самоломанные

Хёнджин медленно вздыхает, сжимая дверную ручку. Заходить в дом совершенно не хотелось, но урчащий живот и несменная уже как три дня одежда говорили сами за себя. Поэтому Хван осторожно толкает дверь, проходя внутрь. В нос тут же ударяет запах плесени и сырости, а свисающая паутина с потолка цепляется за волосы. Хёнджин зло шипит, убирая белые комки тенёта, и снимает черные кеды, бросая их в коридоре. С глубины помещения слышится противный гогот, и Хван задерживает дыхание, стоя в тёмном коридоре. Возвращаться поздно домой было плохой идеей, но весенний холод пробирал до самых косточек, не оставляя ему выбора. На часах уже было начало одиннадцатого, а это значит, что где-то через час должна вернуться бабушка, уехав из деревни на последнем рейсе. Час. Нужно продержаться всего час. С этой мыслью Хван прошел на кухню. Он быстро подошёл к раковине, включил воду и сунул под струю дрожащие пальцы, хотя причин для волнения не было. Пока что. Деревянный пол под босыми ногами предательски скрипнули, когда он сделал шаг вперёд. За кухонным столом сидели отец и его дружки — три массивных мужика с прожжёнными до дна взглядами и охмелевшими лыбами. Поверхность была уставлена грязными тарелками с кучей бутылок соджу, и Хёнджин уже мысленно рассчитывал, сколько ему понадобится времени, чтобы всё здесь убрать. — Гляньте-ка, кто вернулся. Эй, ты что, нас даже не поприветствуешь? — протянул один из мужиков, скалясь. — Ага, здрасте, — тихо протянул Хван, вытирая руки о кухонное полотенце. Он наконец развернулся, опираясь спиной о раковину. — Вот же хамло мелкое! Перед ним взрослые люди сидят, а он даже не соизволил поздороваться, — поддержал второй, оголяя желтоватые зубы. — Что я сейчас, по-вашему, сделал? — Нет, ну вы посмотрите на него! — мужик, что сидел ближе всех, рывком поднялся, отодвигая стул так, что тот скрипнул по полу. Он медленно обошёл стол, подходя ближе, и теперь Хёнджин чувствовал его сивушный запах. — Ёджун, ты совсем своего мальца манерам не учишь? — тот всё слюной брызжет, размахивая руками. А Хёнджину одновременно смешно и мерзко от происходящего. Джунмо — так звали мужчину, был самым старшим из всех присутствующих. И к тому же являлся бригадиром на стройке, где последние пятнадцать лет работал его отец. Хван старший молча поднимает свой взгляд на сына, а после опрокидывает ещё стопку соджу. — Да толку? Один хер ничего из него не выйдет. Не сын, а одно сплошное наказание. Хёнджин обидные слова внутри себя глотает, не подавая виду, насколько сильно они его задели. Он осторожно обходит Джунмо и направляется в единственное укромное место. Двери в его комнату не было, её давно заменяла тяжёлая, пропахшая табаком занавеска, которая лишь для видимости отделяла его угол от общего пространства. Хван поплотнее задвинул штору и засунул наушники в уши, подключая кассетный плеер, подаренный Чонином на его семнадцатилетие. В такие моменты Хван осознает, что будет расплачиваться до конца своей жизни перед младшим. Хотя вряд ли у него на это хватит денег. Хёнджин прикрывает глаза, наслаждаясь мелодией и в голове отсчитывая минуты до возвращения домой бабушки, чтобы спокойно сходить в душ и просто лечь спать. Через пару минут его уже клонит в сон, а перед глазами силуэт всё той же девушки, которая когда-то была его матерью. Эти картины были частью его теперь уже другого мира, того, где он был ребенком, где, несмотря на жестокость окружающей действительности, была семья, была мать. Они сопровождали его повсюду, как старые шрамы, которые не болят, но всегда дают о себе знать. Ощущение матери, прижимающей его к себе в последний раз, в какой-то извращённой форме стало утешением. Хёну было четыре, когда он последний раз видел её. В ту ночь они лежали на его маленькой кровати, прижавшись друг к другу. Мать отчего-то навзрыд ревела, прижимая сына к себе как можно крепче. А наутро Хёджин бесследно исчезла, оставляя после себя только запах цветочных духов. В его снах мама была так же красива, как её запомнил маленький Хван: длинны густые волосы, спускающиеся волной до пояса, пухлые губы и маленький рост. Отец называл её своей принцессой. Хёджин и вправду выглядела как самая настоящая принцесса. Вот только принц был совершенно не из сказки, а тыква не превратилась в карету. Вместо этого был полуразваленный дом и вечно пьющий муж, закатывающий скандалы без повода. Ей было шестнадцать, когда она забеременела от Ёджуна. Денег на аборт не хватало, не говоря уже о том, что это было строго-настрого запрещено. Бедные девушки давились кучей примесей из разных трав и протыкали себя спицами в надежде на выкидыш. Его мать не была исключением, но Хёнджин оказался слишком живучим. Отец по сей день напоминает ему об этом, говоря, что если бы не он, то всё бы сложилось по-другому. Девушка даже спускала себя с лестницы и глотала таблетки — всё было бесполезно. На удивление, Хван родился достаточно здоровым и крепким малышом. Но что ему могла дать шестнадцатилетняя мать, не имеющая стабильного заработка и постоянного места жительства? Со стороны подростка Хёнджин её понимал, но со стороны сына — нет, никогда. Дедушка Хван наотрез отказался помогать своему сыну, говоря: «Сам кашу заварил, сам и расхлёбывай». У Хёджин была только бабушка, поэтому о помощи и речи не шло. Так они и скитались по разным уголкам Сеула, пока спустя три года отец Ёджуна не слёг после инсульта. Воспользовавшись ситуацией, мужчина вернулся домой со своей семьей. Старший Хван в силу произошедшего ничего сделать не мог — не тот возраст уже, да и здоровье не позволяло. Так они и прожили ещё год, пока в один из летних дней мать не ушла от них. Поначалу Хван не понимал, что произошло. Для маленького ребёнка было самой настоящей загадкой причина ухода матери из семьи. С возрастом Хван просто принял реальность и даже нашёл объективную причину в лице отца, если бы в двенадцать лет не услышал то, что предпочёл бы забыть навсегда. — Мать, хватит уже обвинять меня во всём! Она жила все эти годы как нахлебница, должна же была Хёджин хоть как-то расплатиться за добро нашей семьи! — Бедная девочка, она ушла из-за тебя! Ты хоть понимаешь, что с ней сотворили?! — Боже, подумаешь, парни просто развлеклись! А вы из этого целую трагедию сделали. — Паршивец! Пошёл вон из моего дома! Смысл сказанного не сразу дошёл до Хвана, но с возрастом фраза «развлеклись» и горькие слёзы матери в ту ночь соединились воедино, как недостающий кусочек пазла. С того самого момента он больше не винил мать в её уходе и хотел хотя бы ещё разочек увидеть, но этому не суждено было случиться. Теперь её образ остался лишь в воспоминаниях. — Эй, малец! — матрац прогибается, а сам Хёнджин в ужасе распахивает глаза, таращась на мужчину. — Сними уже ты эту бурду, — Джунмо тянет за наушники, срывая их с макушки. — Что Вам нужно? — Хван тут же принимает сидячее положение, подтягивая ноги к животу. — Какой ты негостеприимный! Друзей по-другому встречать нужно. — Вы мне не друг, — Хёнджин ещё сильнее сжимается, когда мужская рука по коленке гладит. — Зато Ёджун — да. А друзья должны друг с другом делиться, — Мо противную лыбу тянет, а до сонного Хвана вся суть происходящего доходит, и он с кровати срывается, на кухню выбегая. Там никого, только гора немытой посуды и разбросанные повсюду бычки. Мимолётный взгляд на часы кидает. Бабушка вот-вот должна прийти. — Эй, Хёджин. Блять, пожалуйста. Ещё чуть-чуть. — Ты куда побежала, Хёджин? Мужчина в словах путается, а Хёнджин один к одному складывает. Белая горячка, да и только. Доказывать обратное нет смысла. Уже проходил. Ему всё равно это не поможет. За ручку входной двери тянется в попытках убежать, но Джунмо оказывается быстрее, хватая за отросшие волосы. — Не убежишь, сучка. Джун крепче смоляные патлы держит, протащив парня по деревянному полу, собирая все возможные косяки. И Хван клянется, что отстрижёт эти волосы к чертовой матери, как только у него появится такая возможность. — Я не Хёджин, придурок! — ногой в бедро пихает, когда на кровать бросают и мужское тело сверху нависает. — Эй, я парень, ты понимаешь это? — Ты так же красива, как и десять лет тому назад. Мужчина продолжает бредить, пока Хёнджин ногами в разные стороны дёргает в попытках стянуть эту тушу. Нет, Хван нисколько не слаб, но против стокилограммового тела с физической подготовкой вряд ли сможешь что-либо сделать. План созревает не сразу, и ему лишь остаётся молиться на тупость этого пьяного ублюдка. — Джунмо, подожди, — руками в массивные плечи упирается, останавливая мерзкую дорожку из поцелуев в районе шеи. — Джунмо, ну же, — но Хвана будто не слышат, продолжая спускаться ниже. — Не рыпайся, — мужчина за обе руки хватает, пригвоздив их сверху, но после отпускает, чтобы расстегнуть ремень на брюках. Этого хватает для того, чтобы ускользнуть из-под потного тела и вновь попытаться убежать. — Сука, теперь тебе точно пиздец. В какой момент план пошёл по пизде, Хван так и не понял, зато пьяная туша явно всё поняла. Один миг, и зелёная стекляшка ударяет прямо по голени, подкашивая его. Хёнджин падает вниз, успевая подставить руки, а Джунмо с полуспущенными штанами оказывается совсем рядом. — Наебать меня решила?! — Я не Хёджин, ты понимаешь это? — Хван назад пятится, пока спиной в ножки стола не упирается. Перед собой видит разъярённого мужчину с бутылкой в руках, которой он точно по голове получит, если проебётся. — Хватит пиздеть! — Ладно, хорошо, я понял… поняла, — осекается, когда до полного абсурда доходит. — Мы не с того начали. И кажется, этот выблядок ведётся, когда Хёнджин голову назад запрокидывает, широко раздвигая ноги в некоем пригласительном жесте. Джунмо перед парнем на колени опускается, удобно устроившись меж раздвинутых бёдер. И пока потные руки под толстовкой шарят, Хван судорожно бутылку со стола стягивает. До чёртиков ударить боится, но когда с него начинают стягивать брюки, рука автоматически для удара заносится. — Получай, мразь, — звук битого стекла и капли крови на затылке приводят мужчину в себя, но этого времени хватает Хёнджину, чтобы выползти из-под размякшего тела и выбежать прямо босиком на улицу. И он бежит, боясь оглянуться. Впереди круглосуточный магазинчик видит и рядом на лавочку усаживается, когда понимает, что за ним никто не гонится. Дыхание переводит, чувствуя жгучую боль где-то в районе грудной клетки. Глотку вовсю распирает, и Хван жадные глотки свежего воздуха делает, когда дрожь во всём теле унимается. Мимо него проходит молодая пара, нервно оглядываясь, но вопросов не задаёт. Хёнджину этого и не нужно, он лишь колени под себя подгибает, утыкаясь в них носом. Совсем скоро должна вернуться бабушка, и тогда точно всё будет хорошо. Ведь будет?

***

Феликс никогда особо не стремился заводить друзей — не потому что не хотел, а просто потому что… ну, не видел в этом особого смысла. Слишком часто знакомство заканчивалось разочарованием, доверие — предательством, а общение сводилось к пустым разговорам. Он рано привык быть один. Это было проще. Ещё в младшей школе он понял: чем ближе подпускаешь людей, тем больнее будет потом. И жить с этим было легче, чем потом латать себя по кусочкам. А потом рядом с ним сел Сынмин. И не в смысле внезапно. Они учились в одном классе с начала учебного года. Просто до поры до времени они не пересекались. Это произошло в конце первой недели. Феликс сидел над тетрадкой по геометрии, бездумно водя карандашом по клеткам. Он прищурил глаза, пытаясь разглядеть, что было написано на доске. — Чего один сидишь? — спросил парень, садясь рядом. — У тебя зрение минус пять или ты просто мазохист? — усмехнулся Сынмин, глянув на одноклассника. Феликс даже не посмотрел на него, просто хмыкнул, как бы давая понять, что услышал, но отвечать не собирается. Обычно этого хватало, чтобы человек отстал. Но только не Сынмин. Ким не был из тех, кто спрашивал: «Можно я с тобой?» Он просто приходил, садился рядом и делал вид, что так и должно быть. И что самое странное — Феликсу впервые за долгое время это показалось правильным? Они болтали на ступеньках перед школой о том, кто из учителей бесит больше всех. Вместе бегали в «GS25», покупали рамён и ели его за прилавком, облизывая деревянные палочки. Сидели на всех уроках рядом, и именно это «рядом» становилось чем-то большим, чем просто соседство по парте. На следующий день после знакомства Ким пересел к Феликсу, не спрашивая его мнения. Так на одной из перемен они сидели на потрёпанной деревянной скамейке в углу школьного двора, где зелень давно уступила место пыльной земле. Рядом ученики с шумом гоняли старый мяч, а пара ребят из их корпуса яро обсуждали недавнюю драку, облокотившись на ржавую сетку, служившую оградой. — Не школа, а чёртов муравейник, — Сынмин лениво потянулся, закусив зубами травинку, которую только что сорвал. — Хотя и я тут уже почти месяц, но мне все равно трудно привыкнуть. Там* много нового. — Так, — поправляет его Ким, улыбаясь. — Правильно будет — так. — Спасибо, — немного тушуется Феликс, скрывая красные от стыда щёки. — И с этим у меня тоже явные проблемы. — Ничего страшного, зато акцент уже почти как сеульский, — на что Сынмин получает легкий толчок в плечо. — Ёнбок, это нормально, ты всего год в новой стране и не обязан понимать всё. А у Феликса в голове тут же контраст между фразой брата и Сынмина проводит. «Тебя никто здесь ждать не будет». — Кто тебя так быстро языку научил? — Старший брат. — Брат? — удивленно тянет Сынмин, ведь не помнит, чтобы одноклассник упоминал старшего. — А, так это тот новый парень с гуманитарного? На год старше нас. — А откуда ты знаешь? — Так он успел сцапаться с парнями из спортивного корпуса, об этом уже все говорят. Он тебе не рассказывал? — Нет, — Феликс тут же в голове заметку ставит, чтобы спросить Минхо о произошедшем. После переезда они совершенно перестали общаться. — А когда это было? — Да на днях. Помнишь про драку на крыше? Вот тогда. — В тот день? — шёпотом лепечет Феликс, вспоминая вечер, когда парочка старшеклассников из спортивного корпуса загнала его в школьный подвал с претензией, что такому, как он, здесь не место. — Ты чего задумался? — Да так, ничего. Может лучше по подробнее расскажешь о школе, а то я все еще путаюсь в этих корпусах. И что это за парни, устроившие драку? — Без проблем. Смотри, мы с тобой, как знаешь, в техническом корпусе. Ещё у нас тут, кроме технарей, три корпуса есть: сельхозы, гуманитарии и эти… придурки из спортивного. — Сельхозы? Это типа где овощи выращивают? — Что-то вроде того, — Сынмин рассмеялся, прикрыв рот ладонью. — Они там учатся, как доить коров и сажать капусту, — он махнул рукой. — Но это неважно. Самое интересное — это спортивный корпус. — Придурки из спортивного? — переспросил Феликс, отрывая взгляд от подростков, гоняющих мяч. — Ага, — Сынмин скривился, словно произнесённое слово уже само по себе ему не нравилось. — Если бы не их медали, не думаю, что школу бы вообще финансировали. Наши знаменитости, — ядовито выплюнул Ким, незаметно бросив взгляд в сторону баскетбольной площадки. — Знаменитости? — Феликс слегка наклонил голову, прищурившись. — Ну да, награды приносят, медали всякие. А что мозги в этих индивидуумах размером с орех, так никого и не волнует. Вот Вонхо — капитан баскетбольной команды, а ещё сын директрисы. На уроках присутствует, лишь когда захочет. — И она не против? — Да они для неё как священные коровы в Индии! Каждый кубок — это плюс к бюджету, — Сынмин рассмеялся, качнув головой. — Судя по твоему тону, ты их недолюбливаешь? — Ли слегка улыбнулся, когда в голосе одноклассника почувствовал скрытую иронию. — Да не то чтобы, — Сынмин презрительно хмыкнул. — Просто мозгами они не блещут. Ну, сам подумай: всё, что они делают — это бегают или железо тягают. Учёба? Не, им это не нужно. Главное, чтобы школа гордилась их достижениями. Думаю, они даже не знают, как выглядят учебники. — А что за парни, устроившие драку? — Кучка идиотов, у которых конфликт ещё со средней школы. Два наших отшельника — Хёнджин и Джисон, а остальные из спортивного. Про Вонхо ты уже знаешь, а ещё его друзья если их можно назвать таковыми, — Бан Чан и Со Чанбин. Вот они, всё у кольца вертятся, — Сынмин кивает головой в сторону, скривившись. — Первый думает, что его лидерство на поле — это чуть ли не политический пост. А Чанбин вообще один раз написал в контрольной: «Спорт важнее математики», — вместо ответа. Учитель чуть не поседел на глазах. — А откуда ты это знаешь? — Мы же до распределения по корпусам все вместе учились. Чанбин наш одногодка, так что, к большому сожалению, мне удостоилась честь находиться с ним в одном классе, — Феликс чувствует, насколько сильно зол парень, но не не может удержаться от смешка в его сторону. — Ржёт он! Я и тогда был старостой, хоть знаешь, сколько я получал за его выкрутасы? — Ладно, прости, но твоё лицо говорит само за себя. Сынмин в свою очередь пихает друга, возмущенно отворачиваясь, а Ёнбок услышанную информацию переваривает. И почему Минхо ничего ему не сказал? Не счёл нужным говорить о таком? Хотя он и сам не лучше. О той драке в подвале он тоже умолчал, решив, что брату о таком волноваться не стоит. Феликс собирался задать ещё один вопрос, как его внимание тут же переключилось на странную картину неподалёку. У стены стоял учитель, явно раздражённый, а перед ним ссутулился высокий парень в куртке, растянутой на плечах. Учитель держал в руке деревянную палку, а звуки треска раздавались так громко, что заставляли оборачиваться учеников. Парень же молча принимал удары, лишь время от времени поднимал голову, встречая учителя с вызывающим взглядом. — Эй, что там происходит? Кто это? — спросил Феликс, кивая в сторону незнакомца. — Это? Это Хван Хёнджин. Придурок, который возомнил себя рок-звездой, — Сынмин повернул голову и тут же усмехнулся, как будто увидел что-то привычное. — Рок-звездой? — удивился Феликс, не отрывая взгляда от высокого парня с взъерошенными волосами, который, кажется, был абсолютно равнодушен к наказанию. — Да. Он учится с нами в одном классе. Недавно его отстранили от занятий, но, по всей видимости, он уже успел вернуться. И, честно говоря, я удивляюсь, как его ещё не выгнали. Он же чуть не остался на второй год, представляешь? Прогуливал больше половины занятий, а всё из-за своей «гениальной» мечты. Типа он хочет стать музыкантом. У них тут школьная рок-группа. И вместо уроков они тащится с гитарой в подвал, где репетируют. — А за что его… ну… — начал Феликс, не находя правильных слов. Он нахмурился, наблюдая, как парень в кожаной куртке вздёрнул подбородок, когда учитель отступил. — Пороли? — Сынмин фыркнул, пожав плечами. — Кто знает. Наверное, опять прогуливал, чтобы играть на своей гитаре. Или за драку на крыше. — Так он типа музыкант? — Феликс перевёл взгляд на Хёнджина. Тот всё ещё стоял у стены, протирая руки от побелки. — Всего лишь гитарист, — буркнул Ким, — а возомнил себя вторым Ян Хёнсоком. Феликс снова взглянул на Хёнджина, который, казалось, абсолютно не замечал, что на него смотрят. Парень выпрямился, поправил свою потертую косуху, на которой сверкали металлические заклёпки. — Например, — продолжил Сынмин, заметив, что Феликс слушает его с интересом. — Был случай. Наш классный по истории вызвал его к доске, чтобы тот ответил на вопрос. А Хёнджин вместо этого залез на парту и заявил, что история — это нечто скучное и мёртвое, а вот рок — истинная революция. Можешь себе представить? — И что, ему за это даже ничего не было? — Феликс оторвался от наблюдения за Хёнджином и посмотрел на Сынмина, пытаясь сдержать смех. — Ещё чего, — Ким закатил глаза. — Поставили на учёт, да и дело с концом. А так… Паршивец. Ну, судя по слухам, жизнь его и так уже потрепала. — Что за слухи? Сынмин на секунду замер, переводя взгляд на парня. Тот вопросительно вскинул брови, выжидая ответа. — Ну… там с семьей что-то. Не наше дело, — Ким замялся, поскольку не хотел лезть в чужое белье. Не в его принципах. — В общем, лучше держись от него подальше. Такие, как он, всегда тянут вниз. Вечно с гитарой таскается, как будто она приклеена к его руке. И, если честно, он просто типичный бездельник. Правила школы ему до лампочки. Да этот придурок даже не пытается их соблюдать! — Он странный. — В наших глазах это, возможно, и так. Каждый видит по-своему, — Сынмин пожал плечами, снова переведя взгляд на других учеников. — Спасибо тебе… Ну, за то, что… — Ли снова не мог подобрать нужных слов, как Сынмин его перебил. — Да не за что, ты ж теперь мой друг! — Ким лучезарно улыбнулся, сгребая Ликса в охапку. Друг? Сынмин назвал меня другом? Приятное чувство расплылось где-то в грудной клетке за столь долгое время. Будто что-то внутри него тихо щёлкнуло, как старый выключатель в подъезде. Щёлк — и отчего-то стало чуть светлее в тусклой и унылой жизни Феликса.