1000-7

Отстранившись от тумбочки, на которой двумя дорожками ранее лежал, вернее, был высыпан чудо-препарат, позволивший подростку испытать множество интересных и новых ощущений, Ларс вдохнул, закрывая глаза и непроизвольно по-дебильному улыбаясь. Он провёл рукой по носу, потирая его несколько раз, из-за чего тот раскраснелся и стал чесаться, и затаил дыхание, словно ожидая выстрела. И, казалось, вот он: его сердце поначалу наполнило каким-то новым, неизведанным для него ощущением, смесью страха и адреналина, затем они заполнили и его грудную клетку, после — живот, ноги, руки, всё его тело, и самым последним стал мозг. По голове будто ударили чем-то мягким — Ларс почувствовал непривычный резкий прилив энергии, который быстро растекался по его телу, заставляя улыбаться от какого-то странного счастья, которое резко наполнило всю его голову. Его кончики пальцев стали нервно подрагивать, а затем и начали трястись: парень ничего не мог поделать с таким сильным потоком бодрости, сил и адреналина, который отдавал ему в голову без перерыва. По ощущениям Ульрих мог смело сказать, что если бы он сейчас попал на стокилометровый марафон, то пробежал бы его не останавливаясь и не выдыхаясь, заняв первое место, так ещё бы смог пробежать десять таких после этого. Энергия в нём лилась через край, поэтому он стал похлопывать себя по бедру, или, порой, барабанить пальцами что-то на коленке, не зная, куда девать руки, которые норовились что-нибудь схватить или сжать. Вместе с непрерывным потоком адреналина в организм парня хлынули и другие ощущения — счастье и какая-то воздушная безмятежность, не позволяющая ему думать о чём-то плохом или неприятном. В голове стали рисоваться какие-то богемные картины, образы, которые заставляли юного Ларса чувствовать сумбурное желание дотянуться до всего этого, потрогать, опустить туда пальцы и зачерпнуть побольше этой лакомой и пленительной, казалось, патоки, которая бы стекла с его рук, не позволив удержать себя, но наполнила бы его грудную клетку вновь спектром всех этих эмоций, что активно бурлили в его сознании. Но, открыв глаза, Ульрих не обнаружил ни кисельных брег, ни молочных рек, где бы он смог напиться всем этим удовольствием и наслаждением, которые виделись ему в образах, наполнявших голову — перед ним сидел всё тот же его взрослый двойник, заинтересованно и изучающе смотря на него, словно пытаясь прочитать его эмоции от его первого трипа. Внезапно, маленький Ларс, в очередном приливе адреналина, подсел ближе к мужчине, начиная в открытую пялиться на него в ответ. — Что, думаешь, я уже ничего не соображаю, а? Что я такой мелкий, а уже наркоман, да-а? — слова, на удивление, с лёгкостью слетали с его языка, не нагружая его голову какими-то раздумьями о том, что он скажет что-то неверно или неправильно — его речью словно руководило нечто свыше, слышать свой голос стало абсолютно непривычно, он казался каким-то чужеродным, не его собственным. В ответ Ларс получил лишь тихий смешок, отчего сам улыбнулся, видя, что его поведение забавляет старшего, и снова руку на плечо, которая теперь казалась какой-то неестественно тяжёлой, а ещё очень значимой, словно она — единственная, что ещё существует кроме них двоих в этом мире. Он положил свою ладонь поверх неё, словно проверяя свои догадки, словно пытаясь понять — а не игры ли это всё его разума, не обман ли, вызванный его сознанием под влиянием наркотика? Но нет — под пальцами он ощутил тёплую человеческую плоть, и несказанно обрадовался этому, чувствуя, что он не один, что рядом с ним — живой человек, который прямо сейчас сможет разделить с ним его эмоции… Или неживой? Ульрих сконцентрировал взгляд на своём двойнике, позволяя фону сзади расплыться, и он отчётливо поймал взгляд зелёных глаз, завидел знакомый нос, губы, щёки — нет, он вполне настоящий, дышащий. Положив вторую руку ему на грудь, тот опять удостоверился в своих мыслях, почувствовав, как та равномерно вздымается и опускается. Парень впервые обратил внимание на короткие каштановые волоски на груди старшего, которые довольно симпатично завивались, теперь принимаясь рассматривать и щупать их, проводить по ним пальцами, думая о том, что они добавляют ему какой-то мужественности, делают его красивее и в какой-то мере сексуальнее, он даже сам себе начал хотеть такие. — Какой ты… то есть я, волосатый… — задумчиво изрёк тот, учёно выпятив нижнюю губу и качнув головой. — Нравится? — лукаво улыбнувшись, спросил взрослый Ульрих. Но ответа на свой вопрос не получил — младший Ларс вновь зацепился за кое-что взглядом, придвигаясь ближе, сидя уже чуть ли не вплотную к двойнику. В этот раз его вниманием овладело маленькое золотое колечко в левом соске мужчины, которое заманчиво сверкало и бликовало от света, так и маня дотронуться и пощупать его, словно запретный плод. Парень поддался, протягивая трясущиеся пальцы к ювелирному изделию, трогая его, рассматривая, и к нему в голову пришла занятная мысль, которую он тут же решил озвучить старшему. — Слушай, а может ты мне тоже сосок проколешь, а? — Ларс улыбнулся, видя, как старший начал хохотать, и, не поняв причину его смеха, смело продолжил, — только давай правый. Типа, ты будешь с проколотым левым, а я с правым, а? Круто же. Сейчас, я даже знаю, где у нас иголки тут лежали, ща найду… — Успокойся, парень, — сдерживая откровенный ржач, взрослый Ульрих схватил вскочившего с кровати подростка, который уже готов был убежать в ванную, вернее, её подобие, так как то, для чего предназначалась эта комната её здесь явно никто использовал, держа его за руку и за плечо, не желая вставать, и рывком дёрнул парнишку на себя, чтобы тот сел обратно, не отпуская его, — ничего я прокалывать тебе не буду, я что, похож на мастера пирсинга? Поврежу тебе там ещё чего-нибудь… — Скучный ты... — протянул тот, обиженно отвернувшись, однако через пару секунд он быстро повернулся обратно, начиная приставать к своему двойнику вновь, только теперь ещё активнее. — А вот так приятно? А каково это вообще? — одну руку он положил старшему на плечо, а второй всё никак не отставал от этого дурацкого колечка, теперь легонько дёргая его, смотря на лицо мужчины напротив и пытаясь понять, что он чувствует. — Ну типа, — он не мог дословно объяснить младшему ощущения, получаемые от таких действий, кроме как дать почувствовать ему самому, однако эту затею тут же откинул, не намереваясь заниматься тут чем-то похабным с младшим вновь, вспоминая их печальный опыт. Будучи отвлечённым мыслями, старший Ульрих совершенно забылся и, вернувшись в реальность, был застан врасплох: парень переключился с его соска на лицо, трогая щеки и подбородок, вероятно, пытаясь прощупать щетину. — Ты какой-то колючий… — Ларс уже давно перестал отвечать за свою речь и тем более за поступки, позволяя себе действовать интуитивно, непредумышленно, так, как ему вздумается, забыв о предрассудках и каких-то страхах. Теперь он догадался подключить обе руки, одной гладя кожу на щеке и лбу, а второй щупая нос и брови. — А почему ты постригся? — неожиданно выдал подросток, начиная гладить и ощупывать теперь волосы, подняв голову. — Потому что у Джеймса жена с короткими волосами ходит, — усмехнулся взрослый Ульрих, видя, как его клон резко встрепенулся, вскинул брови и убрал руку с его щеки на свои густые волосы, проводя ладонью по всей их длине. — Да шучу я. Ну, как бы тебе это сказать… Вырастешь, узнаешь, короче. — М-м-м… — младший отчего-то вдруг заулыбался, довольно смотря в глаза двойнику, ловя на себе несколько вопросительный взгляд. — Знаешь что, Ларс… Ты такой хороший, такой добрый… — подросток положил одну руку ему на шею, — не то, что Джеймс, который постоянно посылает, — потом вторую, — или бьёт, — а затем обнял его, прильнув щекой к рельефному плечу. Старший не стал его отталкивать, надеясь, что тот не начнёт распускать руки. Но какой это Ульрих, если он не будет лезть в трусы? Поэтому через секунду он уже держал руку, которая неожиданно оказалась возле резинки его боксёров, и он хмыкнул, покачав головой, явно ожидая подобной выходки от младшей версии себя. Ларс же недоумевающе поднял голову, вопросительно смотря на двойника, явно не понимая, отчего тот сопротивляется. — Ла-арс, — протянул старший со слышимым укором в голосе. В этот момент ему вспомнилось, как ровно так же на него, пьяного, обдолбанного, а то и всё сразу, уставился Джеймс, когда он к тому полез со своими приставаниями. Он совершенно так же смотрел, так же снисходительно, но и в это же время с осуждением к нему обращался, вроде бы и находя нечто смешное в его импульсивном, ещё более безрассудном от наркотика поведении, но и ровно столько, даже больше пытаясь таким образом оттолкнуть его от себя, поняв серьезность всех намерений. Вовремя замеченная рука двойника обладала более нежной кожей, чем его собственная, и волоски на ней росли совсем тоненькие, едва начинающие темнеть — даже она давала Ларсу ощущение физического превосходства над юным, ещё хрупким и худым телом двойника, некое чувство власти над подростком, с точностью до наоборот похожее на то, что было у них с Джеймсом, когда он, невысокий и наделённый далеко не атлетической фигурой, бесстрашно лез к большому и сильному Хэту. Только вот Ульрих сам не ощущал себя на месте Джеймса — всё тщательнее разглядывая младшего, он понимал, что просто смотрит на себя со стороны, словно в зеркале, причем в самом прямом смысле. Он ведь сам и был такой — любознательный, готовый пойти на риск, порой и бесстрашный. Наверное, двигала младшим больше эта особенность его характера, чем простое человеческое доверие, ведь Ульрих сам редко кому доверял, а человеку, чуть его не забившему до потери пульса, не стал бы и подавно. Впрочем, к подобному взгляду на жизнь взрослый Ларс пришёл лишь к годам тридцати в лихие девяностые, ну а Ларс семнадцатилетний и в самом деле мог проникнуться к нему доверием в силу возраста, да и больше от того, как старший сам расположил себя к нему. И всё, конечно, было хорошо — доверяет и ладно, может при желании предложить тому провести время вместе, поделиться парочкой секретов, какие он ещё не разболтал, устроить хотя бы на кухне этой лачуге более-менее комфортную атмосферу, заварить чай из пакетиков и купить в магазине готовый пирог и посидеть вдвоём, но нет, для Ульриха, тем более обдолбанного и настроенного на что-то жаркое, это конечно было скукой смертной, и гораздо интереснее тому было лезть в трусы к старшему, будто бы произошедшее между ними двумя ему лишь во сне приснилось, а в жизни, вот, всё впереди… — Совсем страх потерял? — звучало это не как угроза, просто сказать мог Ульрих либо так, либо ещё проще: «чё, ебанутый?», вот и выбрал более приличный вариант. — Ларс, куда ты… — старший не успел договорить, как его двойник, не дождавшись разрешения на подобное, снова полез уже другой рукой, которая так же оказалась вовремя перехваченной на опасно близком расстоянии, — Ульрих, блять! — вспылил старший. Ему хотелось ещё добавить, мол, думаешь, я тебя не хочу, но он сдержался от столь необдуманной пылко брошенной фразой, испугавшись и ей напугать уверенного и возбужденного, но все ещё неопытного Ларса. Да, тогда он и см малость переусердствовал, но вот и это отменяло факта, что младший был попросту не готов — Ты что, не помнишь, как тогда всё закончилось? Когда вторую руку так же бесцеремонно схватили и сжали, младший поджал губы, будучи готов хоть зубами стянуть трусы со своего клона, однако делать этого не стал, насторожившись угрозы в голосе старшего. Что он говорил — одному Богу известно — Ларс уже давно не слушал, прокручивая в голове различные сюжеты, которые его опьянённый наркотиком мозг сумел выдумать, заставляя Ульриха войти в раж и начать домогаться до своего двойника. Страх в мальчишке словно испарился, и его место заняли теперь интерес и потребность, вызванные чудо-порошком. — Я наебал тебя, — подросток улыбнулся во все зубы, надеясь, что взрослый Ларс поведётся, однако тот поднял брови и хохотнул, явно понимая, что парня разнесло в конец. — Мне на самом деле не было больно, я в роль вжился просто, так что предлагаю прямо сейчас продолж- — Ага-ага, а ещё Джеймс мечтает тебя трахнуть, — его руки всё ещё никто не собирался отпускать, отчего младший несильно потряс ими, сжимая и разжимая пальцы в кулаки, и, видя, что свободы ему, походу, больше не видать, боднул лбом своего двойника, не в силах сидеть на месте и мириться с тем, что его держат сейчас, как маленького ребёнка, который потянулся за шоколадкой на верхнюю полку перед обедом. После такой махинации мужчине стало немного неудобно находится в положении, в котором он был: руки выгнуты и скрещены, чтобы можно было удержать своего непоследливого двойника, который жался к нему всем телом, поэтому он на мгновение отпустил его, чтобы потом вновь задержать, но не успел выполнить свою задумку — младший Ларс тут же обнял его за шею, прильнув своими губами к его, начиная пошло и неловко целовать его, неумело смакуя каждый поцелуй так, что чмокающие звуки заполняли всю комнату. Он решил притормозить и не распускать руки пока что, замком сцепив их на чужом затылке, ведь он примерно представлял, о чём думает его копия — о том, что ещё раз подвергать мальчишку каким-то сексуальным опытам не стоит, пусть уж лучше реально лишится девственности с какой-нибудь девчонкой, а не с тридцатилетним мужиком. Но младший так не считал, видя, что старший всё же отвечал ему, пускай и не так страстно, как в первые их поцелуи, поэтому, набравшись смелости, разорвал поцелуй и быстро забрался на кровать, сначала просто садясь на колени, пошло улыбаясь и с намёком смотря на старшего, а затем и вовсе ложась на спину, приподнимаясь на локтях и, встречая безэмоциональный взгляд своего двойника, подманивая его пальцем и облизывая губы. — Да ладно тебе… давай ещё раз, а? — ему показалось, что в глазах старшего на секунду пронеслось что-то вроде сомнения или нерешительности, отчего он чувствовал, будто ещё чуть-чуть и он, наконец, уломает свою копию на то, чего так желал его мозг и ещё один орган пониже. — Без всех этих штук, конечно… Просто потрахаемся, а? — младший положил руку сначала на пах, немного поводив ей по члену, сквозь хлопковую ткань, а затем провёл ей выше, кончиками пальцев касаясь собственного живота, обводя соски и косточки на груди. — Вот скажи, давно ты трахал семнадцатилетнего подростка? Наверняка устал уже от всех этих накрашенных шлюховатых фанаток и своей жены… Ну дава-ай, не ломайся ты, бля… — его ладонь вновь оказалась на промежности, он прикусил губу, не разрывая зрительного контакта со старшим, всем взглядом умоляя и в то же время словно заколдовывая его, чтобы он прямо сейчас поднял свой зад и, наконец, трахнул Ульриха. — Меня, может, и моя жена устраивает, — хмыкнул старший, с трудом отводя взгляд от творящего непристойности Ларса. Младший так и сяк его пытался совратить, что только не делал в попытках заполучить его внимание — даже перед Джеймсом он бы вряд ли так изголялся, как перед ним сейчас. Сколько абсолютно тщетных попыток смотреть куда-либо ещё Ульрих не предпринимал, взгляд его беспокойно блуждал с потолка, грязного и давно нуждающегося в побелке, то на стены, все в пятнах от алкоголя и соусов из фастфуда, то на пол, измазанного в том же, да ещё и в крошках тараканам на закуску, то на самих тараканов, изредка бегающих по углам и заставляющих испытывающего неприязнь к насекомым Ларса брезгливо морщиться, но так и не задерживался ни на чём из этой ерунды и всё возвращался обратно к Ларсу, на кого смотреть было приятнее, чем на всё остальное вместе взятое, и который старательно делал всё так, чтобы именно этого и добиться. Не считая трусов, надетых младшим будто бы чтобы соблазнять, а не скрывать самое сокровенное, Ларс сидел полностью голый, и его тело не могло не казаться старшему привлекательным и манящим, пускай и нарциссизмом Ларс не страдал, и к пидорасам себя тоже не причислял. — Ладно, ты тоже ничего, — бросил он в сторону младшего, с удивлением осознавая, что находился он к нему куда ближе, чем парой минут раньше, а всё из-за того, что он сам увлёкся, из-за действия наркоты слишком пристально разглядывая его ноги. Смотрел он на них действительно очень заинтересованно, разглядывая поры на коже и едва заметные шрамы от полученных в детстве ранок, смотрел с каким-то желанием, и внезапно оно вдруг взяло да материализовалось, ведь буквально в ту же секунду Ларс почувствовал прикосновение к своим трусам, а так как руками младший трогал пока что лишь своё тело, что-то там пытаясь такое соблазнительное этими движениями выразить, то легко было догадаться, что это касание было сделано именно ступнёй, практически идентичной той, какой обладал сам Ульрих. А самым плохим в этой ситуации было то количество фетишей, которыми обладал старший — пускай порой связанные с ними просьбы удивляли группис, сам Ларс не видел в этом ничего зазорного, что сейчас и оказалось ему совсем не под руку. Конечно же, в данном случае его больше привлекали аккуратные ножки фанаток, а не здоровенные ступни Хэта, все в мозолях от неудобной обуви и зачастую немытые из-за привычки этого же Хэта перед концертами лезть сапогами, а по пьяни и вовсе босиком в откуда-то добытый лоток с грязью, но вот если сравнивать младшего Ларса и его ноги с этими двумя разновидностями объектов для фетиша (в случае с Джеймсом возбуждала Ларса не какая-то часть его тела, а просто сам Хэт в целом), то скорее его не сильно большие, наконец-то отмытые в его же ванной ноги относились к первому типу, что означало, что и от них можно было возбуждаться. От них, да и от самого Ларса в целом — чистого, красивого, ещё и умудрившегося всё на себе побрить, оставив лишь два-три волоска в спешке, которые внимательный после дозы старший вскоре заметил, потратив на это время, за которое хитрый младший и успел к нему приблизиться и возобновить свои приставания. — Ну всё, с меня хватит, — Ульрих сам накинулся на двойника, поддаваясь давно преследующему его соблазну. Белые трусы младшего, с резинкой которых тот только недавно игрался пальцами, дразня и искушая старшего, оказались в эту же секунду с него стянуты. Младший улыбнулся, чуть ли не в ладоши захлопал от такой радости, а затем удивлённо наклонил голову вниз, наблюдая за тем, как Ларс взял в руки его член, несколько раз провёл ладонью от головки до основания, затем вдруг совсем нагнул свою голову (младший в этот момент игриво тронул его торчащие кверху каштановые волосы и без того все взлохмаченные усилиями его не находящих покоя рук), и обвёл губами его половой орган, несколько раз заглатывая тот до самых яиц и после выпуская из своего рта обратно, чувствуя, как твёрдая горячая плоть давит на стенки горла. Впрочем, удовольствие длилось недолго, и младший не то, что кончить не успел, так даже и толком не понял, что сейчас было — даже и минуты не прошло, как Ларс с трудом отстранился от двойника, и вскочил с кровати обратно к своей сумке. Со стороны могло показаться, что мужчина собрался уходить, но нет, спустя пару секунд тот залез обратно примерно с тем же арсеналом, каким и вооружился ранее, чрезвычайно перепугав этим неопытного мальчишку. Теперь же Ларс уже должен знать, с чем будет иметь дело — так думал старший, по второму разу закрепляя руки Ларса к изголовью кровати. — Ты же обещал — без этих твоих штук, — двойник разом напрягся, встрепенулся и подёргал привязанной левой рукой, с возмущением смотря на старшего своими большущими глазами как у кошки, ну почти как у кошки, ведь у кошек зрачки вертикальные, а не на всю радужку каждый, — эй! — когда Ларс нагнулся к нему, чтобы привязать вторую руку, младший умело вырвал её из хватки старшего и отвесил ему звучный щелбан по лбу, — отпусти меня! Мы же договаривались! — обиженно бросил в его сторону младший, пытаясь выпутаться. — Ты уж меня извини, Ларс, — Ульрих не мог не заметить, как тут же заволновался лежащий на кровати подросток, — с тобой иначе никак — слишком много от тебя самодеятельности, — мужчина убедительно посмотрел на своего младшего двойника, убрал закрывающую его глаза чёлку и ласково поцеловал в лоб, — ты только не бойся, хорошо? Каждое из тоненьких запястий старший целовал и слегка прикусывал зубами в возбуждении, но от своего дела не отвлекался, проверяя, не тугими ли были узелки и не причиняли ли они дискомфорт маленькому Ларсу, и вскоре тот был способен двигать лишь ногами, одна из которых уже была привязана, а со второй Ульрих медлил, воплощая в жизнь свои фантазии. Каждый из аккуратных пальчиков двойника старший сначала брал в рот, посасывал, водил языком по всей длины ступни, присасывался губами к пятке младшего и лишь потом решился всё-таки привязать и эту ногу, вдоволь наигравшись. — Будешь угорать, я тебе врежу, мазафакер, — пригрозил старший, поднимая голову, чтобы встретиться взглядом с пунцовым лицом Ларса, — тебя вообще ничего не должно смущать, извращенец, — Ульрих с гордостью посмотрел на результат своей работы, ведь был для этой гордости повод, так как теперь младший был снова надёжно зафиксирован и не мог лишний раз дотронуться до него своими шаловливыми руками и прочими конечностями. — Ну и че ты расселся? — Ларс приоткрыл глаза, явно недовольный тем, что больше тепла чужого тела на своем он не чувствовал, а видел лишь гордый взгляд, которым оценивали его обнажённую натуру, и немного двинул коленкой, надеясь ей задеть своего двойника, за что уже через мгновение ее грубо схватили, возвращая обратно, и, не ослабляя хватки, старший провел ладонью вдоль всего бедра, чем вызвал на лице парня улыбку. — Я, если что, не от прикосновений и веревок надеялся сегодня кончить… Нет, если ты не против конечно, то почему нет, но разве тебе самому нормально будет? Если ты хочешь, я м- Ай! Очевидно, внимания к своему телу хотелось слишком сильно, словно это была какая-то зависимость, поэтому Ульрих, не в силах придумать, куда деть энергию, через край лившуюся из его худощавого тела, решил, что наилучшим решением хоть как-нибудь управлять этой ситуацией будет начать беспрестанно говорить, за что ему даровали щипок в лодыжку, не слишком больной, чтобы Ларс обиделся, но и не слишком безобидный, чтобы ему не было больно, и он откинул эту идею подальше, принимаясь молча пялиться на двойника. Пока он был занят болтовней, он совсем пропустил момент, когда в руках старшего вновь оказалась та маленькая злополучная бутылочка. Парень тут же как-то притих, не находя в себе смелости говорить что-либо, словно он оказался в той же ситуации, что и пару часов назад. Ульрих, который уже успел отрыть прозрачную крышечку и отложить ее, снова вылив на руки теплую густую массу, немного играясь с ней и позволяя всем пальцам правой руки вскоре быть полностью испачканными, видно, заметил это, тут же принимаясь исправлять ситуацию и успокаивать младшего. — Не бойся… — тихо прошептал его двойник, поднимаясь, чтобы оказаться сверху, нависнув над ним, поначалу угрожающе, но затем, когда права рука, полностью покрытая смазкой, прошлась от его бедра до плеч, очертив ребра и задев сосок, Ларс тут же изменил свое мнение, выгибаясь навстречу и запрокидывая голову назад, открывая доступ к своей шее, чем взрослый Ульрих тут же решил воспользоваться, присосавшись к нежной коже. К правой руке, которая вовсю гладила тело подростка и оставляла за собой мокрые следы, из-за чего парень был уже весь наполовину в лубриканте, присоединилась левая, которая бесстыдно начала ласкать член Ларса. Непривыкший же к столь активному вниманию к своему телу и ласкам, Ульрих застонал, когда теплая, но сухая ладонь прошлась вдоль всего его органа, размазывая выступившую смазку. Он мог с уверенностью сказать, что уже был готов кончить и не собирался говорить об этом старшему, надеясь все закончить так и, после того, как он это поймет, недоуменно похлопать ресницами и сделать вид мол «ну, что сделано, то сделано», однако его двойник, видимо, точно имел какие-то сверхспособности, раз смог так вовремя отдернуть руку. Старший оторвался от его шеи, на несколько секунд приподнимаясь, чтобы, кажется, перевести дыхание, и посмотрел в глаза подростку, жалобно смотревшего на него, а затем прильнул к его губам. Младший заскулил, прямо в поцелуй, поняв, что дрочить ему больше сегодня не будут, и он обрадовался, когда старший убрал правую руку с его плеча и потянулся ей куда-то вниз, правда и тут же обломался, когда вместо прикосновения к своему органу он ощутил, как к его входу прикоснулись два мокрых пальца, смазывая его. — Точно готов? — мужчина отпрянул от рта подростка, вытирая слюну с его подбородка большим пальцем, смотря ему в глаза. Ларс же совершенно не знал, как реагировать — все смешалось в нём настолько, что это вряд ли походило на обычное безумие: и сомнение, и возбуждение, и страх, и желание, а вишенкой на торте стал наркотик, который стимулировал все эти эмоции давить на мозг бедного парня раз в десять сильнее. Он в безмолвии уставился в ответ на двойника и поджал губы, не зная, соглашаться или нет — старший же замер, не шевеля пальцами и в целом телом, чтобы не спугнуть или не усилить ненароком и без того вновь растущий страх подростка. В итоге он тихо вздохнул и вновь накрыл блестящие от слюны пухлые губы поцелуем, левой рукой обнимая его за шею. Пальцами правой же руки он аккуратно пошевелил, вызывая на теле парня волну мурашек, и осторожно протолкнул их внутрь, принимаясь растягивать подростка. Тот вновь сжался, так как чувствовать в себе инородный объект было ну слишком непривычно, и никак не мог расслабиться, не в силах сосредоточиться на чём-то другом, например, на чужих руках, активно поглаживающих его тело, даже они не давали особого результата — Ларс просто не мог отвлечься. Мужчине вновь пришлось отпрянуть, беря в руки смазку, вновь выливая немного на свою ладонь, откладывая бутылочку, и в этот раз стараясь нанести ее как можно больше, и по назначению, а не обмазывая ею своего двойника. — Так лучше… — несмело произнёс Ульрих, когда два пальца вновь оказались внутри его тела. Смазки стало куда больше, отчего неприятные ощущения растягивания и трения стало гораздо проще переносить, да и его клон ну уж как-то слишком активно стал ласкать его, языком облизывая все, что только возможно — его пупок, соски, чуть реже — член, однако старший больше дразнил его, особо не задерживая свое внимание на нем. Вскоре, Ларс полностью расслабился, и когда его двойник немного пошевелил двумя пальцами, тот даже не напрягся, стараясь сконцентрироваться на большой руке на его бедре и на мокром языке, облизывающем его левый сосок. В один момент ему стало хорошо от всей этой ситуации — его вот так гладят, позволяют получать массу удовольствия, делают все, чтобы ему было комфортно, что он уже и стал забывать, насколько без этого всё так убого, и что, скорее всего, весь матрас сегодня будет запачкан ими двумя, а Ульриху будут предъявлены позже все обвинения, как единственному, кто был в комнате этой ночью. Но ему было глубоко плевать, особенно сейчас, когда старший Ульрих не прекращал целовать все его тело, медленно проталкивая пальцы все дальше, аккуратно, чтобы ненароком не сделать подростку неприятно, а то и больно, что как никогда радовало его самого и заставляло чувствовать к своему двойнику такую благодарность и признательность, что ему резко захотелось расцеловать его, сделать в ответ приятно, но он не мог, потому что он был ограничен в движении, да и голова старшего находилась, к сожалению, далеко, поэтому ему не оставалось ничего, кроме как полностью отдаться рукам своего двойника, в каком-то блаженном упоении запрокинуть голову и наслаждаться каждым новым мокрым поцелуям на собственном теле. Старшему Ларсу совсем не хотелось прерывать наконец-то настигнутое младшим состояние покоя и наслаждения, но он понимал, что необходимо было двигаться дальше, да и сейчас жадный до новых ощущений малец вот-вот привыкнет к тому, что он с ним вытворял сейчас и рано или поздно сам запросит большего, поэтому мужчина медленно вытащил два пальца, чтобы на этот раз добавить к ним третий. Ларса тут же словно ведром ледяной воды окатили, он ойкнул, поморщился, нежеланно расставаясь с окутавшими его приятными ощущениями, недовольно посматривая на своего двойника, кого недавно он одаривал такими взглядами, каких не удостаивался даже голый Джеймс в душевой. Тут же обо всём догадавшись, Ларс приподнялся, сочувственно посмотрел на своего двойника и снова поцеловал его, успокаивая и утешая, пытаясь таким образом отвлечь от новообретенного дискомфорта. Младший Ульрих тяжело задышал, попытался закусить собственную губу сквозь поцелуй, всё сопротивляясь навязчивой боли, и даже все прикосновения старшего к его вновь напряжённому телу помогали мало. — Тебя что-то не устраивает? — старший отстранился от губ двойника и изучающе посмотрел в его то и дело жмурящиеся глаза. Ларс был терпеливым и понимающим, но сегодня он уже едва сдерживался, чтобы войти в это симпатичное тело, овладеть им до конца и полностью, отнюдь не из-за того, что это тело являлось, по сути, его собственным, но в прошлом — нет, это если бы оказывало какую-то реакцию на возбуждение Ларса, то разве что тормозящую, а влекли мужчину эти стоны младшего, его искренние, совсем не наигранные вздрагивания и движения бровями то от боли, то от удовольствия, его чувства и эмоции, и влекли они так сильно, что тот уже был готов наплевать на всё, заткнуть рот Ларсу новым поцелуем и жёстко, беспощадно его выебать, чтобы тот на следующей репетиции под стул подушку подкладывал, и чтоб пацаны из группы дразнили его весь день за странную походку. — Да всё хорошо, — разом прочуяв, что его двойник начинал сердиться, младший немного занервничал, снова вздрогнул от ни на секунду не покидавшей его боли от трёх пальцев внутри его узкого входа, — правда, всё остальное мне нравится гораздо больше, чем это, — что-что, а себя в обиду Ларс не давал, и когда от него это требовалось, всегда был максимально честен и говорил прямо, не виляя и не ходя кругами вокруг истины. — Это ты пока что так думаешь, — задумчиво ответил старший, очерчивая пальцем ровную линию по его бедру. Конечно же, сейчас младший испытывал только боль и дискомфорт от чего-то постороннего внутри себя, ведь та самая чувствительная точка внутри него ещё была пока что не затронута и, естественно, никакими нервными импульсами не могла заявить о себе, — потерпи немного, — Ульрих старался говорить добрее, забыв на время о своём нарастающем желании, — скоро тебе всё понравится, — пообещал он, снова накрывая своими губами мягкие губы двойника. Новая порция смазки вязкой струёй полилась на правую руку Ларса, медленно и неспешно он протолкнул пальцы ещё глубже, слегка насмешливо поглядывая на выражение удивления на личике младшего, будто бы спрашивающего: «Это, что, ещё не всё?» Он ведь наверняка думал, что на этом этапе всё, если уж не все, то хотя бы половина его мучений окончена, а тут пальцы вошли ещё глубже, и чувствовать их внутри себя стало ещё более непривычно и неудобно. А затем Ульрих слегка согнул их, будто бы на какую-то кнопку нажав и всё, удивление и страх в зелёных глазах младшего сначала сменились на пришедшее с непривычки недоумение; не понимая, что с ним творилось, Ларс вскинул головой, судорожно вздохнул, после третьего толчка слабо вскрикнул, а когда движения стали ритмичными и совсем не резкими, тихо застонал в такт, прикрывая глаза. А старший знал, что так и будет — он-то в этих делах был редкостным умельцем; никогда он не забудет это джеймсово «Фрэн, дорогая, продолжай», когда он решил при помощи впоследствии подаренной фанату барабанной палочки позабавиться с пьяным в стельку Хэтом, такими вещами поистине стоило гордиться, что Ларс и делал. А вот у младшего пока такая минута славы ещё не наступила, и тот мог лишь лежать под старшим и постанывать да ещё подаваться тазом навстречу его пальцам, скорее всего даже не осознавая, что он делал. Он даже завидовал двойнику — ему-то это приносило кайф лишь платонический, а хотелось настоящего, чтоб с контактом, горячим и тесным во всех понятиях. Решив, что младший уже был к этому контакту тоже готов, Ульрих вынул пальцы, поставил обе руки по бокам от привязанного к кровати парня, снова заглядывая ему в глаза. — Ты ведь это сейчас сделаешь? — тут же всё понял Ларс. С трудом сфокусировав взгляд, младший неуверенно облизнул губы, прося, наверное, чтобы старший опять его поцеловал, приласкал, прогоняя страх. Посмотрев зачем-то вправо, он увидел руку старшего совсем близко от его собственной, преодолевая сопротивление ремней подёргал кое-как кистью, умудрился ухватиться за забинтованный палец мужчины, на что тот в ответ тут же подвинул руку поближе, чтобы Ларс смог взяться за неё и держать, не отпуская, словно бы он был совсем маленьким на приёме у врача, а старший, как когда-то его мать, держал его так, пока у него кровь из пальца брали. Руку старшего несильно дёрнули, и двумя пальцами Ларс попытался стянуть один из бинтов у основания ладони — терпеть оба Ульриха явно долго не любили, а младший, так совсем пытливый и жаждущий всего и сразу, к романтическому моменту отнёсся скептически, посчитав сейчас его совершенно ненужным и вгоняющим в смертную скуку промедлением. — Давай уже, не томи, — младший бы обязательно добавил ещё слово, а то и десять, но уже становящийся привычным звук льющейся смазки тут же заставил Ларса замолчать и крепче вцепиться в руку своего двойника. С немалым интересом младший глядел на то, как старший старательно покрывал свой член лубрикантом — на этот раз Ларс смотрел на всё это не с ужасом и не в панике, а завороженно и в предвкушении, между делом запоминая, как это делалось, чтобы потом рассказать обо всём Джеймсу, чьи познания насчёт всей этой темы ограничивались лаконичным «жопа нужна, чтобы срать» — мало ли что, вдруг и между ними двумя тоже до такого дойдёт, кто знает? А пока он всё это тщательно обдумывал да прокручивал в мыслях, старший уже успел пристроиться поудобнее, напоследок снова поцеловать Ларса в губы, старательно обводя языком каждую из них. Сильно затягивать с этим мужчина не стал, ведь понимал, что сейчас ничего не сможет отвлечь маленького Ларса, чьё одурманенное наркотиком сознание превращало проносящиеся секунды в минуты, чьё тело едва ли не трясло в нетерпении и ожидании, когда же «это» наконец произойдёт. Ни одна минута промедления больше не была допустимой — убедившись, что младший в самом деле был к этому готов, Ульрих умело приставил член к щедро покрытому смазкой входу, сжал сильнее тут же крепче схватившую его руку двойника и медленно и неспешно, но решительно и беспощадно вошёл внутрь, прямо до самого конца, пока не коснулся бёдер младшего собственными. На пальцах младшего аж ногти побелели, и старший не сомневался, что его руку утром обязательно украсят несколько синяков, оставленных Ульрихом, за что, конечно же, винить того Ларс совсем не собирался — понимал же, что нелегко сейчас пацану, в такой-то момент. А затем комнату разразил громкий вскрик. Старший даже вздрогнул, чуть ли не хватаясь за сердце по инерции, однако если кому и стоило побеспокоиться о своём здоровье, так это только младшему Ларсу — парень зажмурился, сводя брови и скривив губы, явно не в силах совладать с болью. Мужчина замер, с искренним сожалением в глазах смотря на то, как морщится подросток под ним, но наклониться и начать вновь ласкать его не решился — слишком был велик шанс того, что он обычным движением мог причинить неописуемое количество неприятных ощущений своему двойнику, поэтому он лишь аккуратно поглаживал его бедро, заботливо глядя в его глаза. Возбуждение и удовольствие отошли на второй план, первым делом его беспокоило состояние младшего, а не собственное удовлетворение, поэтому он напрягся как мог, чтобы держать свой отравленный мозг в сознании, не давая вытворить чего дурного. Ларс же застыл, боясь шевелиться, боясь дышать. Он чувствовал себя, словно карточный домик — дотронься, и рассыпется, собирай потом заново. Сколько времени прошло так — минута, две, пять — он не мог сказать, он просто неподвижно лежал, зажмурив глаза, надеясь на то, что небеса снизойдут на него и даруют ему нечувствительность к боли. — Давай… — совсем подавленно выдал он, всё еще не открывая глаз, малость привыкнув к новым ощущениям. Однако его нарастающее спокойствие тут же рухнуло, стоило только старшему пошевелиться — парень напрягся и сжался, зашипев, нещадно впиваясь пальцами в руку двойника, который тот, неведомо как, все еще продолжал держать. Смазки и так было невмоготу много — лить ещё было бессмысленно, старший чувствовал себя крайне некомфортно, не в силах помочь своему двойнику — облегчить его боль он никак не мог, утешить, как-то обнять особо тоже — одной рукой он держал его руку, а второй гладил, наклониться к нему тем более не предоставлялось возможным. Выйти он не мог решиться — так проще не будет, парню все равно терпеть потом это все заново, поэтому проще и лучше будет просто подождать, пускай хоть час, пока его тело привыкнет. — Если хочешь, можем остановиться, — слова звучали крайне громко и неестественно, учитывая, как было тихо у них в комнате — лишь громкое сбивчивое дыхание Ларса да трение руки о бедро или живот, когда старший гладил его, нарушали гробовую тишину, что придавало всей ситуации какой-то сокровенности, будто им и не нужно было общаться, чтобы понимать друг друга, испытывать одинаковые эмоции и думать об одном и том же. — Если тебе совсем невмоготу… — Нет, все хорошо. Двигайся, — Ульрих не сказал бы, что всё хорошо. Поэтому и шевелиться не стал, продолжая гладить двойника. Со временем Ларс немного успокоился, его лицо стало более расслабленным, морщинка между бровями пропала, он даже глаза приоткрыл, не решаясь, правда, смотреть в глаза клону, поэтому просто отвёл взгляд. — Посмотри на меня, — принуждения в голосе старшего не было, он говорил совершенно с другой интонацией, с заботливой, мягкой, и когда Ларс всё же перевёл на него взгляд, тот покрепче взял его руку, вторую кладя ему на талию, и, не разрывая зрительного контакта, толкнулся вперёд, чувствуя, как его двойник вновь сжимается вокруг него. — Мне нужно, чтобы ты расслабился. Не напрягайся, — в ответ младший лишь поджал губы, словно хотел сказать ему что-то вроде «да пошёл ты, в тебя бы член вставили, я бы посмотрел, как ты бы расслабился», но промолчал, вновь закрывая глаза. Да уж, расслабиться тут было и вправду не то, чтобы легко — наркотик все ещё гулял в его крови, обостряя все чувства и ощущения, заставляя концентрироваться на чём-то одном, в данный момент, на боли. Но он старался, правда — глубоко дышал, думал о том, что когда боль уйдет ему будет приятно, что он получит удовольствие, просто сейчас нужно было немного потерпеть, а дальше все будет хорошо, и он не сжимался, стараясь и прикладывая все усилия, чтобы привыкнуть к медленным толчкам старшего. Они никуда не торопились, времени у них было достаточно, однако между ними чётко повисло ощущение, будто они вдвоем куда-то опаздывают, и они могут не успеть, если не ускорятся. Старшего начало несильно трясти от растущего возбуждения — как никак, а пошевелиться хотелось, хотелось толкнуться дальше, внутрь, хотелось начать беспрестанно целовать младшего и выбить из его один-единственный стон, хотелось уже хоть что-нибудь сделать, насладиться моментом, испытать то, что он потом вечность забыть не сможет, но он не мог. Ему было очень трудно держать себя в руках и не забивать на тот факт, что под ним малолетний подросток, у которого еще и обычного секса не было, не говоря уж о таком, но он терпел, старался изо всех сил, двигал бедрами настолько медленно, насколько это было возможно, насколько он мог, но это все просто сводило его с ума — этот жар, эта теснота, это тело под ним, этот взгляд, в котором читалось доверие и желание, это столь знакомое милое лицо… Ларс тихо заскулил, сморщив нос, когда старший вошёл слишком резко, но он начал понимать, что со временем дискомфорт стал утихать, и даже постепенно привык к ощущениям, пускай на это и ушло безумное количество времени. Парень рассеянно открыл глаза, хлопая ресницами, когда тепло чужой руки перестало греть его собственную, и заинтересованно посмотрел на старшего, который, перестав двигаться в нём, положил обе руки на талию парня, приподнимая и прижимая ближе к себе, что поначалу заставило его поджать губы от неприятных ощущений, но затем он понял, для чего это всё нужно было, и быстро переменился в лице, когда член внутри него, вновь полностью войдя, задел заветную точку, от которой волнами разлилось возбуждение. А затем ещё раз. И ещё. Неприятные ощущения от трения и растягивания, конечно, всё ещё оставались, но теперь к ним добавилось вязкое удовольствие, тепло окутывающее его с ног до головы, позволяющее расслабиться еще больше и в порыве наслаждения выгнуться, подаваясь вперёд, в большие, теплые руки своего двойника. Ларс бы не назвал сочетание неприятной боли и терпкого удовольствия прям таки приятным, но и это приносило ему немало положительных эмоций, что было в этой ситуации наилучшим исходом. Стало ещё лучше, когда он услышал звук плевка, и, не став открывать глаза, ощутил одну из ладоней на своём органе, и в момент с этим старший вновь вошёл под нужным углом — Ульрих не удержался и застонал, закидывая голову и выгнув позвоночник. — Так хорошо… — слова слетели с его губ со вздохом, что сделало его голос неестественно жалобным. Старший всё ещё не решался начать двигаться быстро, плавно входя и выходя из узкого тела подростка, изредка облизывая пересохшие губы и жадно пожирая глазами выгибающегося под ним Ларса, который творил, находясь словно в опьянении от растущего возбуждения, невесть что, всё сильнее и сильнее заводя своего двойника. Ему всегда было интересно, как он выглядел со стороны, когда занимался всякого рода непотребщиной, коей в его жизни было достаточно, и ни разу не наблюдал за этим, попросту не имея возможности. Попросить трахнуться перед зеркалом? Без проблем, вот только стоит оно либо не под тем ракурсом, под которым ему хотелось бы увидеть, либо слишком далеко. Записать на плёнку? Тоже неплохой вариант, который, однако, обломил Ульриху все надежды — свои стоны было слушать как-то по-идиотски глупо, даже стыдно, да и качество у их нынешних камер не самое лучшее. Другое дело, конечно, если ему нужен был не он сам, в этом случае любая камера подойдёт — установить ее в просторной гримёрке, в которой лежало кучу хлама, не являлось чем-то трудным, особенно когда права на эту комнатушку есть только у тебя и ещё троих человек, которые еще ни разу, к превеликому счастью, его трюки не замечали. Оттого он и был рад, вечерами перематывая кассеты, собственно снятые им, вернее, его камерой, пересматривая содержимое и наслаждаясь тем, что хоть где-то он может вдоволь насладиться красивым, рельефным телом Хэтфилда, наслушаться его стонов и нафантазировать еще кучу всякого. Однако ему хотелось немного другого — увидеть выражение лица, эмоции и, действия, и именно сейчас ему всё-таки предоставилась эта возможность, чему он был несказанно рад — жалко только, что той же камеры под рукой не было, он бы обязательно запечатлил этот момент. Старший даже отчасти завидовал, как бы это парадоксально не звучало, самому себе, за то что в молодости он был таким красивым, таким непорочным, искренним, и это чересчур возбуждало его. Не выдержав, он нагнулся, нависнув над младшим, жадно целуя его приоткрытые пересохшие губы, не переставая нарочито медленно и неторопливо, скорее дразня, дрочить ему и размеренно двигаться в нём же, думая о том, представляет ли младший сейчас сверху Джеймса, вместо него, или нет. Сам бы Ларс обязательно бы это сделал, но вот только чуть позже, когда этот всплеск всего подряд подутихнет, перестанет восприниматься незнакомым с подобными вещами организмом как огромный взрыв всевозможных ощущений, и когда уже станет попросту немного скучно и захочется чего-то нового, по второму разу прорезающего сознание яркостью и внезапностью. Впрочем, для таких вещей тут был он, а не присутствующий лишь в воображении Джеймс, и если младшему вдруг по какой-то причине происходящее наскучит, то старший обязательно как-то всё возьмёт да разнообразит, вон сколько штук у него в сумке лежит, и не всё ещё опробовали. Только вот по маленькому Ларсу совсем не было заметно, что тот скучал: подросток вскидывал своей лохматой головой, хватал губами воздух в перерывах между поцелуями, жадно засасывал уже покрасневшие от подобных усилий губы старшего, страстно постанывал и вздыхал и будто бы сам пытался ещё глубже насадиться на член двойника, который ещё недавно казался ему неимоверно большим и длинным после гораздо меньших по размеру пальцев старшего. Догадавшись, что от него было нужно, Ульрих совсем слегка ускорил темп, от чего, однако, дыхание младшего тут же сбилось, и тот снова в неконтролируемом спазме дёрнул сразу всеми четырьмя привязанными конечностями и запрокинул голову назад, стиснув зубы — наверняка в этот момент его сердце забилось быстрее, чем когда-либо раньше, а сам Ларс подумал, что потеряет сознание от переизбытка чувств. Не потерял, однако, а весьма быстро привык, подстроился, вновь задышал ровнее, опять вильнул бёдрами, словно бы опять что-то выпрашивая — значит, стоило ещё ускориться, и старший охотно принялся это исполнять, постепенно дойдя до того темпа, который больше всего нравился его весьма консервативной в сексуальных предпочтениях жене и, если судить по записям с камер, Джеймсу, самостоятельно решающему, как он будет трахать своих многочисленных фанаток. Шлепки тела о тело раздавались всё чаще — Ларсу казалось, что вместе с тем, как ускорял он свои движения бёдрами, ускорялось и всё вокруг него, мир превращался в неразличимую полосу ярких, наполненных жаром и страстью ощущений, и чтобы успеть прочувствовать каждое из них и случайно не слететь с этой полосы, необходимо было лишь продолжать в том же духе и дышать, старательно и живо хватать ртом новый кислород, и двигаться, ни на момент не останавливаясь. И если он, опытный и умелый любовник, хорошо знакомый и с сексом, и с кокаином и, конечно же, с прошлым собой, ощущал, что едва сдерживался, чтобы попросту не выпасть из этой насыщенной реальности, достигшей невероятно плотной, почти ядовитой концентрации, то что уж можно было сказать о младшем? А младший уже точно никак себя не контролировать не мог, кровать под ними двумя ходила ходуном от того, как извивался привязанный к ней парень, а когда старшему едва удалось разглядеть его лицо, то он увидел, что глаза у него из зелёных превратились в почти полностью чёрные, и за огроменными зрачками лишь совсем-совсем тонким краем зеленела радужка. А в этих счастливых, сейчас немного даже безумных глазах обдолбанного младшего отражались его собственные, уже совершенно такие же, и ни годы опыта, не внутренний стержень совсем уже не сдерживали старшего от того, чтобы не свалиться в ту же пучину бешеного экстаза, которая поглотила его двойника. — Джейми, родной, — слабо прошептал Ульрих сквозь собственные стоны и крики, закатывая глаза и издавая протяжный вопль, на этот раз уже не из-за боли, а потому что Ларс снова резко в него вошёл, ещё и снова дотронувшись до его невероятно чувствительного теперь члена, гордо упирающегося в промежность старшего, — ещё давай, хочу ещё, умоляю! — Джейми, значит? Прерываться старший совсем не хотел, да и не смог бы физически, понимая, что сейчас если он это сделает, то это будет подобно внезапной остановки на марафоне, когда число пройденных километров уже превышает десяток, а мгновенный тормоз всего и вся означает лишь неминуемую смерть уже успевшего разогнать до максимума все свои системы тела. Нет, остановка означает конец, означает грядущий сердечный приступ, укол адреналина в грудь им обоим и всё, момент будет утерян безвозвратно и никогда не повторится больше — понимая это, старший принялся лишь жёстче долбить невероятно узкое, но теперь уже податливое тело подростка, догадавшись, впрочем, убрать руку от его члена. Никто не из них не остановился, никто с этой метафизической скоростной трассы не сошел, не слетел с дымом и грохотом — слившиеся воедино сексуальный и наркотический трип продолжались дальше, разве что у младшего равновесие овладевшей его разумом смесью боли и удовольствия стояло под угрозой, шаталось и кренилось уже в сторону первого, в сторону, казалось, оставленной уже далеко позади боли. Ну и поделом ему — старший в это дело душу вложил и нечто большее, а ему в ответ что? «Джейми, давай ещё»? — Я пошутил, ублюдок, — хрипло и едва слышно бросил в ответ Ларс, снова морщась от новых резких толчков, морщась и на глазах привыкая, приспосабливаясь, находя и в этом удовольствие, стремительно возвращая свой внутренний баланс. У старшего чуть челюсть не отвисла от удивления, из-за наркотика ставшего таким же сильным, как и ощущения этого сладостного трения и манящего тепла вокруг своего органа — больно он недооценил мальца, у того вон, какой потенциал был, раз и в такой ситуации тот внезапно решил его взять да подколоть, — какой ты мне Джейми? — старший вновь положил руку на член задыхающегося, всего блестящего от пота, но продолжавшего говорить Ларса, и тот застонал громче, опять теряя контроль, — ты куда его лучше, просто бесконечно лучше, верь ты мне или нет… — Ах ты мой хороший, — тронутый признанием Ларс вдруг остановился, нервно усмехнулся раз, другой, а затем прикрыл рукой мокрое лицо, скрывая на глазах краснеющие щёки. Секундой спустя он спохватился, но было поздно — оргазм настиг старшего так резко и неожиданно, будто бы это ему тут было семнадцать, а не двойнику, и лишь когда его горячая сперма уже до краёв наполнила задницу совсем не ожидавшего подобного младшего, он силой вновь напрягся, оттолкнул на пару мгновений уже настигающую его истому и крепко обхватил ладонью член Ульриха, жёстко и быстро провёл рукой по всей его длине, а когда тот в его руке начал пульсировать, означая, что до оргазма оставались считанные моменты, уже позволил себе обесиленно рухнуть почти на младшего, пачкая свои бедра вскоре брызнувшей спермой Ларса. Старший лежал и теперь не мог пошевелить ни ногой ни рукой — прямо как его двойник, которого ещё и развязывать надо было — вот ведь невероятно сложная сейчас задача…