бабочкин охранник

      Шаг разносится противным звуком, отбивающимся от мелких камней под ногами. Чонгук хочет обижаться демонстративно, но рядом из зрителей только спящий на автобусной остановке бомж. Едва он это оценит. Будить спящего красавца не хочется, поэтому парень присаживается на свободный край лавки, где буквально умещается одной булкой.       Он выглядывает свой автобус, кидая короткие взгляды на дружка. При слабом свете фонаря становится видно, что пацан, на самом деле, не такой уж и бомж. Может, просто набухался и заснул? Или просто устал, вот и прилёг полежать?       Чонгуку так противно, что он хочет улечься рядом, но тело что-то кряхтит, и охранник решает воздержаться.       Его день был отвратительным: сначала Джин, потом этот Тэхён в подсобке. Да, он, кстати, узнал его имя, наконец-то. Правда, не тем образом, что хотел изначально (вообще-то, он и не хотел его знать, точно). Он грызёт нижнюю губу нервно, надумывая то, каким тормозом оказался и каким уж точно кажется в чужих глазах теперь.       С Тэхёном они в подсобке просидели хуй знает сколько, пересекались достаточное количество раз, а познакомиться не успели. Чонгук реально сам, как банка от фасоли. Выполнял работу, видите ли. Поэтому другую работу за него выполнил его коллега великий: Джин открыл им дверь в широкой улыбке Чешира с похотливым "Прости, Чонгук, так надо было", а потом первым протянул руку мужичку с банкой.       Джин додумался познакомиться с ним первым, хотя они даже не должны были пересекаться. Именно Джин додумался спросить у того его возраст, расспросить про дела и то, не опоздал ли он куда из-за этой передряги. А Чонгук этого не сделал, хотя имел возможности куда больше.       Ему, вообще-то, чуть совестно и противно, что имя Тэхёна он узнал косвенно, а не сам, спросив лично.       — Що маємо, то маємо, — бурчит Чонгук, будто этому мужику на лавке рядом. Наверное, тому может быть одиноко, раз он один здесь, с натянутым на ебало капюшоном, скрутившийся в рогалик "7 Days".       Желудок Чонгука урчит. Его хозяину тоже одиноко, если честно.       Автобуса всё нет, фонарь мигает жёлтым светом, как в фильмах ужасов, а на деле – хуёвая забота мэра об устройстве города.       Он снова пытается обратить на себя чужое внимание тяжёлым вздохом, но не получает ответа. Чувак умер? А если это труп действительно, а этот сидит, пытается тут лясы точить да внимание на себя обращать.       Совсем ебнулся?       Приходится подняться с онемевшей от неудобного сиденья на одной её половине задницы, посмотреть-поглядеть, что там с соседом по несчастью.       Хватает минуты.       Хватает минуты, чтобы Чонгук отлетел на пустой дорожный проезд, уворачиваясь от кулака.       — Ты кто, ебать? — мужик привстаёт, оттягивая капюшон с лица. Теперь это не мужик, а Чонгуков примерный одногодка, но от этого менее напряжней не становится.       — Я хотел проверить, что ты живой.       В руках у Чонгука мобилка с включённым фонариком, в другой руке рюкзак, который он схватил с собой в первую очередь, когда подумал уже было, что стартовать на газах придётся от бешеного. Последний действительно выглядит бешеным: волосы взлохмачены, одежда помята, а лицо сердитое до пизды, будто мать продали. Чонгук от такой шутки пытается воздержаться.       — Фонариком в ебало проверить?       — Ну… да? — он трёт затылок неловко. На самом деле, если честно, то больше ничего из девяти классов школьных он и не запомнил особо. А как ещё проверить надо было безвредно-то? Подошёл, глаз приоткрыл, посветить да на зрачок глянуть.       Вот тебе и глянул, что чуть своего не лишился.       Незнакомец крутит пальцем у виска. Он не выглядит, как тот, что собирается драться или ещё что-то, но факт того, что нормальный человек на лавке спать не будет, остаётся.       Чонгук складывает губы трубочкой, раздумывая над этим вопросом, подходя обратно, но встречается с недовольным взглядом, и останавливается.       — Ты хотел меня ограбить?       — Нет, я же сказал, я хотел проверить…       — Молчи, — вытягивает руку вперёд, отмахиваясь, и зажимает телефон между ухом и плечом, пока пытается завязать шнурки на потяганых кроссах, — я звоню.       — Вообще-то ты сам спросил.       — Я сказал, молчи.       — Не собираюсь. Ты спишь на лавочке, у тебя кепка найковская, а чехол на телефоне с Украинским флагом, это уже до пизды странно и начинает напря…       — Алло, здравствуйте, — перебивает чувак, и это заставляет Чонгука прикрыть варешку на время. — Вы не спите? А Вы сможете забрать меня? О, — оживлённо, — я возле краеведческого, да, на остановке тут. Потом расскажу.       Чонгук пытается вслушиваться, но динамик слишком тихий, а он стоит достаточно далеко, пусть и от тишины режет слух.       — …я один, да. Ну, как один.       Да с хуя ли он так недовольно смотрит?       Чон вообще-то просто волновался, это же нормальный человеческий фактор, разве нет? Трубку сбрасывают, а пацан трёт заспанные глаза, убирая свет экрана в сторону.       — Ты сам что делаешь тут? — спасибо, на вопросы Чонгука никто отвечать не собирается, видимо.       — Автобус жду. Ждал, — поджимает губы охранник и всё-таки присаживается куда-то на конец лавки. Теперь болеть будет другая половина задницы.       Он не знает, кто его там забрать должен, но чувак, видно, многоуважаемый, раз к нему на "Вы". Спрашивать уже не хочется, если честно.       Даже неудачнику с лавочки везёт больше, чем самому Чонгуку: элементарно с работы уехать не может, тупица.       Это подтверждает отстойность дня, и он надеется, что лавочка останется тёплой до того, как сам Чонгук туда приляжет.       Минут через пять машинка подкатывает прямо под козырёк их кривой остановки.       — Моя таксишечка, — довольно подрывается пацан, подбирая свою сумку. Гондон, ещё и радуется чужому горю, ты посмотри, точно специально так себя ведёт. Двери тачки приоткрываются, и Чонгук точно просыпается, потому что ловит флешбек из самых типичных клише.       — Ким Тэхён, больно! — верещит незнакомец на подаренный ему подзатыльник от водителя.       — Ты что тут забыл, кавалер ебаный? Мне матери твоей что говорить, когда она мою тачку увидит возле вашего дома?       Тэхён не выглядит действительно злым, не кричит, но возмущается достаточно противно и ворчливо, чтобы стало неприятно и сидящему на лавке. На него, к слову, внимание тоже обращают.       Только другое.       — А ты что тут делаешь, охранник?       — Бабочек ловлю, — с грустной усмешкой.       Хочется, чтобы эти уже уехали поскорее, а тот улёгся на лавку на место чужое и быстрее заснул. Без лишних глаз. Да, он мог бы пройтись пешком в любой другой день километров шесть до своего жилья, но не сегодня, когда после смены ломит всё от усталости.       Ну и хуй с ним, зато утром до работы недалеко.       Он не замечает то, как на него смотрит Тэхён перед тем, как тачка двигается с места, слышно только звук рычащих шин.       Да пошло оно нахуй всё. И расскажет он потом друганам о том, как приключилось ему денёк побомжевать из-за тупого автобуса, что не доехал, походу, и посмеётся вместе с ними, и об одиночестве своём и обиде на весь мир ни слова не скажет.       Но сейчас обидно.       Обидно, потому что вообще-то Чонгук тоже хотел бы иметь кого-то, чтобы вот так ночью звонить и быть готовым к тому, что тебя выручат, что за тебя будут волноваться и беспокоиться. Непонятно, в каких отношениях находятся эти двое, но, кажется, дружить с Тэхёном круто, раз тот такой преданный. Ещё и с тачкой.       Гей, ещё и с тачкой.       Пиздец, повезло тому пацану.       В этом городе он предоставлен сам себе, а от этого шкребёт где-то под горлом. Он в возможности сесть удобнее на лавочке теперь, упереться на одну из стенок остановки, зная, что засохшая краска обязательно на ветровке отпечатается. Ну и хуй с ней.       Даже любоваться не перед кем.       Чонгук поджимает к себе колени, уже начиная проваливаться в сон даже в сидячем положении, как слышит противное пиликанье.       — По голове себе побибикай. Почасово не беру, только за ночь, деньги вперёд, — с закрытыми глазами варьирует, похуям даже, что шутку его вряд ли оценят, ещё и пизды сейчас дадут за такое. Он не удивится, но и едва ли что-то потеряет. Фары светят прямо в ебало, а пиликанье продолжается до определённого момента.       — Охранник, ты что, гусениц наелся? В машину лезь говорю.       У Тэхёна в руках два стаканчика с чаем, нога придерживает дверцу тачки открытой.

▪︎▪︎▪︎

      Чонгук знает разницу между вежливостью и ухаживанием, но не совсем понимает те границы, которые ставит Тэхён. И тут проигрыш светится красным клеймом в любом случае, потому что Чонгук расписал целый план возможных исходов:       а) Тэхён симпатичный, но Чонгук не знает его роли в постели.       б) Тэхён ворует экспонаты, а связываться с ворами – не круто, даже если у них есть собственная тачка.       в) если Чонгук свяжется с ним, то это чревато тем, что жопка его потерпит крах с какой-то отвратительной чернильной рисовкой.       На пункте "В" Чон от неприятного представления ёрзает на рабочем месте.       г) Тэхён странный и непонятный гей, а Чонгуку странные не нравятся.       д) Тэхён имеет щетину, а Чонгук не любит, когда колется.       е) у Тэхёна есть тачка, а у Чонгука нет денег.       ж) Тэхён странный вор.       з) Чонгук не хочет тату.       к) Чонгук не хочет тату от Юнги.       Он понимает, что пункты начинают повторяться, но он оправдывается сам перед собой, что они просто действительно требуют внимания. Листочек заканчивается, как и буквы в алфавите по сокращению знаний охранника. Оторваться приходится, когда край глаза замечает знакомое пальто.       Вот тебе и азбука.       Джина сегодня нет, у него выходной, что отличается от города всего, ведь день-то рабочий для остальных. И Тэхён, по факту, тоже должен работать сейчас, но почему-то находится здесь. В музее.       Приколюха.       Чонгук наблюдает за тем очень довольно, потому что видит смятение во взгляде чужом.       Брови сводятся к переносице, Ким оглядывает здание ещё раз, а потом направляет медленно к сторожу – единственному, кто есть в помещении.       — А что… бабочек у вас больше нет?       — Есть только пауки теперь. Осмелишься?