бабочкин охранник

      Чонгук впервые за последний год берётся за тот самый блокнот. Он клялся себе не возвращаться к этому, потому что всё это – его прошлое, что должно было оставаться трагично в его жизни, которую он вычеркнул. Пеленой и отплеском из миски воды, которую забыли вылить; простым напоминанием, что оно так было.       Он снова врёт самому себе.       Сейчас, калякая дрожью на бумажке дату, он думает о том, какой Чонгук на самом деле является настоящим.       У одного Чонгука – он называет его "до", – было всё в оттенках синего и фиолетового, отдавало холодом и звоном в ушах. Тот Чонгук старался бороться и понимать себя, выгонять дьявольский смех победы врага, искоренять и вытягивать из себя цепкими ладонями противного страха.       Получилось?       У Чонгука, что обращается к личному дневнику сейчас, всё в других цветах. Они тёмные, красного оттенка, что берётся пятнами по ржавчине. Эта ржавчина – его потраченное время и надежды на то, что можно сбежать, а не излечить. На то, что получится победить, а не смириться с проигрышем.       Не получилось.       У Тэхёна голос медовой патоки и оболочки, коей все называют ту самую защиту и спокойствие. В объятьях Кима клонит в сон, даже если и руки трясутся в треморе, а голова гудит самолётами. И охранник для себя такой исход отвратительно мучительно, но принял.       Он скучает, хоть сам и убегает.       Он злится, хоть и понимает, что не на что злиться, кроме как на самого себя. Отстой ебейший.       Дописывает лист и перечитывает строчки ещё несколько раз. Бред, но от каждой из них – болит под костями. Помять и выкинуть.       Джин звонил ему ещё несколько раз, каждый день по два так точно, ещё получил пару уведомлений от друзей с наступающим Новым годом. Наверное, они хотели позвать отпраздновать праздник с ними, но…       А Чонгука никто почему-то не спросил, чего хочет он.       Он не обижен и не расстроен, но апатично не появляется на работе уже несколько дней, даже не смев объясниться. И плевать.       И плевать, потому что, если Чонгук не может умереть, он хотя бы создаст видимость смерти. Несчастный нимб его сгорит в синем огне, да будет так.       Он писал стихи ещё тогда, когда в средней школе что-то пошло не так, а сказать об этом вслух – не поймут. Аллегории и рифмы образовывались сами, поэтому и листов летело немерено. Как и сейчас. Он пачкает ещё один, себя вымазывает в синих чернилах и капает слезами прямо на едва видные клетки. Слово "грязь" расплывается жирным пятном.       Иронично.       Сам он себя грязным ощущает до чесотки, которую по коже хочется до кровяных веток разодрать, добраться до ядра боли и противности. Не получится.       Помять и выкинуть.       Плакать – слабость. Реветь зверем – мастерство, которому он не обучен.       Джин ворвался неожиданно, не хотел слушать его или дать объясниться. Его никогда никто не хочет слушать, так ведь? Кулаки сжимаются и белеют на костяшках.       Любой нимб изнашивается от низких потолков небесных пространств, спускается на шею, от чего начинает душить. Чонгук разорвал его не по собственной воле.       Он просто хотел снова дышать.       У любого другого человека не было бы такой силы и смелости, которой обладает Чон. Никакой другой человек не сможет понять его, никакой другой не поможет ему.       Даже Тэхён?       Он оборачивается на тело, что лежит в его коридоре без малейшего намёка на то, что ещё полчаса ранее было способно на простейшие жизненные функции. Там кровь, и цвет её – в Чонугукову жизнь.       я чонгук: приедь пожалуйста       я чонгук: с лопатой

▪︎▪︎▪︎

      Сокджин кричит и не контролирует себя больше. Ему до смерти страшно.       За себя, за Чонгука, за то, во что втянул их всех Намджун.       Любопытство способно погубить любой контроль, поэтому лез в бумажки своего парня он без особых стеснений, но с очевидной спешкой. Там всё на до пизды заумном, ничего не понятно. Второй уловкой стал телефон, в который залезть получилось уже не с первого раза.       Но он смог.       И челюсть его тогда отвисла на пол.       В тот же день ноги штурмовали его к Чонгуку, потому что теперь он понимал, на что способен Ким. Охранника нельзя было оставлять просто так, нельзя было давать возможность остаться им вдвоём в закрытом пространстве.       Чонгук заходит в сеть второй день, но трубку не берёт. Страшно? Определённо.       Новогодняя ночь близится, а Ким Сокджин морозится от собственного парня, мол, нужно докупить подарки пацанам. Врёт, ведь на самом деле со всех ног гонит к своему малому, который, возможно, уже и совсем не дышит. От этой мысли сводит желудок и все внутренности, представляются самые ужасные картинки. Этого не может быть.       — Отъебись! — Чонгук пытается вырвать руки из чужой хватки, точно пьян и точно не одной бутылкой обошлось. — Я сказал, иди нахуй, Сокджин.       Тогда Ким не узнал его, ведь… Чонгук и правда настолько упал в это всё?       Смотреть на младшего жутко: у него волосы потрёпаны, взгляд безумный, но в то же время напуганный и обиженный. Джин пытается докричаться, сказать хоть что-то, но его перебивают.       — Да как ты можешь говорить о нём так? — Чонгук кричит по-сучьи. — Он, блять, единственный, кто остался со мной тогда, когда я хотел убиться! Ты знал? Ты знал, что я хочу выпрыгнуть с этого блядского балкона нахуй? Ни черта из вас никто не знал!       Джин сглатывает, потому что и правда ничего не знал. У него трескается что-то внутри, но он не подаёт виду: Чонгук просто пьян, да? Он врёт и не хочет навредить, правда ведь? На секунду у старшего проскакивает сожаление в голосе.       — Чонгук… — попытка подойти ближе и взмах кухонного ножа над собой как предупреждение, чтобы отошли обратно на сто, — мне правда жаль, но этот человек не тот, каким он себя показал. Он – монстр, ты понимаешь? Он ёбаный монстр, очнись, Чонгук!       Джин не выдерживает и тормошит по чужому плечу со всей силы, не пугаясь ножа в чужой руке, потому что верит, что Чонгука просто нужно разбудить.       И пелена дальше.       Отрывками Чонгук потом вспомнит о том, как упало тяжело чужое тело на пол.       И картинами при спазмах от дрожи будет вспоминать то, как кричал о самой горячей ненависти ко всему этому миру.       Он не простит своего демона никогда. Именно он кричал ему об этом, именно он мешает Чонгуку жить, наговаривая, будто его вина в этом греется в котле язвы. Но Чонгук – не монстр. И Тэхён ведь тоже, да? ▪︎▪︎▪︎       шапито: через полчаса буду       я чонгук: и бутылку вина       Не ухмылка, а оскал.

▪︎▪︎▪︎

31.12.2021

      Я садовыми розгами льну к лицу, получая ударом под ребра. Я вырезаю журнальное "точно тону", ты — гладишь просторечием нёбо. Мои мысли в афоризмах плывут от жара сердечного внешне, и съезжает ласкательный взгляд на тонущие вырезки крошечных здешних. Они теряются порядком знакомым, ищут в глазах проскок оттепели, но не касаются внутренних дел, что задает глухой звук моей дрели. Иы удобства свои жирным шрифтом; ты касаешься пальцами страха; монстра гонишь в мою глухую палату. Муза боится, что полнота ощущений ее становится в твоей зависимости, муза не любит купаться в пороках грусти и ее обыденности. она плавится в моих пальцах, но сосудом будто другим исправляя, я боюсь тебя потерять, но знаю только одно: будучи так, я во всех веках и себя потеряю.