжают чуть-ли не поклоняться тупому Лонгботтому, не видя, что вся его Героичность, не более, чем фикция и пыль в глаза. И исходит она от Директора, — припомнив слова отца, уверенно заключил Драко.       Хэллоуин… Этот день был вообще самым запоминающимся — мало того, что из подземелий вырвался Тролль, о чем сообщил с воплем ворвавшийся в обеденный зал профессор Квиррелл, так его, оказывается, «обезвредили» Уизли с Лонгботтомом!       И вообще, анализируя тот день, Драко все больше подмечает странностей. Например, почему Дамблдор отправил всех учеников по спальням, если спальни Слизерина находятся в подземельях, откуда, по словам Квиррелла, и вырвался Тролль. Почему было не оставить детей в большом зале? Это-же намного безопаснее, чем заставлять их слоняться по замку, по которому в тот момент шастал огромный Тролль.       Но даже не это главное. Главное то, каким образом, самая безопасная школа, какой выставляется Хогвартс, не смогла предупредить директора о том, что из подземелий сбежал тролль?! Это-же не пикси, и не единорог какой, а огромный, Мордред его разбери, вонючий тролль!       Тогда это не заинтересовало Драко, но сейчас, когда обстановка для анализа прошедшего года самая что ни на есть подходящая, его мозг начал работать на полную, задавая очень неудобные вопросы. В пустоту, правда, но это хоть что-то.       Почему Дамблдор об этом не знал? Или знал, но специально умолчал? Бред… Зачем бы ему это? Зачем утаивать от детей, которые связаны со школой и директором магическим контрактом, что по школе, пока они ужинают, бродит тролль? Для этого должен быть какой-то серьезный мотив, иначе картина просто не складывается.       Так и не придумав пока ничего, Драко продолжил копаться в воспоминаниях прошедшего года, связанных с Гриффиндурками.       Слежка за тройкой Гриффиндурков. Этот период учебного года Драко не очень любит вспоминать, потому что, во-первых, он совершил огромную глупость, поддавшись любопытству и желанию испортить жизнь Гриффиндуркам, хотя с этим они и сами справились не хуже, а во-вторых потому, что это была самая страшная ночь в его жизни. Он встретился с Темным лордом почти лицом к лицу. И позорно сбежал. Не важно, что он бросил Лонгботтома одного, сам факт того, что Драко убежал вперед этого недо-героя, заставляет его морщиться и вздрагивать, стыдясь самого себя, когда воспоминания приходят в самый неожиданный момент. Хотя на людях он этого старается не показывать. Да и никто не знает из факультета, что там точно случилось. И вообще, кто будет его осуждать за то, что он испугался Темного лорда, которого они оторвали от поглощения крови единорога?       Тут Драко понял, что успокаивает самого себя. Хорошо, что на него в этот момент никто не смотрит, не увидят покрасневших кончиков ушей.       А началось-то все с чего? С того, что Драко случайно услышал разговор между Уизли и Лонгботтомом. Довольно громкий разговор, нужно отметит. Точнее даже слишком громкий, для того, чтобы обсуждать такие вещи, как поход к Хагриду после отбоя. Вот Драко и не удержался. А уж когда увидел на столе Хагрида настоящего, живого дракона… Ему срочно захотелось обо всем рассказать. Да вот только он не учел, что время то позднее, и декан Гриффиндора загребет и его за компанию, потому что «тоже не был в кровати в столь поздний час».       И, наконец, последнее, что случилось под конец года, и из-за чего, скорее всего, столько очков Гриффиндору и добавили.Лонгботтом победил Темного лорда, который, оказывается, все время скрывался в теле профессора Квиррелла!       Подробностей Драко не знает, даже крестный отказался посвящать его, но факт остается фактом, по слухам, опять-же, неподтвержденным, Лонгботтом, который еле-еле учится, не умеет летать на метле, и вообще производит впечатление надутого пузыря, — вроде и большой, а внутри пустота, также и Лонгботтом — самомнения много, а по сути — пшик, вот и все, что он может, — победил Темного Лорда, а помогали ему в этом два других члена трио Гриффондурков. Грейнджер и Уизли.       Покопавшись в памяти еще, Драко так и не смог вспомнить что-то еще, такое-же значительное, и решил просто не заморачиваться, а рассказать все отцу по приезду домой. Уж отец-то всяко умнее его и разберется, что к чему. И, возможно, даже похвалит его за сообразительность…       Вздохнув, Драко, успевший вновь привалиться к стеклу, прикрыл глаза, мысленно обещая себе, что просто хочет так посидеть, чтобы не напрягать глаза, да и просто, чтобы не видеть всю эту темно-серо-зеленую мазню за окном, за которым дождь, казалось, стал только сильнее, за эти два часа, что прошли с начала дождя.       То, когда он заснул, Драко вспомнить так и не смог, проснувшись от осторожных толчков в плечо. Это Крэбб будил своего сюзерена. На сонный, вопросительный взгляд, он лишь буркнул, что до приезда на вокзал еще пять минут.       Кивнув сквайру, Драко, не вставая с кресла, натужно, медленно потянулся, оглушительно зевая, настолько, что на глазах слезы выступили.       Лениво почесывая затылок, Драко бросил взгляд на окно, за которым ненавистный дождь уже закончился, и теперь природные красоты были видны не как серо-зеленая мазня. Только толку от этого было немного, темнота скрадывала всю красоту природы за окном.       Глаза все еще слипались после сна, но Драко стоически терпел, не давая себе провалиться в сон, уговаривая себя, что до вокзала осталось совсем немного, как и до дома, а там и ужин, и ванная, и чистая одежда, и мягкая постель… Но до всего этого нужно немного потерпеть. Тем более поезд уже почти остановился на вокзале.       Выйдя из вагона, Драко первым делом осмотрелся, высматривая среди людей знакомую белую голову отца, который точно должен быть здесь, потому что инструкций, куда идти дальше, ему никто не давал. И поэтому первый червячок волнения уже поселился в груди, как вдруг Люциус был найден.       Он стоял, словно монумент, также всматриваясь в толпу детей. Высокий, гордый, с прямой спиной, Люциус буквально заставлял трепетать перед своим величием, а уж его холодный пронзительный взгляд, на который кто-нибудь, да натыкался, вообще заставлял почувствовать себя ничтожеством.       Даже Драко проникся, смотря на фигуру своего отца, ожидая, когда-же он его увидит. И дождался, Люциус его, наконец, увидел… и приподнял уголки губ в намеке на улыбку, а глаза его заметно потеплели.       Именно в этот момент Драко осознал, что такое «разрыв шаблона».       Словно на деревянных ногах, он подошел к отцу, не отрывая взгляда от его теплых глаз, от его разгладившегося лица, от его небольшой улыбки, какой он у него никогда не видел.       — Здравствуй Драко, — кивнул Люциус, приподняв уголки губ чуть выше.       — З-здравствуй отец… — заторможено поздоровался Драко, все еще не веря своим глазам. Люциус прикрыл глаза, одарив сына понимающей улыбкой, и, не говоря ни слова, повел его в сторону каминов.       Вывалившись из зеленого пламени камина на мраморный пол гостиной, по совместительству столового зала, Драко, найдя глазами отца, все еще не веря, что то, что было на вокзале может быть правдой, заглянул тому в лицо, стараясь разглядеть привычную уже ему холодность и отстраненность, но… Ничего не было. И это окончательно выбило его из колеи.       В чувство же его привел голос отца.       — Драко, — позвал он, отвлекая совсем запутавшегося сына от мыслей, который, секунду помедлив, все-же поднял на отца взгляд. — Ванная и постель готовы, — заторможено кивнув, Драко деревянной походкой отправился в сторону ванны, не обращая ни на кого внимания. Хорошо, что ему на пути никто не встретился…