Парейдолия

      Смог бы он ответить, что его привлекает в театре, пусть даже в провинциальном?       Сергей не смог бы обличить в слова свой немой восторг от нахождения на сцене, но поверг бы спрашивающего в некоторое оцепенение бурной жестикуляцией, стремясь передать плавящиеся и бурлящие внутри эмоции.       Тем не менее, он чётко помнил момент, когда сделал решающий выбор, определивший его жизнь на ближайшие три года. Он даже мог бы рассказать его, если был бы уверен, что слушатель воспримет его монолог всерьёз и не состроит насмешливое выражение лица или покрутит пальцем у виска. Всё же это был слишком личный момент, чтобы вот так его разбазаривать. Это даже интимнее, чем про первую любовь говорить.       Он был на втором курсе актёрского. Приближалось лето. Он подрабатывал статистом в театре соседнего городка, находящегося в пятнадцати минутах езды. Сидя на диване, закинув на него ноги, он читал пьесу, в которой карандашом были отмечены его моменты. И странице на двадцатой его накрыло оно. Замещение. Он вдруг понял, что чувствует главный герой, словно сам стоял в вечернем саду и слышал цикад.       Солнце отражалось в окне и в дверце старого платяного шкафа, которая отражала и сами дневные лучи, и его отражение в окне, хоть это было едва заметно по чуть расходящемся гало. Сергей чувствовал, что находится в свете нескольких прожекторов. Радость открытия была настолько велика, что он растворялся в ней, как кусочек масла в горячей гречке. Это ощущение было так объёмно, что на несколько секунд его охватил как бы страх смерти, настолько он терялся в чужих эмоциях. Словно это был уже не он, а главный герой, сомневающийся в смысле своей жизни.       Созданный образ жадно рылся в его жизненном опыте, стремясь найти, что бы ещё вставить в свою только что созданную биографию.       Тогда-то он и решил, что будет работать именно в театре. Конечно, до этого он размышлял, не пойти ли ему в рекламу: там он за меньшее количество смен мог поднять гораздо больше, чем даже за время съёмок затрапезного сериала, и тем более в театре с его ставкой в семнадцать тысяч.       В этот момент он буквально метался в своих мыслях: деньги или искусство, как обрубило, он боялся, что открывшееся видение не простит такого предательства и исчезнет навсегда, и он закостенеет в фальшивых улыбках во все тридцать два и нарочито бодром голосе утреннего диктора по радио. Потеряется уже в далеко не таких приятных масках.       Расскажи он кому не из театра о таком, его, наверно, посчитали бы несерьёзным мечтателем. Или сумасшедшим.       Его способ воспринимать и обороняться от мира, со стороны выглядящий как лихая придурковатость, сменяемая эпизодической нелюдимостью, в институте принималась за актерскую экспрессию и глубокую проработку роли, в отличие от школы, где его эмоциональных метаний не принимали. Так что в театральное он вошёл как влитой, словно там заранее вырубили для него мерку.       В театральном ему никогда не было скучно. А вот рассказы о других специальностях наводили на него уныние. Радовало только, что он избежал такой дряни, как зазубривание УК РФ или плана счетов.       Студенты медицинского с противоположной улицы словно говорили им взглядом: «Пиздец вы лоботрясы». Они тоже считали свой выбор единственно верным.       Эта круговерть учёбы, подработка, контракт с театром так засосали его, что ему казалось, что он прошёл вступительные, а потом моргнул, и вот они уже отмечают свой выпуск.       Выпуск праздновали на свободной квартире. Добираться до неё было делом не из лёгких. Нужно было сойти на станции, пройти промзону и только тогда выйти на непримечательную, одну из трёх хрущёвку.       У их группы постоянно менялся вожатый, отвечающий, куда поворачивать в этот момент. Группа отзывалась на это хоровым чтением неприличной версии стишка про Сусанина. Немало помогла им женщина, катающая коляску во дворе.       Сергей сделал вклад в общее гулянье, принеся портвейн и огромную материнскую банку солёных огурцов. Огурцы были встречены почти с восторгом и тут же были покрошены в салат и просто колечками на закуску.       Многие привели своих знакомых, и театралы немного рисовались в присутствии людей других специальностей. Однокурсник с режиссёрского Савелий порывался спеть, что успешно делал уже три раза, на четвёртый гитару у него отобрали.       Был крайне беспокойный парень с программирования, он всё порывался уйти, но его дружно уговаривали и сажали обратно, накладывая ещё пару ложек заканчивающегося Цезаря. Сергей думал, что они похожи. Оба жадные до внимания. Хотя нервный программист этого, может, и не осознавал, погрузившись в свои душевные метания.       Пришли несколько девушек с бухгалтерского учёта. Среди них была худая девушка с жёсткой, словно деревянной, серой косой. — Я вас умоляю. Что за детский сад? — отказалась она от игры в фанты.       Была тихая Лена. Она была дочкой какого-то банкира, связанного с мафией, сбежала с экономического, и Сергей периодически опасался, как бы у них тут не повторился сюжет Догвилля.       Через два с лишним часа праздник начал угасать. Хозяин квартиры дремал на тахте в углу в одних трусах — проиграл в фанты. Его нательный крестик, висевший на обычном шнурке, был зажат в подмышке, съехав туда с груди.       Понемногу компания разбредалась. Кто-то пролил себе вишневый сок на грудь и пошёл застирывать, кто-то ушёл на балкон курить. Сергей тоже пошёл.       Курить ему нравилось. Он для бодрости первые две затяжки выдыхал через нос, чувствуя их перечный вкус. Со стороны он казался себе драконом или пифией на ступеньках греческого храма. Когда от сигареты оставалось не больше трети, дым становился слишком горячим и жёг горло. Остаток он докуривал, приоткрыв уголки рта и потягивая воздух вместе с дымом. Дым смешивался с воздухом и охлаждался.       На балконе болтали о будущем. Некоторые ещё ни разу не выходили на сцену и не стояли перед камерой вне училища и в момент пьяной откровенности обсуждали свой общий страх — как тело перестаёт их слушаться и они падают в оркестровую яму.       К нему протиснулся Савелий. Похожий на скромного ботаника в обычной жизни, Савелий на сцене часто шёл вразнос и по делу и без мог начать кидаться стульями.       Сергей испытывал к нему интерес, какой испытывал ко всем людям, которые могли вести себя столь по-разному. Он испытывал чувство неизвестности, словно имел дело с головоломкой.       Савелий рассказывал, как расстался с последней девушкой, с которой думал, что встречается. Она, видимо, так не считала. И он неуверенно мял ему плечо. Сергей думал, насколько нелепа была попытка утешиться в его компании.       Словно ещё не определившись, за какую лигу он играет, Савелий все годы учебы подкатывал то к одним, то к другим. Сергей испытывал тягостную неловкость от его несмелых заигрываний. Слишком привыкший к нему, он относился к Савелию больше по-родственному, как к брату какого-нибудь друга детства.       Наклонив голову, он выпустил дым в его макушку, вороша чуть вьющиеся волосы. Савелий, словно бы приняв тепло на своей голове за ответный жест, отпустил его плечо и ухватил за ладонь. Сергей вытащил руку из его холодных мышиных лапок и предложил вернуться в квартиру.       Выпивка всё же подействовала на него ободряюще, ещё после пары стопок он почувствовал жажду деятельности и снова столкнулся с Савелием.       Это был не сколько новый этап взросления, вроде потери девственности, а что-то ближе к набору опыта. Смог бы он поцеловать мужчину для роли?       Больше он запомнил даже не сам поцелуй, а сервант, у которого они стояли. Чашки в голубой цветочек, пузатый чайник посередине, как командир фарфорового войска, и произвольно расставленные костяные фигурки слонов с длинным бивнями. Ещё он отметил три оловянных крестика в ближайшей чашке. Губы у Савелия оказались неприятно-горячими, словно у него была температура. Целовать его было словно прижимать руку к батарее, не обжигающей, но всё равно слишком тёплой для кожи.       Ничего особого в этом не было. Ни противного, ни приятного, просто исчез какой-то барьер и всё на этом.       Он потом даже слегка помаялся совестью, что использовал его просто как объект для получения опыта.       Через полгода работы это казалось уже такой ерундой, что и вспоминать не стоило.

***

      В театре у него сегодня был выходной, но к вечеру пришлось подойти на поминки.       Фасад жёлтого полувыцветшего здания подпирали восемь серовато-белых колонн. Со свода трагически осыпалась лепнина, невесть зачем туда наляпанная.       В вестибюле на стене пирамидкой висели чёрно-белые фотографии актёров. Сотников, играющий главные роли, был наверху, Сергей в основании, слева. Ровно под Сотниковым — Листьев, молодой человек чуть за тридцать.       У Листьева тонкие черты лица, вечная бледность и мягкий успокаивающий голос, как у детского психолога. Зритель любил его. У Листьева рецидивы мании. Когда у него обострения, ему кажется, что его подозревают в краже большой суммы денег. В одно из обострений, осенью, он вышел на улицу голый, даже без белья. Сергей считал, насколько можно было понять эту поломанную болезнью логику, что это был своеобразный манифест, знак того, что он ничего не брал и ничего не имеет.       Справа от Листьева — фото театрального старожилы Овсянникова. Овсянников умер три дня назад, когда зашёл в театр поздороваться. Упал прямо на проходной. Это его поминки сегодня.       Сергей его видел не больше десяти раз, и то не на сцене, Овсянников давно уже прибаливал то сердцем, то язвой желудка. Сергей слышал, что в последний год без напоминаний тот забывал пить и есть, а живя один, забывал это регулярно. Его страшила такая перспектива, немощь тела и разума пугали сильнее смерти, и оттого сидеть на поминках было для него ещё более тоскливо.       Летом для застолья они по возможности выбиралась на дачу Сотникова и жарили там мясо на мангале, на боках которого красноватыми шелушащимися пятнами проступала ржавчина. В помещении же было душно. По общей молчаливой собранности чувствовался невесёлый повод.       В центр стола поставили кутью горкой на овальном блюде. Кто вообще додумался смешивать пресный рис и сладкий изюм? Если бы в это добавили сахар, пробили блендером и подали под видом какого-то кремового десерта, он бы ещё согласился. К кутье давали кислый кисель, который он ещё в детском саду на дух не переносил.       Сергей решил, что надолго не задержится. Овсянникова он всё равно почти не знал, тем более вскоре самое старшее поколение завело любимую шарманку о том, как упростился зритель: он уже не тот, не требует глубины, не жаждет познать мудрости, хочет лишь развлечений и не ходит на вещи сложнее Тартюфа.       Анна Григорьевна после четвёртой рюмки внезапно прорезавшимся басом возражала, что зритель был такой всегда, нечего приписывать им того, что не было.       Неприятных ощущений добавил салат. От обилия базилика его пробрала дрожь. Он почувствовал, как у него задеревенели мышцы шеи, и понял, что нужно пройтись.       Он пошёл перекурить во двор, присев на край круглого фонтана. Большую часть времени в году он был отключён, стоял пересохшим и пыльным, но сейчас бил струями и ловил блики солнца. Сергей подставил ладонь под ближайшую струю, чувствуя, как из него вымывается затхлое ощущение этого вечера.       Мимо прошли двое полицейских.       На него производила странное впечатление закалённость долго отслуживших медиков и полицейских. Они относились к людям, скорее как к материалу, с которым нужно работать, чем как к живым душам с точно такими же переживаниями. Ему, постоянно следящему за реакциями людей, их мимикой и жестами, повторяющему отдельные ужимки, было странно такое. Каково ощущать мир настолько отстранённо?       Он всегда подсматривал за миром, слушал акценты и новые словечки. С того первого раза, как у него появился образ в голове, ничего не изменилось, только их стало больше, они голодно рылись в его мыслях и искали, что бы проглотить.       Его бережно лелеемые маленькие чудовища.       Огрызки записей о ролях были у него в полном беспорядке записаны в тетрадь, в которой мог ориентироваться только он сам. Поэтому у него всегда с собой были ручка, карандаш, если чернила кончились или замёрзли, и свёрнутая тетрадь в заднем кармане джинсов.       Пока он размышлял о внутреннем мироустройстве полицейских, окурок успел дотлеть и осыпаться на асфальт серым пеплом. Он кинул оставшийся фильтр в урну.       Когда он заглядывал в комнату с накрытым столом на обратном пути, большинство уже сидели осоловевшие и умиротворённые. Это был спад перед следующим всплеском ностальгии и слезливости.       Он уже засыпал в комнате отдыха, до него доносились их возгласы, от которых мысли нарисовали картинку каркающих воронов на могильных крестах.       Во сне в стену кто-то стучал, широкими, как коробка из-под грима, ладонями. Сергей видел только эти нечеловечески широкие ладони и размытый серый силуэт, словно присыпанный мукой. Проснулся, вздрогнув от накатившей какой-то детской жути, какая бывает, когда вообразишь себе что-то и сам испугаешься.       Он посидел некоторое время на софе, зябко закутавшись в плед. Потом пересилил себя и пошёл в туалет, в борьбе между мочевым пузырем и колотящимся от страха сердцем победило второе. Туалет был общим, не разделённым на мужской и женский, и у зеркала стояла Анна Григорьевна. — Это уже не лицо, а жопа, — авторитетно заявила она, размазывая базу по щекам. Сергей нехотя посмотрел на себя, припухшего от выпитого и плохого сна. Так о себе он бы пока не сказал, но всё не за горами. — А вы что, — он сделал круговое движение руками, словно описывал всё происходящее, — так рано, — горло со сна ещё схватывал спазм и слова спотыкались. — Милый мой, ты бы хоть чаще на доску объявлений смотрел, — Анна Григорьевна похлопала себя по щекам для общей бодрости. — Собрание у нас.       Сергей жалобно застонал, приложив руку к голове.       Позволив подхватить себя общему течению, он направился в зал и выбрал себе место поближе к выходу.       На сцену вышел директор и объявил, что к ним приехал актёр и режиссёр аж из Москвы. Просто человек и пароход. Вступление напоминало начальную сцену из Ревизора, и, как и у персонажей Гоголя, у Сергея заранее было дурное предчувствие. — Прошу любить и жаловать — Дмитрий Юрьевич Чеботарёв.       Человек вышел из тени в круг света. Сочетание синих глаз, чёрной бороды и белых зубов в полумесяце улыбки произвело на Сергея такое жутковатое впечатление, что он едва не дал дёру, ухватившись за подлокотники, чтобы выкинуть себя из кресла для придания дополнительного ускорения. Быстро оглянулся по сторонам, но все либо сидели, с учительской строгостью выпрямив спины и сложив руки на коленях, либо полусъезжали по спинке. Разнеслись вежливые хлопки. Никто не психовал и бежать не собирался. Он подавил этот порыв от неизгладимого первого впечатления и для оправдания своего дёрганного движения приподнял себя, держась за подлокотники, как за турник на спортивной площадке.       Дмитрий Чеботарёв ему не понравился. Совсем.